Спидбол

      

Мы рождены, чтобы терять.

Серый асфальт покрыт толстым слоем пыли, которая все больше уплотняется ближе к обочине. Серое небо над головой не оставляет надежд на то, что солнце сегодня все-таки пробьется и добавит красок в этот пасмурный день. Спешащие по своим делам люди, которые носят одно и то же, пользуются одинаковыми гаджетами, хвалят то, что принято хвалить, и люто ненавидят то, чему не дали шанса, повторяя за толпой, — эту серость предпочитают не замечать, боясь увидеть в ней себя же. Но даже вся эта серость блекнет на фоне сидящего на кривой скамейке у въезда на седьмую улицу Эмиля, который считает, что он не просто серый, он бесцветный. Горькая улыбка трогает его губы от этой мысли, ведь Маркуса Эстевеза зовут «безликим», а если бы Эмиль чего-то добился и поднялся наверх, то его бы звали обидным «бесцветный». Хотя Эмилю можно по этому поводу не беспокоиться — он никем не станет, его не заметят и так его не назовут. Он один будет знать об этом и будет ненавидеть это прозвище всеми фибрами души. Брайан Молко убивается в ушах, жалобно тянет что-то про то, что от гравитации не убежать, но задумываться о текстах его песен сегодня не хочется. Эмилю просто хочется что-то слушать, лишь бы неповторимый голос солиста любимой группы хоть немного глушил мысли, которые жрут его мозг, не дают сомкнуть глаз, иначе бы он не сидел в семь утра на скамье. Смерти боятся все, и так хочется быть как все, но не выходит, потому что Эмиль боится жизни. Боится до приступов паники, до воздуха, который собирается в густой ком в горле, боится мысли, что ее надо будет прожить, и он проживет так, как надо, принято и могут. Эмиль не помнит, когда именно он перестал чувствовать вкус жизни, и поэтому решает, что он таким родился. Но он прекрасно помнит, как вкус добавлял он сам. Всегда. Просто учиться было безвкусно, он соперничал, просто работать было скучно — он побеждал и вытеснял, просто быть сыном бывшей модели было скучно — он нашел отца наркобарона. Что дальше делать с этой скукой, как притворяться, что жизнь нравится — он пока не знает. Эмиль видит свое будущее четко, ему не надо перемещаться во времени, чтобы глянуть на него, ведь тут все по классике — он уедет, отучится, найдет хорошую работу, познакомится с тем, на чей вопрос о совместном проживании кивнет, а дальше ипотека и выплаты, попытки скрасить вечера после работы, когда они оба будут возвращаться уставшими, и как борьба со скукой новые обои каждые три года. Возможно, ребенка заведут, и дальше будут жить для него — будут копить на его учебу, обеспечивать пропитание, водить на курсы и кружки. Будут брать лишние смены, чтобы у него был лучший колледж, но не будут жаловаться, потому что теперь в их жизни есть смысл, ведь есть для кого стараться. Так ведь и должно быть, так живут многие и ничего плохого в том, чтобы самому придумывать себе приправы для скучной жизни нет. Наверное. Эмиль морщится от злости, что пусть и про себя, но назвал ребенка очередной приправой для безвкусного блюда «жизнь». Наверное, раньше, чем признать себя трусом, ему стоило признать бы себя циничным чудовищем, но новое прозвище не обижает. Именно в Картахене за все время, что он прожил здесь, он почти ни разу не потянулся за искусственными приправами, не искал искру и не пытался скрасить свое существование. Жизнь в Картахене была вкусной сама по себе, пусть порой слишком пересоленой из-за слез, порой испорченной вкусом крови, разочарований, потерь, но Эмиль все равно отправлял в рот ложку за ложкой и даже облизывался. Теперь ему как и всем, кто прошел через подобное, успел попробовать, остается жить воспоминаниями. Только Эмиль не хочет жизнь, состоящую из воспоминаний о том, чего уже не вернуть. Он хочет жизнь, в которой, как и в торте, у каждого слоя свой особенный вкус. Мама говорила, что это все юношеский максимализм, и Эмиль с ней не спорил, но мамы давно нет, годы идут, а в нем ничего не меняется. Одно Эмиль знает точно — все умрут, и не важно кто когда, а он умрет, когда примет, что он бесцветный. Эмиль разбит новостями о поглощении. Настолько, что всю ночь до утра просидел в спальне для гостей в особняке и, наблюдая за свернувшимся в клубочек Сиреной, думал. Хорхе принял решение, и ему никто не помешает, но Эмиль не понимает, как можно отказаться от того, на что положил столько сил, тем более тогда, когда еще не все потеряно. Хорхе может продумать варианты и бороться, но он решил сдаться. Эстевез бы не сдался, и это восхищает Эмиля в нем наравне со злобой, которую он к нему чувствует. Эмиль сам не понимает, как в нем одновременно уживаются такие противоречивые чувства. С одной стороны он проклинает и ненавидит Эстевеза за то, через что пришлось проходить его семье, хотя ненавидеть нужно не Маркуса, а свой картель, который лажает раз за разом. С другой стороны Эмиль не может избавиться от безумной тяги к Эстевезу, в которой нет и намека на романтику. Чертов Эстевез ест самые вкусные пироги вселенной, его жизнь щедро пропитана ароматными приправами, и Эмиль ему завидует. За Маркусом по пятам следует смерть, но при этом от него без ума и жизнь, ведь у него она самая «вкусная». Эмиль