Спидбол

После цунами остаются выжившие, после Маркуса от Эмиля ничего не останется.

Картахена встречает Эмиля дождем и ждущим у трапа недавно приземлившегося самолета Лукасом. — И тебе хватило наглости явиться? — останавливается напротив него спустившийся первым Эмиль. — Ты ведь клялся мне в верности, изображал заботу, — еле сдерживается, чтобы не напасть на него парень, в котором бурлит обида. — Ничего не изменилось, — не уводит взгляда Лукас. — Я по прежнему дорожу нашей дружбой и хочу, чтобы она не заканчивалась. — Я не могу дружить с тем, кому не доверяю, и, честное слово, с трудом подавляю в себе острое желание тебе врезать, — шипит Эмиль. — Ты выставил меня клоуном, заставил чувствовать себя глупцом, которого так легко обвести вокруг пальца. Думаешь, одними словами можно все исправить? — Так врежь ему. Эмиль подскакивает от неожиданности и поворачивается к ухмыляющемуся Маркусу, остановившемуся за ним. — Я серьезно, врежь ему, он заслужил. Я не просил его дружить с тобой, это не входило в его задание, так что я тоже им недоволен, — продолжает Маркус. — Босс, думаю, он еще успеет, у нас есть проблема поважнее, — опускает глаза Лукас. Мужчины отходят, а Эмиль понуро плетется к ожидающим автомобилям, но внутрь не садится, берет у одного из парней сигарету и закуривает. К так и оставшимся у самолета Маркусу и Лукасу подходит Андре, и, судя по тому, как мрачнеет Эстевез, разговор чрезвычайно неприятный. Наконец-то Маркус возвращается к автомобилю, к дверце которого прислонился Эмиль, и, нависнув сверху, тянется к ручке. — Ты поедешь в особняк, я приеду позже. — А в чем дело? — скользит задницей по дверце Эмиль, не давая Маркусу открыть ее. — Не хулигань, — цепляет пальцами его подбородок Маркус, — будь послушным мальчиком. — Я не твоя игрушка, выполняющая прихоти хозяина, — со злостью заявляет Эмиль. — Я вижу, что что-то случилось, и я хочу в этом участвовать. — Как пожелаешь, — неожиданно легко соглашается Маркус и, кивнув ему, идет к внедорожникам впереди. Эмиль бежит за ним. Маркус Эмилю ничего не рассказывает, но судя по переговорам по рации, задержали фуры Эстевеза. Воздух в салоне мерседеса искрится от злости, источник которой показывает ее только поджатыми губами. Маркус не переставая раздает указания, Андре чешет лоб, а Эмиль, прислонившись к стеклу, представляет, что бы сделал он, если бы задержали его фуры, загруженные товарами на миллион долларов. Эмиль всегда любил ставить себе сложные чэлленджи, представлять, как их решает, и готовиться к тому, что, возможно, они могут произойти и с ним. Еще будучи ребенком он расписал гайд по тому, что делать, если он попадет на необитаемый остров, также у него есть план спасения на зомби апокалипсис, вторжение инопланетян, и если машины выйдут из-под контроля. В подростковом возрасте Эмиль представлял, как бы он боролся с бандитами и наркоторговцами, как бы выбирался из западни, а потом он думал только о том, как стать лучшим наркоторговцем и выжить до завтра. — Я думал, у тебя на дорогах протекция, — поворачивается к уставившемуся в телефон Маркусу Эмиль. — В городе новый шериф, — блокирует экран Маркус, — и нам не посчастливилось познакомиться. Это намек на то, что он не согласен брать столько, сколько брал его предшественник, но видит Бог, как же я сильно не люблю, когда ходят вокруг да около, кидают намеки. Не стоило ему задерживать мой товар, заставлять клиентов ждать, надо было просто назвать свою сумму и подождать, что я решу. — Он решил членами померяться, типичный мужик, — кривит рот Эмиль, — но поверь мне, он тебе проиграет, — понижает голос, — тебе все проиграют. Маркус комплимент не оценил, так и сидит хмурый, не реагирует на ждущих от него дальнейших указаний Лукаса и Андре. — Что в фурах? — снова подает голос Эмиль. — Мясо, — отвечает Маркус. — Так ты к нему едешь? Платить будешь? — Нет, я еду за своим товаром и своими парнями, которых задержали. Заплачу я ему только после того, как мои парни будут в безопасности, — недобро улыбается Эстевез. — Ты все еще можешь поехать домой. — И не подумаю, — удобнее располагается Эмиль, который знает, что до области, где задержаны фуры, еще минут сорок пути. Лукас постоянно поглядывает на парня, словно хочет что-то сказать, но не решается, Эмиль это видит, но не помогает. — Если бы я не был рядом, он бы не успел, — наконец-то выпаливает Лукас. — У тебя же талант попадать в неприятности и тормозов нет. — Знай свое место, — смотрит ему прямо в глаза Эмиль. — Ты был моим подчиненным и должен был выполнять все, что я прикажу, а не работать на него. — Прекратите, — встревает Эстевез, — иначе оба пешком пойдете. Как дети себя ведете. — Это не тебя предали! — обиженно восклицает Эмиль и утыкается в окно. Жизнь снова доказала Эмилю, что никому доверять нельзя. А Лукасу он доверял. Лукас был единственным из команды отца, с кем Эмиль чувствовал себя в безопасности и на кого полностью полагался. Он вспоминает, как мужчина поддерживал его после ссор с Хорхе, как всегда пытался приободрить и просил не терять веру в себя, и ему становится еще хуже. Лукас и в этом играл роль. Значит, его поддержка и гроша ломанного не стоила, значит, он вынужден был говорить эти слова, чтобы Эмиль держал его близко к себе. От этих мыслей горечь затапливает все нутро парня, он моментально меняется в лице, уголки губ опускаются, а желание испариться только повышается. Маркус будто бы чувствует, двигается ближе и, продолжая говорить по телефону, накрывает ладонью его руку. Наконец-то автомобили останавливаются на ухабистой пыльной дороге, и Эмиль сильно удивляется, когда, выйдя наружу, замечает, что к ним в пути присоединились еще пять внедорожников. — Несмотря на произошедшее, мое отношение к тебе всегда было искренним, — останавливается рядом с ним Лукас, но Эмилю не легче. — И именно поэтому я советую тебе сесть обратно в машину и дождаться нас там. — Ценю твою заботу, Лукас, но если ты забыл, я тоже не простой пацан, а когда-то возглавлял собственный картель. Не думаю, что после всего дерьма, что я успел увидеть за то короткое время, меня что-то может удивить, — уверенно отвечает Эмиль и двигается за Маркусом, идущим к вооруженным людям в форме, держащих в окружении его парней. Две фуры с открытыми дверцами тоже стоят на обочине, вокруг них ходят люди с автоматами. — Добрый день, господа, — останавливается напротив парней Маркус и снимает солнцезащитные очки. — Могу я поговорить с вашим главным. — Ты не туда приехал, — выступает вперед низкого роста мужчина с выпирающим животом. Судя по цвету формы и тому, как он держится, солдаты подчиняются именно ему. — Наш главный сидит в городе, и тебе следовало бы навестить его, иначе твое мясо, — морщит нос, — никуда отсюда не двинется. — Именно туда я и приехал, — скрещивает руки на груди Маркус, с ухмылкой смотря на мужчину. Эмиль стоит позади Маркуса, не понимает, как этот человек в форме может себе позволить так с ним разговаривать, когда у Эмиля от одного его голоса уже колени дрожат, хочется на них опуститься. Маркус безоружен, стоит в расслабленной позе, даже улыбается, но Эмиль четко чувствует исходящую от него опасность. Эстевез как готовящийся к прыжку зверь, как жаль, что это понимают только те, кто с ним приехал, а остальные обрекают себя на гибель. — Скажи мне, — делает шаг к мужчине Маркус, — стоит ли этого твоя минутная вера в себя из-за, как ты думаешь, могущественного покровителя и желание покрасоваться перед своими парнями? — Чего именно? — утирает сальный лоб мужчина. — Отойди, испачкаешься, — повернувшись, толкает в грудь Эмиля Маркус, и парень не успевает сориентироваться, как видит блеск метала, и через секунду мужчина, держась за окровавленное горло, падает на колени и следом лицом в пыль. Моментально начинается стрельба, но никто из стоящих за фурой и бровью не ведет. — Этого, — передает нож Андре Маркус, и тот, в отвращении скривив рот, требует салфетку. Эмиль садится на корточки за колесо фуры и, прикрыв руками уши, все ждет, когда стрельба закончится. Эмиль подозревал по тому, как расстроен Маркус новостями о товаре, что будет стычка, но он не думал, что будет кровопролитие и Эстевез сам испачкает руки. Наконец-то стрельба прекращается, Эмиль вылезает из своего укрытия и, боясь выпрямиться до конца, идет к стоящему в стороне с Андре Маркусу. — Я против насилия, — кривит рот Эмиль, — можно решать все без крови. — Ты серьезно сейчас меня передразниваешь? — выгибает бровь Маркус и пристально смотрит на парня. — Именно! — восклицает Эмиль. — Ты учишь меня другому, а сам человеку горло перерезал. — Его босс новичок, он не первый и не последний, кто, получив сюда назначение, возомнил себя Богом. Я должен отправить ему свою визитку, чтобы в будущем предотвратить лишние жертвы. Это так работает, а теперь иди в машину, мы возвращаемся домой. — Как скажете, босс, — усмехается Эмиль и, кинув последний взгляд на покоящегося в пыли мужчину, идет в сторону автомобилей. — Обходи с этой стороны, — схватив его за локоть, толкает вправо Маркус, а сам вместе с Андре идет вперед. Эмиль, конечно же, не слушается, о чем спустя две минуты очень сильно жалеет. Парни Маркуса волокут к фурам трупы убитых солдат и перед каждой фурой уже небольшая горка. Из фур выгружают небольшие холодильники, а трупы собирают в них. — Всех убили… — выпаливает Эмиль, остановившись рядом с Маркусом. — Почему ты такой непослушный, Эмилио, — качает головой Маркус. Эмиль глаз с редеющей горки не убирает, с ужасом смотрит на то, что осталось от несколько минут назад гуляющих тут людей, и чувствует, как тошнота подкатывает к горлу. — Это неправильно, смерть не должна быть такой легкой, — с трудом справляется с парализованным горлом парень. — Люди не должны так легко умирать. Я знаю, что ты безжалостный, я многое о тебе слышал, сам немало с тобой пробыл, но где твое дно, Маркус? Где твой предел, я столько в тебя ныряю, пытаюсь разобраться, но никак не дойду до конца. Кажется, я и половины пути не проделал. — Ты главное не утони, — улыбается ему Маркус и придерживает дверцу автомобиля. Маркус забрал свой товар и отправил фуры с трупами и мясом тому, кто попробовал выудить у него деньги. Всю дорогу до особняка Эмиль молчит, смотрит в окно и слушает как ни в чем не бывало общающихся Андре и Маркуса. Поразительно, как то, каким ведущие новостей описывают Картахену, разворачивается в реальности перед его глазами, и если раньше он думал, что СМИ все преувеличивают, сейчас он понимает, что они скорее, наоборот, о многом умалчивают. «Смерть не должна быть такой легкой», — сказал он Маркусу и не может перестать об этом думать. Сегодня, чтобы умереть, достаточно выйти за порог дома, хотя напичканные химикатами продукты и воздух, которым мы дышим, и так прекрасно помогают нам справляться с режимом самоуничтожения. Люди всегда умирали, никто не вечен, и страшно не само понимание этого, а то, что смерть стала обыденностью. Впервые Эмиль познакомился с ней, когда в автокатастрофе погибли родители его одноклассника. Эмиль особо с тем парнем и не дружил, но с классом пошел навестить мальчика, и в итоге проплакал всю ночь, обнимая маму. Он был настолько потрясен мыслью, что его одноклассник больше никогда не увидит своих маму и папу, что отказывался смиряться с маминым «так бывает» и почти месяц находился в подавленном состоянии. Потом он вновь встретился со смертью, вновь и вновь, и начал понимать, что в нем понемногу отмирает чувства чрезмерной эмпатии, он перестает думать о тех, кто остался, о том, кто похоронен, и начинает нормально реагировать на очередную