хочет быть с ним, следить, копировать его повадки, впитывать в себя каждое слово, учиться у него, все потому, что этот человек слов на ветер не бросает, каждое его действие обоснованно, каждый удар прямо в цель. Эмиль одержим мыслями о том, как бы хотелось хотя бы на один день побыть им, и в то же время злится на себя, что настолько восхищается собственным врагом, его силой, захлёбывается сносящей с ног харизмой. Маркус Эстевез нечто запредельное для него, от того, видимо, и так дико тянущее. Да, изначально он вызывал только страх и отторжение, потом интерес и даже желание, а сейчас в этом коктейле преобладает восхищение. Эмиль помнит давно услышанную фразу, что будьте рядом с теми, кто сильнее вас — будет больно, но будете расти, и сейчас сполна понимает ее значение. Эмиль очень надеется, что он себя не выдал, не показал тому, от кого надо бежать, насколько им одержим. Что у Маркуса к нему — Эмиль не знает, но что-то явно есть. Эмиль не идиот, не вчера родился, он чувствует, как густеет воздух между ними, когда они рядом, видит жадный взгляд Эстевеза, когда он рассматривает его и который сложно скрыть, и отчетливо понимает, что это желание. Только Эмиль не хочет быть парнем или любовником самого главного зла города, он хочет быть на его месте. Маркуса Эстевеза он тоже хочет. Эмиль понял, что, оказывается, он и понятия не имел, что такое реальное желание, потому что никогда его ни к кому и не чувствовал. Эмиль любит секс, умеет получать от него удовольствие, и до сих пор помнит, как в нем все в узлы в предвкушении ночи с Раулем сворачивалось. Только здесь другое. Маркус заставляет в горле пересыхать только тем, как смотрит. Он толком его и не касался никогда, был только один поцелуй, но сколько раз Эмиль кончал себе в руку, вспоминая его взгляд, — не сосчитать. Эмиль уверен, что побудь он с ним немного наедине, и он может кончить от его голоса, манеры говорить и пронзительного взгляда раньше, чем от его прикосновений. Эмиль одержим его силой, хладнокровием, упрямством, и оказывается — это главный для него афродизиак. Вот что по-настоящему возбуждает, а не оболочка, сколько бы над ней ни приходилось работать. Эмиль уже понял, что он не падок на деньги, на красоту, на то, на что принято западать, он падок на куда редкое и труднодоступное — на человеческую силу, на стержень, которого у него нет и который он хочет отточить, учась у Маркуса. Но картель он ему не отдаст. Не отдал бы, если бы мог, потому что отныне он останется на заднем фоне, рядом с Эстевезом не встанет, но может оказаться в его постели. Маркус желания не скрывает, Эмиль не скрывает, что сам горит, будто бы прикосновениями он получит часть его силы и уверенности. Жутко хочется его увидеть, поговорить, вновь проглотить свою дозу злости и уверенности в себе. Хочется, чтобы Маркус парой фраз сжег его и, подув на угли, развел новый огонь, подарил новую жизнь. Только он так умеет. Только он знает, где те самые кнопки, на которые стоит нажать, чтобы в Эмиле открылось второе дыхание. И самое главное, только его слова и даже оскорбления вызывают в Эмиле не обиду, а желание доказать обратное, воспрянуть и пойти дальше. Просидев еще минут двадцать, Эмиль решает, что раз он абсолютно случайно оказался на улице, о которой говорил Маркус, то можно и до мясника прогуляться. Звучит как бред, но Эмиль, продолжая искать себе оправдания, все равно толкает грязную стеклянную дверь и оказывается в помещении, пахнущим животными и кровью. За старой потрескавшейся колодой стоит полный мужчина низкого роста. Он искусно рубит мясо, которое моментально оказывается в большой пластмассовой миске стоящего рядом невысокого парня лет двадцати. Судя по схожим чертам лица, они отец и сын, думает Эмиль и продолжает топтаться на пороге. На него не обращают внимание, и Эмиль решает, что это была идиотская идея прийти сюда и только поворачивается к двери, как вздрагивает от сказанного басом: — Ты же не за мясом? — Я Эмиль, — оборачивается к мужчинам парень и несмело добавляет: — Где я могу найти Маркуса? Мужчина вытирает руку о заляпанный пятнами когда-то светлый, а сейчас скорее коричневатый фартук, и, обойдя колоду, идет к нему. Он разминает плечи, размахивает тесаком и, подойдя к Эмилю, нахмурившись, смотрит на него. Эмиль все ждет, что мужчина что-то скажет, ответит ему, но тот толкает дверь за его спиной, демонстрируя парню, что ему пора, и возвращается к колоде. Эмиль выходит на воздух, делает глубокий вдох, надеясь избавиться от забившегося в нос запаха крови, который, кажется, осел на нем, и решает перебить его запахом табака. Он возвращается к скамейке, закуривает вторую сигарету, катает по скамейке пустую банку из-под энергетика и уже решает двинуться в центр, как на обочине прямо перед ним паркуется олдтаймер Mercedes-Benz 190 SL серебристого цвета, за которым останавливаются два черных рейндж ровера. Пассажирская дверца мерседеса открывается, и Эмиль видит сидящего за рулем блондина, который постоянно рядом с Маркусом. — Он хочет с тобой позавтракать, — говорит блондин, у которого почти нет акцента, хотя если не акцент, то его внешний вид прекрасно выдает, что он не местный. — А я хочу с ним завтракать? — смотрит на мужчину Эмиль. — Он не будет тебя заставлять, если ты не хочешь, — вновь отталкивает пытающуюся закрыться дверцу Андре. Эмиль жует губы пару секунд, а потом поднимается и идет к автомобилю. В конце концов, он сам пошел к мяснику, сам захотел увидеть Эстевеза, и глупо сейчас терять предоставленную ему возможность. Идея вновь встретиться с Эстевезом — ужасна, учитывая все, что происходит сейчас у отца, но с другой стороны, если они уже почти союзники, то почему бы и нет. Маркуса хочется увидеть, понаблюдать, возможно, в последний раз попробовать урвать часть его харизмы с собой. Дорога проходит в тишине, Андре слушает джаз, крутит руль и стряхивает пепел за окно. Эмилю интересно, что именно связывает настолько разных людей. Андре абсолютно другой, начиная с его манер, выбора одежды и аксессуаров, заканчивая тем, насколько сильно он не вписывается в образ наркобарона своим вечно умиротворенным выражением лица, словно его ничто в этом тленном мире не беспокоит. Он опасен, это чувствуется, но если от Маркуса исходит животная энергетика, и то, на что он способен, чувствуется уже после одного взгляда, в случае с Андре все по-другому. Андре тот, кто всегда рядом с Маркусом, и этого достаточно, чтобы понять, что он не так прост, ведь обычный смертный рядом с чудовищем не продержится. Эмиль не знает, что от него ожидать, но на хорошее и не рассчитывает. В любом случае, ему интересно наблюдать за Андре, и когда-нибудь, возможно, он его разгадает. — Посмотрим, как завтракают короли, — решает нарушить тишину Эмиль.  — Как обычные смертные, — проезжает мимо центра Андре. — Ну да, небось закрыл для себя лучший ресторан города, повара сами выносят ему блюда, посыпав их перед подачей бриллиантами, — язвит Эмиль. — Да, это вот определенно стиль Маркуса, — усмехается Андре. Автомобили паркуются перед одноэтажным кафе с выцветшей вывеской на обочине одной из главных трасс, и Эмиль молча следует за идущим ко входу Андре. Когда они заходят в старую закусочную, Эмиль останавливается прямо на пороге, скользит взглядом по старым кожаным креслам, на большинстве из которых красная кожа давно стерлась, и решает, что главное веселье где-то в подвале. Во времена, когда Эмиль работал в магазинчике в Алмейн, то через дорогу от его магазина был старый дешевый паб. Эмиль постоянно удивлялся, когда видел дорогие автомобили, паркующиеся рядом с пабом, потому что не понимал, что делают люди с деньгами в этом богом забытом месте. Удивляться он перестал, когда один из его дружков объяснил, что под пабом находится заведение, доступ в которое закрыт для обычных людей. Эмиль возвращается в реальность, продолжает осматривать заведение и задерживает взгляд на группе из пяти вооруженных мужчин, расположившихся за столиком у витрины, которые не обращают на него внимание. Серый кафельный пол покрыт уже давно въевшимися в него пятнами, за стойкой висит покосившееся меню, Эмилю не по себе в этом месте, и он жалеет, что поддался порыву увидеть Эстевеза. Он уже придумывает план, как бы незаметно ускользнуть, как слышит голос Маркуса и двигается в его направлении. Эстевез находится слева от стойки, на открытой кухне, и Эмилю нужно пару секунд, чтобы справиться с шоком и перестать таращится на него с вылупленными глазами. Маркус стоит за стойкой, на которой плита, на нем выцветший фартук. Рукава черной рубашки завернуты до локтей, он, ловко подбросив, переворачивает панкейк на сковороде, тушит сигарету, которая до этого была в его зубах, и, положив панкейк на уже высокую стопку, снимает фартук. — Безглютеновые в тарелочке слева, специально для тебя, — хлопает он Андре по плечу и кивает Эмилю на свободный столик в углу, на котором, кроме приборов, лежит еще и пистолет. Маркус убирает оружие за пояс, наливает в две пустые чашки кофе и садится за стол. Андре, забрав тарелку своих панкейков, идет к парням у витрины. — Значит, ты, когда не занят убийствами, печешь блины? — Эмиль тоже опускается на стул напротив, все еще затрудняясь принять увиденную только что картину. — Мои парни их любят, а мне это помогает думать. Не представляешь, сколько дел я решил, готовя, — кладет в тарелку Эмиля панкейки Маркус и поливает их сиропом из пилончилло*. — Ешь, а то кожа да кости. Эмиль открывает и закрывает рот, так и не находит, что ему ответить, и тянется за приборами. Удивительно, но панкейки безумно вкусные. Эмиль не замечает, как доедает первую порцию и когда ему накладывают еще два. Весь завтрак проходит в тишине. Наевшись, Эмиль отодвигает тарелку и берет в руку чашку с кофе. Пока он медленно пьет остывший напиток, он следит за тем, как, поев, парни Маркуса возвращают посуду на стойку и по одному покидают закусочную. Последним, натянув на себя пиджак, выходит Андре. Эмиль смотрит через стекло, как они стоят у внедорожников, курят и о чем-то общаются. Маркус доел раньше Эмиля, он медленно курит сигарету, попивает кофе и внимательно следит за его лицом. Эмиля этот взгляд беспокоит, ему не нравится, что хищник здесь не он, и как бы ни хотелось сопротивляться роли жертвы, он даже взглядом ему ответить не может. Так смотреть может