новость о закончившем свой жизненный путь человеке. В Картахену Эмиль приехал, зная, что смерть здесь королева, что это ее царство и ей подчиняются все. Он знал это и принимал, даже когда сам похоронил в огне стольких людей, но сейчас в автомобиле, то самое, вроде, давно отмершее ожило, он вновь думает о погибших, об их семьях, о планах, и чувствует, как остается под завалами того из-под чего сам не выберется. — В чем тогда смысл? — Эмиль думает, что обращается к пейзажу за окном, а оказывается говорит вслух. — Смысл чего? — спрашивает его Маркус, прервав диалог с Андре. — Смысл смерти. Андре громко смеется, Маркус взглядом приказывает ему умолкнуть. — Я часто слышал о тех, кто пытается найти смысл жизни, но впервые вижу, чтобы искали смысл смерти, — задумывается Маркус. — Меня не спрашивали, но я думаю, что это отдых, — Андре неожиданно интересно подискутировать на эту тему. — Наша жизнь процентов на семьдесят состоит из борьбы. Мы постоянно пытаемся чего-то достичь, как-то выжить, и мы не чувствуем ту самую накапливаемую год за годом усталость и не видим нужды в отдыхе, да и не можем мы ведь поставить жизнь на паузу. Я не говорю о восьми часах сна, которые мы уделяем нашему телу для подзарядки. Я говорю об отдыхе в глобальном понятии. Смерть — это вечный отпуск, абсолютный покой, то, что выдается всем, без разницы от социального положения или уровня айкью. Смерть — это как социализм. Жизнь — это капитализм. — Думаю, я понимаю твою мысль, — жует губы Эмиль. — Тебе будет легче умирать с мыслью, что ты отправляешься в отпуск, уснешь вечным сном? — Мне нужно верить в то, что облегчит мой переход в мир иной, потому что умирать никто не хочет, — пожимает плечами Андре. — Даже те, кто стоят на карнизе последнего этажа и уже занесли ногу для последнего шага, все равно до самого удара надеются на чудо, на руку, которая схватит их за шкирку. Жаль, что не дожидаются. Я не жалею тех, кого мы убиваем, потому что тоже умру, и меня скорее всего убьют. Я не жалею самоубийц, потому что понимаю, что это насколько же невыносимо им должно быть жилось, что они пошли на такое. Я всегда думаю с этой точки зрения. — А ты что думаешь? — смотрит на Маркуса Эмиль. — В чем смысл смерти? — У меня все просто, — усмехается Маркус, — смерть для меня — дедлайн, точную дату которого мне не выдают при рождении. Список дел в графу своей занятости и целей я вписываю сам. Я должен прожить так, чтобы и сам все получил, и долги раздал, и то, что не пробовал — ощутил. Смерть — это момент, когда я сдал все, и ныть о том, что я не успел, я не буду. — Тоже покой, значит? — переспрашивает Эмиль. — Скорее небытие. Как по мне, там, за чертой, ничего нет и нас больше нет. Мне кажется, люди склонны придавать себе слишком много значения, а на самом деле мы просто организм, вряд ли самый развитый, который в день смерти превращается в прах. — И тебе не страшно умирать с такими мыслями? — с грустью спрашивает Эмиль. — Мне страшно прожить и не успеть до дедлайна. Этот страх превышает все остальные, — улыбается ему Маркус. — Твоя очередь. — Не хочу говорить, настроение стало еще хуже, — бурчит Эмиль, — но скажу, что для меня смерть — это не конец. Иначе, все бессмысленно. Я с этим не смирюсь.

***

Оставив Эмиля в особняке, Маркус целует его прямо на пороге и уезжает. Парень не заходит внутрь, достает сигареты и опускается на ступеньки. Немного подташнивает от стольких часов в дороге, но он, несмотря на это, курит через не хочу и смотрит на въехавший во двор бугатти. — Рауль, — подскочив на ноги, идет к автомобилю Эмиль. Рауль выходит из автомобиля и, подойдя к нему, крепко обнимает. — Маркус будет зол, — поглядывает на ворота Эмиль, хотя Маркус только уехал, вряд ли он так быстро вернется. — Перебесится и успокоится, — ведет его в дом Рауль и, усадив на диван, садится рядом. — Не представляешь, как я скучаю, — обрушивает на Эмиля так ему ненужные чувства, заставляет ненавидеть себя, что не может ответить тем же. Безответные чувства — ужасны, но нет ничего отвратительнее того, когда не отвечаешь любовью на любовь именно ты. — Я не хожу на занятия, не развлекаюсь, все время о тебе думаю, — не умолкает Рауль. — Я знаю, ты в плену, что твоя бы воля, ты бы не торчал здесь. Это он виноват. Он ломает тебя так же, как когда-то ломал меня. — Не во всем он виноват, моя вина тоже есть, — тихо отвечает Эмиль. — Ты жертва! — восклицает Рауль и подскакивает на ноги. — Ты не должен так думать. Виноват только он. У него не только лицо уродливое, но и душа. Как ты можешь жить с таким уродом? Что ты нашел в нем? Ты в своем уме? — Ты не имеешь права так говорить о нем, — поднимается следом Эмиль, которого злит, что Рауль может позволить себе обзывать того, кто для других чуть ли не источник силы и смысл. — Маркус держит меня здесь, но дошел до этой точки я сам. Я натворил кучу дерьма и не смог вынырнуть из него. И не вынырну, если он не подаст мне руку. — Он внушает тебе чувство вины, я знаю, как искусно он манипулирует людьми, — зло отвечает Рауль. — Он ведь и меня винит в том, что я подсел на порошок. — Так ты и виноват, — не жалеет его Эмиль. — Эмиль, — нервно ходит по комнате Рауль, — я подсел из-за него, он меня довел до этого, не давая мне свободы выбора и жизни, которую я хочу. Я нашел успокоение в порошке. — Я, в отличие от тебя, способен осознать, что я сам виноват в том, где сегодня оказался. Маркус виновен только в том, что не дает мне уйти, — вскипает Эмиль, который больше всего ненавидит в людях то, как искусно они перекладывают свою вину на других. — Но знаешь, мне идти некуда, и он прав, если я выйду отсюда — меня убьют. — У тебя есть я, — снова обнимает не отвечающего ему парня Рауль. Эмиль даже руки не поднимает, но не отталкивает. — Я чист, Эмиль. Не употребляю уже