только Эстевез. — Каково это знать, что тебе позволено все? — тянется за кофейником Эмиль, делает что угодно, лишь бы было оправдание не смотреть в глаза того, кто сразу прочитает его неуверенность. — Никому это не позволено, и даже мне, — вертит в руке вилку Маркус. — Зачем ты хотел меня увидеть? Чертов вопрос, ответа на который у Эмиля нет. Точнее есть, ведь то, что в его голове логично и правильно, но как только будет сказано вслух, будет звучать как бред. С другой стороны, это всегда и отличало Эмиля от многих, он никогда не любил ходить вокруг да около, всегда говорил, что думает, и не играл в игры. И именно это так сильно и привлекает в нем Маркуса. — Я запутался, — выбирает не самое отдаленное от его состояния слово. — А я могу тебя распутать? — тушит сигарету и подается вперед Маркус, теперь уже не оставляя шанса не смотреть ему в глаза. Если, конечно, Эмиль снова не хочет показать свою трусость. — Ты можешь мне помочь, — нервно усмехается Эмиль, следя за длинными ресницами мужчины. — Я рад, что ты пришел, что решил поговорить, потому что тебе нельзя больше ошибаться. — Что между нами происходит? — выпаливает Эмиль и вновь тянется к чашке. — Так ты об этом хочешь поговорить? — Эмилю кажется, он слышит нотки разочарования в голосе Маркуса, но не понимает почему. — А ты о чем подумал? — хмурится парень. — Это правда меня сильно беспокоит, и чем больше я думаю, тем больше путаюсь. Я не тот человек, который любит гадать или строить из себя тупого, ничего не понимающего, лишь бы первым открылся второй. Все эти игры не по мне. Так что между нами происходит? — Ничего. Тон и интонация не поменялись, ничего в Маркусе не изменилось, он это во всяком случае не выдает, но Эмиль чувствует, как поменялась атмосфера в этом пропахшем раскаленным маслом месте. А еще температура. Она точно упала на пару градусов. — И при этом ты меня выделяешь, уделяешь мне время и даже внушил мне, что ты мне не навредишь, — игнорирует ощутимое в воздухе чужое раздражение Эмиль. — Насчет последнего ты напрасно так уверен, — разминает шею Маркус. — А первые два? Я все понимаю и вижу. Ты поцеловал меня. Ты приехал попрощаться, перекрыв трассу. Если это не интерес, то что это? Зачем ты это все делаешь? — теперь очередь Эмиля высказывать раздражение. — А как ты думаешь? — растягивает губы в улыбке Маркус. — Хотя ты, судя по всему, все уже для себя решил. — Ты меня хочешь, — облокачивается о стол Эмиль, сам не верит, что выпалил это ему в лицо. — В современном мире слишком много внимания уделяют сексу, во всем поп-культура виновата, — усмехается Маркус. — Секс — это прекрасно, и да, я тебя трахну, но обычно тех, кого я хочу просто трахать, я не обхаживаю месяцами, не выжидаю. Я беру сразу, потому что интерес к телу быстро угасает. Но вот интерес к голове порой длится вечно. Делай выводы. — Тогда что между нами? — злится Эмиль, которому кажется, что он выставил себя посмешищем перед самодовольным мудаком. — Интерес, — щурится Маркус, скользя взглядом по его лицу. — Ты как диковинный зверек, за которым безумно интересно наблюдать. А самое интересное наблюдать за твоими метаниями между черным и белым, которые прямо сейчас рвут тебе голову, и нет гарантий, что ты сделаешь правильный выбор. Я думал, поэтому ты и пришел ко мне, помочь тебе с выбором, а ты мне тут про отношения. Это не мыльная опера, Эмилио, а я не рыцарь в доспехах, который будет спасать и оберегать свою принцессу. Да и ты принцесса так себе. Тебя это все не смутило? — То есть, я для тебя клоун, который тебя развлекает тем, что часто лажает? — вскипает Эмиль и с силой зажимает кончик стола, лишь бы не воткнуть вилку ему между глаз. Эмиль не чувствует унижения, стыда, всего того, что стоило бы чувствовать, когда человека так грубо ставят на место. Эмиль всегда чувствует злость. — Не надо так грубо, — улыбается Маркус, который, в отличие от готового сорваться паренька, абсолютно спокоен. — Я ведь тоже тебе интересен, и не обязательно как тот, с кем бы ты хотел отношений. Я интересен тебе в первую очередь, как объект изучения. Ты наблюдаешь за мной, ищешь мои слабые места, открываешь для себя сильные стороны. Ты искал себе кумира, но выбрал не того. А секс, наши желания — это все идет после. Я хочу твое тело, но залезть в твою голову я хочу больше. — Вот оно как, — поднимается на ноги возмущенный до глубины души Эмиль и, взяв со стола мобильный, убирает его в карман. — Значит, ты понимаешь, что наши интересы разнятся, и я тебя не хочу, — развернувшись, быстрыми шагами идет к двери. Надо выйти отсюда, пока он не потерял остатки достоинства. Эмиль только тянется к ручке дверце, как чувствует сильные руки на талии и опалившее его ухо: — Разнятся, говоришь. Маркус впечатывает не успевшего прийти в себя парня грудью в дверь, заводит его правую руку за спину и заламывает. Дверь под напором начинает трещать, Эмилю больно, но из-за вывернутой руки и позы, в которой его удерживает Маркус, он не может оказать сопротивление. — Не хочешь, конечно, — больно кусает его ухо Маркус, — только твое тело говорит за тебя, и чем сильнее я надавлю, тем больше ты будешь подставляться, потому что ты хочешь, и я знаю, как именно, так как хочу так же. Эмиль чувствует его тело каждым своим сантиметром, ломается от давления, которое дико его возбуждает. Эмиль знает, как горячо это будет с Маркусом, а дрожащие колени и остро реагирующее на прикосновения тело только доказывают, как сильно его ведет от такого напора. Боль от затекшей руки, которую он может освободить, только сломав, угасает, потому что Маркус просовывает руку в его штаны, обхватывает ладонью правую ягодицу, сильно сжимает и одновременно кусает его в шею по линии роста волос. Эмиля словно бьет током от его прикосновений, он вытягивается в струнку, не дышит. Рука на ягодице обжигает, и Эмилю хочется освободить и свою, накрыть ей пах Маркуса, лишь бы проверить, стоит ли у него так же крепко, как и у него. Хочется, чтобы Маркус просунул в его штаны и вторую руку, чтобы развел его ягодицы в стороны и взял его прямо здесь, прямо на заляпанном кетчупом грязном полу. От силы Маркуса, от его жестких и грубых ласк Эмиль липнет к двери, лишь бы раствориться в ней, не показывать, как его возбуждает чужой напор и руки, дарящие наслаждение одновременно с болью. Он готов уже скулить от желания развернуться, утопить себя в его глазах, из-за взгляда которых сам ни раз тянулся в свои штаны, но Маркус резко его отпускает и идет к столу. Возвращение в реальность, как удар об асфальт с высоты небоскреба. Эмиль прислоняется лбом к двери, пытается выровнять дыхание и только потом оборачивается к Маркусу. Эстевез сидит за столиком, допивает кофе и, поставив чашку, как ни в чем ни бывало смотрит на него. Эмиль рад, что он в худи до колен и его стояк не видно. — Мне сейчас не до тебя, а то мы бы продолжили, — откровенно наслаждается его потерянным видом Эстевез. — Оставаться главой самого крупного картеля региона требует жертв, даже если эта жертва самая желанная задница этого города. Ты, как никто другой, должен меня понимать, ведь ты сам бы не хотел никому подчиняться, предпочел бы работать на себя и не отчитываться, — отвлекается на входящий звонок, нахмурившись, смотрит на экран и убирает телефон в карман. — Мои парни тебя отвезут. Ты еще придешь ко мне. — Спасибо за завтрак, — бурчит растерявшийся Эмиль и поворачивается к двери.

***

Он знает. Маркус знает об объединении и пусть не напрямую, но указал Эмилю на его место, в очередной раз доказал, что выбирает только он. Именно с этими мыслями Эмиль бесцельно слоняется в центре города, где его оставили парни Эстевеза. Отец поставит подпись, Маркус проглотит их картель, будет раздавать указания и карать за их невыполнение. Тем, что он так грубо выставил готового раздвинуть перед ним ноги парня, он только доказал, что в его мире приоритеты другие. А Эмиль был готов их раздвинуть и ему не стыдно. Пусть его слова о невзаимном желании разнятся с действиями, но Эмиль и так был убежден, что Маркус ему не поверит. Да и зачем слова, если когда они вместе, воздух искрится и трескается. Эмиль не может контролировать свое так ярко отзывающееся на его прикосновения тело, а Маркус не может контролировать свой раздевающий и облизывающий его взгляд. Они квиты. Да, он хочет Маркуса, может, большей частью для того, чтобы попробовать этот запретный плод и чтобы уже отпустила эта одержимость, но Маркус ошибается, если думает, что картель Эмиль хочет меньше. Поэтому Эмиль не злится и униженным себя не чувствует, он понимает, что тоже будет выбирать работу и аплодирует тому, чьи действия бы большинство посчитало, как втаптывающие в грязь. Эмиль не большинство. Пока подпись не поставлена, он не сдастся. Он хочет оставить картель за отцом куда больше, чем сам Хорхе, и надеется, что отец все-таки одумается и поймет, что теряет не просто картель, а свободу. Весь день Эмиль проводит в центре, гуляет по торговым центрам, а к вечеру заваливаются в любимый паб с Гевином, где они пьют пиво и общаются. Другу Эмиль сказал, что временно задержался с отъездом. — Учиться все-таки буду, отец договорился с Эстевезом, оказался ему полезным, — отлипает от бутылки Гевин. — Я подумываю стать серьезнее, уже определить, что как буду делать. — Я думал, ты бизнес отца продолжишь, — удивляется Эмиль. — Да у меня вся семья финансисты, но я не хочу, как они, слишком много страха, боли и потерь, — массирует шею Гевин. — Я подумываю убраться из страны, начать новую жизнь, не хочу оставаться в Картахене. — Да мы с тобой небо и земля, но при этом мы дружим, — усмехается Эмиль. — Кто сказал, что друзья должны быть копиями друг друга, — хмурится Гевин. — Раньше я еще сомневался насчет будущего, но после падения Маноса я окончательно понял, что не хочу здесь жить и работать на картели. Хочу спокойной жизни и красоток. Много красоток. — Ты с одной бы хоть замутил, — громко смеется Эмиль. — Теперь и ты нормально заживешь наконец-то, уедешь, остепенишься, — не реагирует на подкол друг. — Это был не мой выбор, я бы хотел остаться и помогать отцу, — сразу грустнеет Эмиль. — Тебе вечно неймется, и желание быть в картеле у тебя дурацкое, — фыркает Гевин. — Наши желания и мечты могут различаться и это хорошо, но если хочешь со мной дружить, то не называй то, что для меня важно, дурацким, — серьезно