столько месяцев, я тебя защищу, я буду с тобой. Только ты должен сперва выбраться из лап моего брата. Я понимаю и прощаю тебе все, и то, что ты с ним спишь. — Прощаешь? — выбирается из его объятий Эмиль. — Рауль, мне кажется, у тебя провал в памяти и ты забыл, что мы расстались. — А почему мы расстались? — положив руки на его плечи, встряхивает его Рауль. — Из-за него! Он одурманил тебя. Я буду приезжать к тебе, мы придумаем выход и мы вырвемся из-под его тирании. У меня есть свои деньги, мы уедем и начнем новую жизнь. — Тебя послушать, и все так легко, — усмехается Эмиль. — А что сложного? — К примеру, то, что я сплю с ним добровольно. Я хочу с ним спать. И вообще быть с ним, — не жалеет его чувств Эмиль. — Плюс ко всему, твой брат тебя не отпустит, не говоря уже о его планах на тебя. Рауль, дай мне зализать раны, и потом я решу, как мне жить дальше. Поверь, мне не нужен спасатель, никогда не был нужен. Лучше тебе уйти, пока он не вернулся, не хочу быть тем, из-за кого ссорятся братья. — Он точно тебя чем-то пичкает, — раненным зверем смотрит на него Рауль. — Я ухожу, но я приду, я тебя не оставлю. Я без тебя не могу.

***

Визит Рауля опускает на самое дно и так плохое после резни настроение Эмиля. Он отказывается от обеда, запивает чашкой американо еще две сигареты и, поднявшись к себе, ложится на кровать. Эмиль еще в самолете решил, что будет больше времени проводить с Маркусом, заставит его брать его с собой везде и будет учиться. О первой попытке с утра он уже пожалел, но в то же время Эмиль прекрасно осознает, что ему нужно учиться, и если он и правда хочет вернуть все, что принадлежит его семье, он должен закопать глубоко свои эмоции и свою человечность. На сегодня в любом случае достаточно. Сегодня Эмиль уже никуда с ним не поедет и навязываться не будет, утреннего потрясения хватило. Пролежав в кровати полтора часа, он спускается во двор, чтобы погулять, и, услышав свое имя, заворачивает за угол на задний двор и замирает. — Зато эту соску он с собой взял. Сыну бывшего врага он доверяет куда больше, чем нам, — сплевывает на землю один из двух охранников. — Я год уже убиваюсь здесь, все мечтаю перейти в основной состав, а эта подстилка через пару дней уже на крупных операциях участвует. — Так, может, ты все неправильно делаешь? — выходит из тени Эмиль и усмехается шокированному парню. — Может, и тебе стоило бы ему отсосать, хотя сомневаюсь, что ты в этом профи. Может, на мне попрактикуешься? — с вызовом смотрит ему в глаза. — Кого ты из себя возомнил? — сбрасывает руку пытающегося его удержать товарища мужчина и идет на Эмиля. — Гордишься тем, что ты проститутка? — Могу себе позволить, — ухмыляется Эмиль, чьи кулаки чешутся с момента, как он услышал монолог. Если мыслить трезво — у Эмиля нет особых шансов победить в бою этого парня, он крупнее, у него спортивное телосложение, но прощать обиды он не привык. — И, кстати, завидовать плохо. — Не хватало, чтобы шлюха меня уму учила, — толкает его в грудь мужчина. — Эта шлюха тебе нос сломает, — толкает его в ответ Эмиль и пропускает первый удар в живот. Эмилю приходится и защищаться, и атаковать одной рукой, потому что вторая окончательно не зажила, побаливает, и он боится, что усугубит ситуацию, если пустит ее в ход. Его соперник прекрасно осведомлён о ранении, не дает ему спуска, и стоит Эмилю потерять равновесие и упасть, как наступает тяжелым ботинком на раненную руку и давит. — Мразь, — шипит Эмиль, пытаясь освободить руку. — Ну что, петушок, где весь твой запал? Не боишься без своего защитника в драку вступать? Кто твою тощую задницу прикрывать будет? — вдавливает руку в камни и триумфально ухмыляется соперник. — Я буду, — доносится со стороны, мужчина отскакивает в сторону, а Эмиль, приподнявшись, смотрит на идущего к ним Маркуса. — Подло дерешься, Джошуа, — останавливается напротив мужчины Эстевез. — Попробуй и со мной этот вариант, обещаю, если заденешь меня, я тебя отпущу. Джошуа, которому легкая победа ударила в голову, а скачущий в крови адреналин не позволяет трезво думать, сразу бросается на него. Маркус просто делает шаг назад, уклоняется и, выпрямившись, бьет его в нос лбом. Джошуа отшатывается, держась за нос, из которого хлынула кровь. — Если не заденешь — убью. Ты не дослушал, — не вынимает руки из карманов Маркус. — И ты меня не задел. — Маркус, прошу, он меня спровоцировал, — падает на колени Джошуа. — Верно, провоцирует-то всегда именно жертва, — скалится Эстевез. — Значит, и ты меня спровоцировал на то, что я перережу тебе глотку. Мое трогать нельзя — это аксиома. Чего я хочу от врагов, если мои люди эту истину не воспринимают, моему правилу не подчиняются? — заявляет во всеуслышание, и все вокруг покорно опускают глаза. — Маркус, пожалуйста, оставь его. Пойдем в дом, поговорим, — наконец-то опомнившись, бросается к мужчинам Эмиль. — Мы просто повздорили, ничего страшного не было. — Уведите его, — даже не смотрит на Эмиля Эстевез, и парень понимает по его взгляду, направленному на Джошуа, что прямо сейчас он реально его не видит. Глаза Маркуса передернуты красной дымкой, и она сейчас покроет весь этот двор и заденет даже Эмиля, если он не послушается. — Маркус, прости его, прошу, ради меня… — Не смей вмешиваться в процесс воспитания персонала, — зловеще усмехается Маркус и кивает своим парням. Эмиль в шоке смотрит на идущих на него мужчин, не успевает рот открыть, как его, схватив, волокут к главному входу. Он пытается вырваться, зацепиться хоть за что-то, кричит и молит пощадить несчастного, но Маркус на него даже не смотрит, и парня волокут наверх. Из спальни задний двор виден не полностью, поэтому Эмиль понятия не имеет, что там происходит. Смиряться с тем, что Маркус устроит несчастному самосуд — ему тоже не хочется. Он вновь бежит к