говорит Эмиль, и Гевин извиняется. Оставшуюся часть вечера они пьют пиво, вспоминают смешные моменты из университета и отлично проводят время. После паба Эмиль берет такси до особняка и, уже подъезжая к дому, видит имя Рауля на входящем звонке. — Нам лучше больше не разговаривать, — нарушает данное себе слово и отвечает на звонок Эмиль. Сердце болезненно сжимается от своих же слов, но Эмиль не может лгать Раулю и притворяться, что все по-прежнему. Более того, Эмиль не хочет нарушать слово, данное отцу. — Я ждал, что ты это скажешь. — Все было замечательно, но ты сам понимаешь, что наша связь… — Хорошо, что ты не сказал классическое «дело не в тебе, а во мне», и всю подобную чушь, — с горечью усмехается Рауль. — Значит, бросаешь меня. — Скорее, делаю тебе одолжение, — чувствует себя отвратительно Эмиль и уже жалеет, что ответил. — Я искренне желаю тебе только хорошего, но мы с тобой в прошлом. Того Эмиля больше нет, да и ты теперь другой. — Я не могу тебя заставить быть со мной, но я буду скучать и не теряю надежду. Когда я вылечусь и вернусь… — Ничего не изменится, — перебивает его Эмиль. — Нас больше нет. — Ого, вот оно как бывает, когда разбивают сердце, — растерянно говорит Рауль. — Не драматизируй, пожалуйста, какое сердце… — Я ведь серьезно. Я правда влюблён в тебя. Эмиль прижимает трубку к щеке и пытается подобрать слова, не особо получается. — Мне очень жаль, Рауль. Ты мне правда очень нравишься и ты подарил мне много счастливых моментов, о которых я никогда не забуду, — делает паузу, не зная, что сказать дальше. — В отношениях ведь всегда так, тот, кто уходит — не поймет оставшегося. Всегда уходил я, и теперь понимаю, что это, оказывается, больно. А ты жесток, Эмилио, — Рауль, вроде бы, улыбается в трубку, но Эмиль чувствует, насколько эта улыбка вымучена. — Наверное, каждый человек раз в жизни встречает того, после кого или превращается в чертова циника с клятвой никогда никому не верить, решив, что он станет тем, кто будет уходить первым, или так и остается на том же месте, в то же время, в котором его оставили, отказываясь двигаться дальше. Я останусь на том холме в ту ночь, когда впервые поцеловал тебя. Я не останусь в сегодняшнем дне, потому что мою надежду тебе не убить. — Я не кормлю тебя пустыми надеждами, Рауль, не даю обещаний, которых не сдержу, — еле слышно выговаривает Эмиль. — Я хочу быть честным с тобой, потому что уважаю тебя. — Влюбленному даже пустые надежды — целый мир. — Прощай, Рауль. Разговор с Раулем окончательно выбивает Эмиля из колеи, и пусть с одной стороны он чувствует облегчение, что поставил точку в этих отношениях, с другой ему очень больно за Рауля, во влюбленность которого он верит. Особняк пуст, отец в офисе, Ксандр после ночного скандала, отголоски которого Эмиль слышал, но решил не лезть, зная, что ничего не изменит, уехал на объекты и, судя по всему, в ближайшие дни не вернется. Эмиль слоняется по дому, решает дождаться отца и сделать последнюю попытку поговорить о слиянии. Он забирает из кухни банку газировки и, поднявшись наверх, заваливается на постель к Сирене. Настроения нет, и не помогает даже оправдание, что он был честен с Раулем, Эмиль все равно чувствует себя дерьмом. Он поворачивается на бок, притягивает к себе кота, который сразу липнет к его животу, и возвращается в прошлое. Вот он в дне, когда впервые увидел Рауля, он слышит подколы Гевина, не может оторвать глаз от красавца, который на него даже взгляда не бросает. Вот очередной конфликт с Джозефом, Эмиль смотрит на Рауля снизу вверх, облизывает кровавые губы и даже подмигивает. Рауль как и всегда закатывает глаза. Эмиль вспоминает, как они подолгу лежали в обнимку, как любили целоваться, как много спорили, и как мало признавались, и улыбается. Ближе к полуночи отец возвращается, Эмиль слышит его голос снизу, различает и голос его близкого друга, но не спускается, потому что отец ему нужен без посторонних. Он решает дождаться, когда гость уйдет, вновь включает наушники и, прикрыв веки, дремлет. Эмиль все-таки уснул, когда он просыпается, за окном все тот же мрак. Он идет в туалет, чтобы избавиться от пива, выпитого с Гевином, проверяет время на телефоне и понимает, что проспал почти два часа. В ушах по-прежнему разрывается Молко, который в этот раз напевает про мечты, разбившиеся на осколки, и навевает тоску своим голосом. Эмиль возвращается в спальню, песня заканчивается и этих двух секунд до перехода к следующей хватает, чтобы он услышал незнакомые голоса снизу. Эмиль удивляется, что у отца гости, учитывая, что почти три часа утра. Он скидывает наушники на постель, идет к двери, но не успевает хватиться за ручку, как слышит грохот со двора, из-за которого звенят стекла. На окнах отражаются огни автоматных очередей, Эмиль ползет к окну и от увиденного внизу кровь стынет. На особняк напали. Прямо посередине стоит изрешеченный автомобиль отца, за которым прячутся и открывают ответный огонь его люди, на них наступают другие. Все нападающие одеты в военную форму, лица закрыты под масками, в руках оружие. Эмиль, пригнувшись, идет к выходу, неважно, что его там ждет, он должен увидеть отца, убедиться, что