двери, но, распахнув ее, понимает, что ему теперь уже через троих амбалов не пройти. Он, обреченно вздохнув, возвращается в комнату и, смирившись с тем, что ему уже ничего не изменить, надеясь на милосердие Маркуса, присаживается на кровать. — Ты ведь не убил его? — поднимает печальный взгляд через двадцать минут на зашедшего в комнату Маркуса Эмиль. Маркус, на ходу массируя свою шею, проходит внутрь и останавливается напротив парня. — Винить себя в его смерти не надо, убиваю я, а не ты, — прислоняется к окну позади Маркус. — Убил, значит, — выдыхает Эмиль, продолжая гипнотизировать взглядом свои пальцы. — У меня четкие границы, и никто не смеет их нарушать, — голосом, не терпящим возражений, говорит Маркус. — Так как и Рауль, и Андре в пределах этих границ, вас трогать нельзя. Ты, в отличие от остальных, пока не в состоянии за себя постоять. Я сделаю это за тебя. — Убив человека из-за драки? — поднимает на него глаза Эмиль. — Ты видишь только вашу драку, я вижу неуважение к хозяину дома, подлость и чрезмерную уверенность в своих силах. Мне такой работник не нужен, а я никого не увольняю. Скажем, он вышел на пенсию. — Перестань говорить об убийствах, как о чем-то нормальном, — восклицает Эмиль. — А ты перестань представлять картели, как песочницу в детском саду, — подходит ближе Маркус. — Будешь примерять на себе каждую смерть — сам долго не проживешь. — Я не выдержу больше, смерть везде, но ко мне прилипла, — бормочет Эмиль. — Я убил Ксандра и тех мужчин. Я убил собственного брата, и пусть я сделал это осознанно, это не прошло бесследно. Я не хочу больше смертей. — Не только брата, — цокает языком Маркус, которого уже раздражает вечное желание Эмиля всех пожалеть. — Ты сам убивал, и лучше всех знаешь, что даже если нам нет оправдания, мы найдем способ оправдать себя в своих же глазах. Отдавать приказ о смерти и выполнять его самому — это одно и то же, Эмилио, — опускается перед ним на корточки Маркус и видит, как в ужасе расширяются глаза парня. — Брата и остальных, кто был с ним, — рвано отвечает Эмиль, прячет глаза. — Я помню каждого, кто был там. — Не только их. — Только их! — кричит Эмиль и, оттолкнув его, подскакивает на ноги. Он отбегает в противоположный угол, будто бы ищет место спрятаться, но не рискует, потому что лучше всех знает, что от себя не спрятаться. — Я убил только их, — выдыхает, словно самому себе говорит, убеждает. — Я больше никого не убивал, — робко делает шаг к так и сидящему на кровати Маркусу, который внимательно следит за ним, и если бы Эмиль был бы в себе, он заметил бы открытое беспокойство, читающееся в его глазах. — Ты знал, — лицо парня искажает уродливая гримаса боли. — Ты всегда это знал, — снова несмелый шаг, и Маркус рад. Эстевез боится двигаться, чтобы не спугнуть идущего снова к нему, а не от него парня, и протягивает руки, без слов обещая защиту, войну, где Эмиль победит, потому что Маркус его не оставит. Зная всю правду, ведь не оставил. — Знал. — Я не хотел, Маркус, — останавливается напротив Эмиль, как нашкодивший ребенок, голову не поднимает, и только слезы крупными каплями разбиваются о руки Маркуса. — Я любил отца, любил больше себя. Луи обещал, что его запугают, — поднимает мокрое лицо, — что он не подпишет с тобой контракт, а меня подстрелят. Отец бы утром отказался от сотрудничества, и мы бы жили вместе, сохранив наш контракт, но они его убили. Он его убил. И хотел убить меня. — Ксандр тоже это знал, но никто бы не поверил, что самый слабый Санчез на такое способен, — берет его руки в свои Маркус. — И ты убил его. Я знаю, что ты будешь отрицать то, что заметал следы, и то, что иначе бы Ксандр убрал тебя, и свалишь ту ночь на месть за насилие, которое он с тобой совершил. Но ты жаждал тогда не мести, ты жаждал окончательно похоронить тайну, которая не дает тебе покоя. — Я не планировал ничего, это была ошибка, чудовищная ошибка, которую я себе никогда не прощу, — всхлипывает Эмиль и опускается на колени тянущего его к себе Маркуса. Стоять на своих двух все равно не получается. — В ту ночь я не то чтобы не хотел тебя забрать, я даже хотел тебя добить, хотя знал, что ты не заказывал убийство Хорхе, — поглаживает его по волосам Маркус и крепче сжимает одеревеневшее в его руках тело. Эмиль шумно сглатывает, не зная, чего ждать, обречен ли он на блеск метала в руках, в которых находил успокоении, или Маркус снова прижмет его к сердцу и научит справляться. — Я ненавидел тебя за то, что ты обошёл отца и пошел к Луи. Семья — это главное достояние человека, все остальное перед семьей неважно. Я не прощаю тех, кто смеет идти против семьи, эта рана во мне все еще кровоточит, но ты, Эмилио, — утыкается лбом в его плечо, — ты околдовываешь меня, и я нашел тебе оправдание, принял, что ты Луи об убийстве не просил. Первый и последний раз я прощаю такое кому-либо. Ты пусть и не напрямую убил члена своей же семьи, а потом еще и брата. При этом сейчас ты плачешь о каждой смерти и заставляешь меня выходить из себя. — Значит, ты знаешь, почему я хочу уничтожить Луи. Я хотел ему не просто смерти, а потери всего, что у него есть, — цепляется пальцами за его воротник Эмиль, перед глазами которого вся комната ходуном ходит. — Я жил все это время только, чтобы отомстить ему и возглавить картель, доказать отцу, что я смогу удержать то, что от него осталось, пусть отца и не вернуть. Я не хотел его смерти, — сгибается и снова захлебывается слезами, выпускает все то, что копил в себе и вынужден был держать взаперти, и то, что до этого вырывалось из него только его же каплями крови. — Я мечтал стать королем Картахены ради себя, а сейчас я хочу им стать ради него. Хочу, чтобы он простил меня, и если я добьюсь, он ведь простит? — с надеждой смотрит, Маркус смахивает застывшую его слезу на ресницах. — Я делаю себе больно, чтобы он видел, как я страдаю и как мне больно. Я урод, который недостоин того, чтобы жить, и я это знаю, но моя уродливая душа не покрывается язвами, когда ты рядом. Моя ненависть к себе берет передышку, когда ты держишь мою руку. Отпусти мою руку, и от меня ничего не останется. — Ты будешь с этим жить, ты научишься, — не выпускает его из кольца рук Маркус, потому что в глазах Эмиля чистое безумие. В его глазах темнота, как поднятый со дна черный провонявший ил, отпусти — и он на лоскутки разойдётся. Отпусти — и головой ближайшую стену на прочность проверит. Маркус знает это чувство. Эмилю слишком тяжело носить самого себя, жить с самим собой, с этой темнотой внутри, которую невыносимо переносить в следующий день, и как же удивительно, что он все еще дышит, все еще выпускает ее красными реками вниз по запястью, но порезов не углубляет, шаг туда, откуда не вернуться — не делает. — Поверь мне, даже голова Луи не принесет тебе покой. Я с этим живу, — касается губами его виска Маркус. — Я не убивал его, — шепчет Эмиль, чувствуя, как силы после нервного срыва оставляют его. — Не убивал, — прислоняется щекой к груди Маркуса и, не в силах поднять отяжелевшие веки, обмякает в его руках. Маркус сидит с ним на руках минут десять, а потом перекладывает парня на кровать, а сам спускается вниз. Тот, кто не любит сигареты, отдавая предпочтения сигарам, хватает с камина первую же пачку и выходит на террасу. Эмилио Санчез — переломанная кукла, и пока Маркус прикрывает одну трещину, из второй утекает его жизнь. Трезвый ум шепчет, что не стоит держать при себе разбитого пацана, что ему и самому забот хватает, и лучше вернуться к прошлой жизни, забыть ту ночь под гирляндами, когда впервые увидел его и почувствовал, как жажда власти сменилась другой. Но есть в Маркусе и нечто другое, нечто, что не сгорело в том пожаре, не огрубело за годы боев не на жизнь, и это нечто шепчет оставаться рядом, помогать, дать Эмилю возможность сбросить эту потрескавшуюся, изношенную броню и нарастить новую. Маркус знает многих сильных — у них у всех есть деньги, власть, энное количество подчиненных. Маркус не знает ни одного, кто, не имея ничего, все равно верил бы в себя и не боялся ставить себя наравне с теми, кто давно всего достиг. Не знал, пока не познакомился с Эмилио Санчезом. Маркус уверен, он доберется до Луи, он вонзит в его грудь нож и насладиться местью, но в итоге сам погибнет. Также Маркус уверен, что Эмилю стоит еще пожить и хотя бы попробовать примерить корону короля Картахены. То, что на ней шипы внутрь растут — Маркус ему не скажет.

***

Эмиль приходит в себя под утро, он один в постели, в голове туман, на языке отвратительная горечь, оставшаяся от тайны, которая таковой и не оказалась. Самое страшное было когда-либо услышать от Маркуса «ненавижу». Он услышал, и пусть это было сказано в прошедшем времени, легче не стало. В ночь нападения на особняк Эмиль не просто потерял отца, он потерял себя. Будто бы тот Эмиль, который, собрав вещи, переехал в Картахену, умер тогда с Хорхе. В Картахене нет места тем, у кого есть душа — они или ее лишаются, или покидают город. Он выбрал первый вариант, пусть и неосознанно, и прекрасно понимает, что каждый отвечает за свои поступки сам, только плата Эмиля слишком высока. Каждый час каждых суток он вынужден проживать с мыслями, что виновен. Он виновен в смерти отца, и пусть весь город и мысли об этом не допускал, но Ксандр это знал. Теперь оказалось, что знает и Маркус, хотя было бы странно думать, что даже птицы в этом городе летают без разрешения Эстевеза. Маркус человек чести, и семья для него главное, Эмиль перенимает у него все, а это так и не смог. Ему не суждено понять ценности того, чем он никогда не обладал. Эмиль сперва не решается выходить из комнаты, боится столкнуться с Маркусом, а потом понимает, что это бредовый план, учитывая, что Маркус, если в особняке, сам все равно к нему поднимется. Он только из-за него сюда и возвращается. Эмиль долго умывается холодной водой, которая особо ему и не помогает, и спускается вниз. Он идет прямо на кухню, чтобы заткнуть уже столько часов требующий пищу желудок, и замирает на пороге, увидев варящего кофе Андре и Маркуса, сидящего за стойкой. — Себе сам сваришь, — наливает в две чашки кофе Андре и одну отдает Маркусу. — Какой же ты вредный, — усмехается Маркус и двигает свою чашку Эмилю. — Выпей, потом покажу тебе подарок. — Подарок? — все-таки не может найти в себе силы смотреть ему в глаза Эмиль. — После всего, что было, ты еще купил мне подарок? Андре многозначительно кашляет, а Маркус, подвинув Эмилю еще и блюдо с печеньями, говорит: — Я за него не платил. — Платил и продолжишь платить, но не валютой, — бурчит в чашку явно недовольный Андре. Допив кофе, все трое выходят на террасу, и Эмиль видит небольшую коробку на полу, обернутую в золотистую упаковку. — Что это? — нахмурившись, смотрит на коробку Эмиль, ближе не подходит. — Открой и увидишь, — прислоняется к перилам Маркус и скрещивает руки на груди. Эмилю после пережитого стресса ничего, кроме сигареты, не хочется, но он не будет обижать Маркуса, который вчера ночью доказал ему, что будет рядом, несмотря ни на что. Он подходит к коробке и, проигнорировав ухмылку Андре, садится на корточки и развязывает ленты. Как только Эмиль открывает коробку и видит ее содержимое, весь выпитый недавно кофе, остается на полу. Он отползает назад, потом подскакивает на ноги и, прижав ладонь ко рту, в ужасе смотрит на Маркуса: — Это же Луи. Это голова Луи, — выкрикивает Эмиль, тыча пальцем в сторону коробки, и бежит в дом в поисках унитаза. — Он так и не вырос, — усмехается Андре. — Будь снисходительнее к мальчугану и прикажи, чтобы мусор убрали, — кивает на коробку Маркус и идет вслед за Эмилем.