тот в порядке. Второй этаж пуст. Эмиль, осторожно ступая, двигается вперед и первого убитого видит уже прямо на лестнице. Он выглядывает в надежде найти отца, но вместо него видит убитую охрану, гуляющих между трупов людей в форме и вновь бежит к себе. Закрывшись в спальне, Эмиль набирает полицию, но гудки не идут, и он понимает, что нападающие заглушили связь. Он в растерянности, не знает, как ему быть, где спрятаться, учитывая, что, закончив с первым этажом, нападающие поднимутся наверх, и молит всех богов, чтобы отец был жив. Стекла, треснув вылетают из-за взрыва внизу, и Эмиль понимает, что взорвался один из подожжённых автомобилей. Он вновь ползет в коридор, но услышав голоса поднимающихся по лестнице людей, толкнув первую же дверь, прячется в подсобке. Нападающие по одному открывают двери, проверяют комнаты, Эмиль слышит это по хлопкам и не дышит, когда чувствует, что остановились по ту сторону от его двери. Он понимает, что ему конец, что откроют дверь и выпустят в него всю обойму, но его схватив за шкирку, тащат вниз и швыряют в угол гостиной. Эмиль сразу видит раненного Хорхе на полу у входа в кабинет, рядом с ним горит стопка бумаг. Хорхе видимо пытался что-то уничтожить. — Отец, — не обращая внимание на стоящих над ним вооруженных людей, выкрикивает Эмиль и на четвереньках ползет к нему. Оказавшись рядом с Хорхе, он пытается зажать ему раны, остановить потерю крови, но не понимает, куда давить, потому что вся рубашка Хорхе пропитана ей. — Надо было тебе уехать, — хрипит Хорхе. — Сынок, ты должен был уехать. — Отец, пожалуйста, — дрожащими губами молит Эмиль, не реагирует на ходящих по дому вооруженных людей, обыскивающих кабинет, на смерть, подкрадывающуюся и к нему — все не важно, все отошло. Его отец в его руках, истекает кровью, а Эмиль не может ничего сделать. Он крепче прижимает его к себе, не чувствует слез, которые накрывают глаза и смачивают лицо, и продолжает просить Хорхе держаться. — Вызовите скорую, — воет Эмиль, обнимая голову мужчину. — Вызовите скорую, пожалуйста. Что хотите забирайте, только спасите моего отца, умоляю. Вся картина идеального будущего, которую он все это время рисовал, любовно закрашивал, покрывается трещинами и лопнет с последним вдохом Хорхе. Потому что Эмилю без отца ничего и не нужно. Его единственный родной человек умирает, забирает с собой весь смысл, а самое главное — сердце, которое согревали эти шершавые, пахнущие табаком любимые руки. Хорхе никогда не говорил Эмилю, что любит его, не был щедр на объятия, но Эмиль знал, что любит, а одно то объятие пронесет через всю, сейчас уже кажущуюся недолгой, жизнь. — Нас предали, Эмиль, — еле слышно выговаривает Хорхе. — Прошу, не умирай, мы найдем их и накажем, — шепчет Эмиль. — Умоляю, у меня больше никого нет. Ты не можешь умереть, ты должен всегда быть рядом со мной. Отец, — слезы крупными каплями разбиваются о руки парня. — Ты не можешь оставить меня одного, я ведь только нашел тебя. Хорхе молчит, очень хочет ответить, но сил не находит, поэтому все свои чувства, несказанные слова, не подаренное во время тепло — все вкладывает в свой взгляд, и Эмиль это видит. Он сквозь слезы смотрит в застывшие на его лице глаза отца и, облизывая соленые губы, шепчет «я тоже». Хорхе больше не моргает, не делает вдохов, не двигается, и Эмиль, подняв голову, останавливает взгляд на идущем к ним человеке в форме. — Вы за это заплатите, — шипит Эмиль, прожигает обезумевшим взглядом нападающего. Эмиль и правда выглядит, как безумец, он весь измазан в крови отца, слезы больше не текут, но во взгляде столько ненависти, что если бы она убивала, то мужчину напротив по кускам собирали. — Ваш главный захлебнется в своей крови, я обещаю, а вас всех, кто выпустил хоть одну пулю в этом доме, я буду рвать на куски. Я покажу вам, что такое боль, клянусь, — прислоняется затылком к стене выдохшийся после нервного напряжения парень и прикрывает веки. Это все пустые угрозы, попытка расплескать яд, который травит только его самого, ведь уже плевать, уже и выживать не хочется — на этой стороне у него больше никого нет. Эмиль ни на секунду не выпускает из рук отца, прижимает его к себе и тоже мечтает о покое. Эмиль знает, что такое боль, он с ней ни раз справлялся. Он знает, что такое потери — любимую женщину похоронил. Он знает, каково это, когда в тебя не то чтобы не верит весь мир, он тебя просто не замечает — Эмиль и с этим справляется. Но есть кое-что, чего он по-настоящему боится, перед чем не устоит. То, из-за чего он и спал в кровати мамы после ее смерти, из-за чего искал отца, и мечтал о большой семье, которую так и не обрел. Эмиль боится одиночества, он с ним не справляется, и смерть Хорхе обрекает его именно на это. Ему не хочется жить, постоянно сталкиваясь со своим главным врагом, которого не победить. Мужчина словно слышит его мысли, дарит ему избавление от одиночества и очередной выстрел эхом отскакивает от толстых стен. Пуля, прорвав плоть, находит покой в Эмиле, и для него наконец-то наступает долгожданная тишина, которую не нарушают даже его мысли. Эмиль сидит, прибитый к стене, голова отца на его коленях. Он медленно истекает кровью, все