***

Эмиль сидит на изножье кровати, пальцы вцепились в колени, как клешни, перед глазами явно не с первого раза отсеченная голова, на руках пятна проступающей крови всех, кто был до, и тех, кто еще будет. Будет точно, потому что вступившим на этот путь людей, как колючие кусты, в роще рубить, себе дорогу прочищать. За Эмиля сделали первый шаг, но главное еще впереди. С Маркусом то сладко, то горько, то безопасно, то страшно, но главное, с ним, как и с землетрясением, он обрушивается неожиданно и до афтершоков надо сидеть тихо, не рыпаться и не думать подняться, чтобы не оказаться придавленным к земле тяжестью своего самомнения, что выстоял бы, что смог. Хотя Эмиль проходил этот тест, постоянно себя переоценивал, но на ошибках не учился, потому что ошибками свои падения не считал. Эмиль тот редкий тип человека, который без запинки расскажет любому все свои достоинства, но и прекрасно осведомлен и о каждом изъяне, о каждом «так нельзя». И он, как и все, прячет их глубоко, не показывает, пользуется блестящей оберткой, которая даже отрезанную голову может представить как подарок. Маркус убрал Луи, смел главное препятствие с его пути и, обмотав разноцветными лентами, подарил ему свободу с запахом крови. Вот так вот легко решил то, на что Эмиль потратил столько месяцев и ради чего пожертвовал своим здоровьем. Он прихлопнул Луи, как муху, оставил Эмиля перед открытой дверью, в которую он должен выйти. Обязательно выйдет — он до нее столько времени шел, думая о ней, засыпал, но где-то внутри глубоко-глубоко пищит отчаянное «останемся здесь, еще погреемся, откроем раны, дадим им заживать по-новому, побудем еще с тем, от кого умирать чуть меньше хочется». С ним умирать не хочется вовсе, и не важно, что о физической смерти Эмиль никогда и не мечтал. У смерти несколько форм, и самая страшная, по мнению Эмиля, — это не та, когда для тебя все заканчивается. Можно стать мертвецом при жизни, тем, кто так сильно пугал Эмиля, что он решил ставить себе самые высокие цели, попробовать быть другим, тем, кто не просто дышит, а чувствует. Мертвецов он встречает в любимом с Гевином пабе, где они после тяжелых трудовых будней заливают в себя стаканчик за стаканчиком, а в глазах и ни намека на жизнь. Мертвецы в офисе отца, двигаются, дышат, выполняют поручения, а жизни в каждом ниже нуля. Мертвецы — те, кто прошел все стадии изображения жизни, но не ожил. Они выучились, снова выучились, поработали, заработали, создали семью, завели потомство, купили второй дом где-то у реки, но так и не ожили. Эмиль всю жизнь боялся так и не ожить, и впервые то, как в нем второе дыхание открывается, понял, начиная вливаться в бизнес отца, а потом он встретил Маркуса — и все жабры разом открылись, и если они захлопнутся, то можно начать рыть себе могилу. Это не любовь. Любовь приходит ко всем, но чаще всего она добивает, а не оживляет. Это в начале она так красива, притягательна, поднимает цунами внутри, и ты сам разрушениям подставляешься, более того, получаешь от этого удовольствие, но цунами невечные, они уходят, оставляют после себя разруху, так и от того, кто так ожить и не успел, пепел остается. Это не любовь, не одержимость, не желание ходить вшитыми друг в друга — это живительная сила. Маркус делает его живым, он ставит планку, и Эмилю, чтобы до нее допрыгнуть, одной жизни мало, и это замечательно. Эмиль с ним растет, он с ним не стоит на месте, к своим планам и мечтам дополнения приписывает. После цунами остаются выжившие, после Эстевеза от Эмиля ничего не останется, но если он выберет его, то он мало того, что свои мечты и слово, данное на могиле отца, перечеркнет, он в глазах Маркуса станет ничтожеством. Эмиль это знает. Эмиль привык воевать, поэтому и слова Андре о вечной борьбе и заслуженном отдыхе ударили по больному. Он воевал с мамой, не понимающей его желаний, с друзьями, которые считали дружбу соревнованием о том, у кого дела похуже, а депрессия последней стадии, с обществом, которое косилось на него, как из-за ориентации, так и из-за приоритетов, но никто не знает, что главная война, та самая, которая не брала перерывов — шла у него с самим собой. И прямо сейчас в Эмиле эскалация, вражда двух желаний, где врагом не назовешь ни одно. Его тянет к двери, сделать шаг туда, где ждет третья попытка встать у руля, как он и мечтал. Его тянет остаться, свернуться калачиком на постели, ставшей родной, и забыть обо всем в его руках. Эмиль всегда знал, чего хочет, мыслил трезво, не давал страху, да и любым эмоциям затмить его разум, сбивать с пути, но именно эта пришла без спроса, пнула его дверь, разнесла в щепки и говорит «выбирай». Как выбирать между собой и собой — он не знает. Но он знает, что есть цель и есть ее реализация. Тут всегда два момента, но что потом, что после того, как ты определил цель и даже реализовал ее, что ты почувствуешь? Почувствуешь ли вообще? Мечтатели не выживают не потому, что их мечты не сбываются, а потому что сбывшись, оказываются на вкус не такими, как они, всю дорогу себя к ним волоча, представляли. У реализованных целей — миг ликования и годы горечи на языке, если сразу же не придумать новое, не обмануть себя сладостью еще нереализованного. Какова на вкус мечта Эмиля? Он не знает, но он знает, что тот, кто двигает в нем тектонические плиты, — пахнет диоровским Фаренгейтом, на его губах всегда горький вкус табака, а под его руками любая броня плавится. И теперь Эмилю нужно решать. Со своими чертями он справится, Эмиль искупается, оденется, нацепит маску похуиста, и его обертка будет лучшей из всех, не важно, что под ней есть то, что похуже головы. Сейчас на них зацикливаться нельзя. Дерраджо мертв, значит, его картель без главы, хотя, скорее всего, кто-то его заменяет пока. Эмиль подскакивает на ноги и начинает измерять комнату шагами. Некоторые шаги надо предпринимать сразу, пока люди не очнулись, не придумали план действий. Эмилю самому нужно стать землетрясением, обрушиться на их головы, забрать то, что по праву принадлежит ему. — Пришел в себя? — Маркус отвлекает его от мыслей и, пройдя в комнату, смотрит на него. — Я глупо среагировал, — нервно улыбается Эмиль. — Даже не поблагодарил тебя. — Я думал, ты будешь возмущаться, что я не позволил тебе разобраться лично, — подходит ближе Маркус. — Думал, ты закатишь скандал. — Дело сделано, в чем смысл моего возмущения? Луи же не воскресить, чтобы я сам убил его, — пожимает плечами Эмиль. — И потом я знаю, почему ты это сделал. Из-за вчерашнего. У тебя странные попытки ухаживать, но все эффектные. — Я старался, — усмехается Маркус. — Остальное зависит от тебя, главное, ошибок прошлого не повторяй. — О будущем я люблю говорить больше, чем о прошлом. С первым еще можно что-то сделать, а второе пустая трата времени, — отворачивается к окну Эмиль. — Каков план? — останавливается позади него Маркус. — Ты примешь любой? Точнее, позволишь мне? — шумно сглатывает. — Я хочу послушать, — Эмиль не видит его лица, но уверен, что прямо сейчас глубокая морщинка проходит посередине лба мужчины. — У тебя есть выбор: ты можешь остаться со мной или можешь выйти на тропу войны и отправиться за своим картелем. — Я могу быть и с тобой, и возвращать дела семьи в норму, — поворачивается к нему Эмиль, в глазах которого загорается надежда. — Ребенок, мы работаем в одной сфере и конкуренты, — лоб Маркуса разглаживается, он взглядом окутывает Эмиля нежностью, и последнему очень хочется оставить разговоры на потом и прильнуть к его груди. — Мы ведь можем сосуществовать, — хлопает ресницами все еще пытающийся поверить в нереальное Эмиль. — Пока наши интересы не пересекаются. Ты можешь дать гарантию, что не пересекутся? — всматривается в его лицо Маркус. — Бред, — возмущается Эмиль. — Мы не можем работать в одной сфере будучи в отношениях? — Можем, до определенного момента. Как бы ни хотелось отрицать, топнуть ногой, Эмиль понимает, что Маркус прав, что пусть и не сразу, но они перейдут друг другу дорогу. В этом бизнесе по-другому быть не может. — И что теперь будет? — в горле внезапно сухо, Эмилю хочется осушить целую бутылку, еще лучше вина. — Ты сделаешь выбор, — ставит перед фактом Маркус, не дает передышек. — Это и не выбор вовсе. Или ты или картель? — нервно усмехается Эмиль. — Так нельзя. Не поступай так со мной, — смотрит с болью. — Сделай правильный выбор, Эмилио, — поднимает пальцами его подбородок Маркус. — Выбрав картель, ты исполнишь мечту, пусть тебе и придется очень сложно, я знаю, что ты справишься. Выберешь остаться — я сделаю все, чтобы ты ощутил счастье и обещаю, бороться тебе не придется, я буду бороться и за тебя. — Маркус, — глаза сухие, но вся горечь, собравшаяся в горле, мешает вдохнуть. Не может быть, что между ними больше ничего не будет. Их связь выдержала столькое, и это выдержит. Маркус преувеличивает, Эмиль ему не верит. Они в одном городе под одним небом и горят одной страстью, их невозможно разлучить. Эмиль поднимется и каждую победу будет праздновать с ним, так же как и залечивал с ним каждую рану. Он знает, что победы без жертв не бывает, и пусть Эмиль уверен, что их отношениями он жертвовать не будет, но если они падут, значит, они плохо старались. Тогда от чего Маркус уже смотрит так, будто прощается, почему отпускает руку, которую так крепко держал? — Я знаю, что ты выбрал. Я знал это, еще и не подарив тебе подарок, — криво усмехается Маркус, впервые с их знакомства не успевает скрыть подернутые дымкой печали глаза. — Я помогу тебе встать на ноги, поддержку первое время, но как только ты поднимешь голову, я отойду, Эмилио. Ты будешь держаться от меня подальше, потому что мой картель — моя семья, а ты слишком вспыльчив и эмоционален, любишь действовать, потом думать. Я могу простить себе многое, но последнее, что я хочу, чтобы ты умер на моих руках. От моих рук. Я себе этого не прощу. Я с этим жить не хочу. Дальше ты сам. — Я и так умру, если ты не будешь звать меня Эмилио, — обхватывает ладонями его лицо парень, проводит губами по шрамам, каждый из которых выучил, с трудом сдерживает щиплющие глаза слезы. — Никто от этого не умер, — накрывает его ладони своими Маркус. — А я умру, — твердо говорит Эмиль.