смотрит на дверь в надежде, что в нее уже кто-нибудь войдет и спасет его, и сам усмехается своим мыслям. Он ведь решил умереть, он попрощался с жизнью, объяснил себе, что ему больше нечего делать на этой земле, и все равно ждет помощь. Смех застывает уродливой маской на его лице, когда он на миг представляет, что решивший покончить с собой человек тоже все равно надеется. Несмотря ни на что верит. Он представляет, как спрыгнувший с крыши, уже в полете за мгновенье до удара, который оборвет его жизнь, передумывает, внезапно решает дать себе шанс, и чувствует, как холодеют его внутренности. Тех, кто по-настоящему не хотел жить — отпускать легче, чем тех, кто ушел, потому что не смог. Эмилю такую статистику нигде не достать, но сердце щемит от мысли, что тех, кто правда хотел жить, старался, искал причины остаться, но просто напросто не смог — куда больше. Эмилю вдруг безумно страшно. Он пугается так сильно, будто бы она уже рядом сидит, а он просто ее не видит. Он крепко сжимает веки, качает головой, пытаясь словно вытрясти из головы мысли о ней, и дрожит. Она не должна трогать тех, у кого есть цели. Пусть обходит Эмиля, не смеет приближаться, потому что он должен выжить. Он еще не спрыгнул с высотки, не находится в полете, с которого невозможно вернуться. Эмиль выживет, а те, кто убил его отца, нет. Эмиль заменяет горе в себе ненавистью и злобой, достает ее из всех потайных уголков, умножает на любовь, смотря в лицо того, кого безумно любил, и обещает отомстить. Если он не умрет этой ночью, то его враги очень сильно пожалеют о том, что появились на свет. Пусть молят всех богов, чтобы это пуля забрала его жизнь, иначе сегодня умрет старый Эмиль, тот, кто все равно верил в лучшее в людях, пытался решать конфликты словами, умел делиться и поддерживать. Эмиль придет за ними, заставит их ответить за каждую каплю крови отца, и только потом успокоится. Потому что злости в нем всегда было предостаточно. Он весь соткан из нее. Он собирал ее по-крупицам, сперва на судьбу из-за безотцовщины, потом на нее же из-за матери, вынужденной, не покладая рук, работать для него. Потом в этот сосуд злобы отправились обиды на одноклассников, предательства друзей, любовь, разбившая сердце, людская несправедливость, невозможность выбить себе место под солнцем из-за постоянной необходимости всем угождать ради этого, что в Эмиле не заложено. Злость на жизнь, которая отвернулась от мамы, оставила Эмиля одного. На постоянно унижающего его брата, на кулаки Джозефа, от которых до сих пор кости гудят, на три слова, так и не услышаные от отца. Но вся эта злость вместе и рядом не стоит рядом с той, которая только что до краев наполнила его сосуд и уже переливается. Злость на нее, на то, что она посмела лишить его последнего родного человека. С ней Эмиль бороться не в силах, но он уничтожит тех, кто был ее руками, и может, тогда сосуд опустеет, и он сможет сделать вдох, не чувствуя, как горят лёгкие, наполненные до краев желчью. Если он и выживет сегодня, то только ради этого. Живых в доме не осталось, а на трупы он не смотрит, продолжает поглаживать волосы отца и обнимать его. Наконец-то он слышит заезжающие во двор автомобили, с трудом держит глаза открытыми, чувствуя, как силы покидают его вместе с кровью, вытекающей из раны, и видит идущие к нему тени, одну из которых узнает сразу. Она наклоняется к нему, убирает с его щеки прилипшую к брызгам крови прядь. Эмиль знает, что это не Эстевез, не он убил его отца, ему не было смысла нападать на Хорхе и безумно рад его видеть. Он чувствует облегчение, наконец-то выдыхает, всем нутром тянется к Маркусу, который с нежностью поглаживает его бледное лицо. Эмилю хочется прижаться к нему и разрыдаться, рассказать про потерю, которую Маркус и так видит, поделиться с ним горем, потому что перед Эстевезом показать слабость не стыдно. Потому что только он может защитить его, за ним можно спрятаться и быть уверенным, что никто не доберется. Маркус — эталон силы, а Эмиль только учится ее вырабатывать. Сейчас не хочется притворяться таким же сильным, дерзким, тем, кому все равно. Маркус тоже потерял, пережил такую же ночь, а потом возродился из пепла и отомстил. Он поймет Эмиля как никто другой. — Я поздно узнал, прости, опоздал, — Маркус смотрит на Хорхе, будто бы просит прощение у него. — Помоги мне, — шепчет побледневшими губами Эмиль, — мне нужно в больницу. — Нужно, согласен, — поднимается на ноги Маркус, смотря на еле держащегося парня, — но я тебя туда не отвезу. Постарайся продержаться до приезда врачей. Выживешь, вернешь уважение. Маркус берет кота, которого ему передает спустившийся сверху его человек и, больше не проронив ни слова, идет на выход. — Маркус, не уходи, не оставляй меня, мне страшно, — бормочет ему в след Эмиль, язык которого уже заплетается. Закрывающиеся веки оставляют видимой только полоску света, но и она резко меркнет, погружает Эмиля в абсолютную тьму. Маркус не оборачивается и не останавливается. Он выходит за дверь, оставляет Эмиля наедине со своей любовницей, в битве за право на жизнь. За право доказать, что он может. *Пилончилло — нерафинированный цельный тростниковый сахар.