The Thing about Dark Corners

Три недели спустя они снова встретились лицом к лицу — и никто из них совершенно точно этого не ожидал. Колберт вообще был уверен, что на сигаретах и наволочке его сомнительное знакомство с таким же сомнительным пацаном закончится и уж никоим образом не планировал вновь увидеть его, причем при таких, мягко говоря, необычных обстоятельствах. Но по порядку. Первая неделя была от начала до конца самой обыкновенной, если не считать того, что руки так и продолжали с заметным постоянством мешать его работе. В интернете, помимо дыхательной техники успокоения и совета «пейте больше воды!» обнаружилась ещё целая туча всяких мыслей на эту тему. Танцевать под джаз и окунать голову в ведро ледяной воды он, конечно же, не стал, а готовить себе чай с мёдом не всегда представлялось возможным, но разнообразие в сигаретах и создание виртуального образа ему основательно помогли. Всякий раз перед операцией он выходил на улицу и, закуривая легкие ментоловые Vogue (в первую очередь потому, что никак не понимал, зачем их курят), представлял себе бескрайний простор, чёрное небо, усеянное бесчисленным количеством звезд, и северное сияние, уплывающее за заснеженные вершины высоких горных хребтов. Время от времени он ловил себя на размышлениях о Лаксе. Один раз даже почти серьезно раздумывал о том, чтобы как-нибудь вечером постоять у подъезда до самой ночи, пока тот не проедет мимо, чтобы окликнуть и… предложить поесть, наверное. Или помочь с жильём как-нибудь. Мысли об этом быстро заканчивались: не потому, что Колберт все ещё рассчитывал на то, что Лаксе скоро помириться со своими родителями, а преимущественно из-за посторонних — вроде Луизы, например, вечно влезающей в самый неподходящий момент, — или внутренних — вроде «да на кой я вообще об этом задумался», — факторов. Следующая неделя была такой же скучной, как и прошлая. В понедельник Колберт купил Хьюго ещё еды, в субботу наведался в клуб и подцепил там пусть и не самого симпатичного, зато высокого и стройного парня старше тридцати. В воскресенье лежал в кровати, много курил, завороженно провожая утыкающийся в потолок дым усталым взглядом, и читал книги, пока кот спал на полу недалеко от стола и демонстративно громко сопел. Колберт был уверен, что все коты просто жить не могут без должного внимания — и даже когда дремлют требуют, чтобы человек сидел и думал «вот же громко сопит» или «как мило спит». Неделя после этой тоже особо ничем не отличалась — разве что в понедельник ему позвонила сестра, снова с просьбой отослать немного денег. Колберт отказал. По телефону можно было услышать, как Хельга надувается, точно огромный воздушный шар. В среду он пил свой третий рабочий кофе в общей «кухне», когда один из стажеров встал рядом и поинтересовался, давно ли он работает пластическим хирургом. Стажеров этих — их было шестеро — он не очень любил. В целом потому, что липли они только к нему, а такое количество внимания в свой адрес ему получать не хотелось. После того, как он рассказал стажеру Филлипу о всем, о чем тот его расспрашивал, этот самый Филлип смерил его любопытным взглядом, сделал очень-очень долгий глоток, продолжая пялится, а потом спросил, нравится ли ему здесь и не думал ли он когда-нибудь об уходе. Колберт не нашёлся с ответом на этот вопрос. Пожал плечами, сказал, что всё устраивает, работа — что надо, и скрылся прежде, чем стажер успел найти более конкретное уточнение своего вопроса. Работа не принципиально должна быть такой, чтобы всем нравилась. Для этого есть хобби, свободное время, вечер пятницы и выходные дни. Школа же тоже никому не нравилась, а ходить нужно было. Вот и с работой так. Об уходе, следовательно, и думать не надо. Были бы скандалы, интриги, проблемы с боссом — другое дело, но тут… Работа — что надо, повторил про себя Колберт, закуривая очередную сигарету. Если обычно он курил мало и только, что называется, при располагающем случае, то сейчас пустые пачки скапливались в пластиковых пакетах с пугающей скоростью. В пятницу он уронил один из стаканчиков для кофе — стоило поставить его в кофемашину и нажать на кнопку, как ладонь забилась крупной дрожью, пальцы автоматически вцепились в бумажные стенки, выдернули стакан и тот стремительно полетел на пол. С минуту Колберт стоял, не двигаясь, переводя ошарашенный, даже испуганный взгляд со своей руки, сжимающей стаканчик, на стекающий на плитку кофе, и только потом, силой воли заставив взять себя в руки, принялся за уборку. Луиза, порхая, словно бабочка, подлетела к нему, наклонилась и с обеспокоенным видом поинтересовалась, всё ли в порядке. Колберт только невозмутимо ей кивнул. А про себя возмутился: Да что же происходит, черт возьми.

***

Насчет психолога Ларсон, возможно, прав, рассуждал он, сидя за барной стойкой после одного танца с каким-то парнем, который переключился с Колберта на кого-то другого (и ничуть не обидно, подумаешь). Правда психологи от обычных врачей отличаются только другой обстановкой кабинета, более самоуверенным выражением лица, да этими своими кушетками и заумными сложными терминами. Колберт прикрыл глаза. Нет, не пойду я к психологу, решил он. Не люблю их, наговорят мне ещё всякого ненужного. Что не умею отдыхать нормально, что давно не было отношений хороших, что все нынешние проблемы из-за чего, произошедшего в детстве… Отношения, ха. Какие к черту отношения, когда его буквально пару недель назад бросили, даже не поняв, что он предложил встречаться?.. Да и в целом историей отношений — что дружеских, что романтических, — Колберт похвастаться не мог. Он сидел, как обычно перекинув одну ногу через другую, и потягивал недорогой алкоголь с чем-то горько-сладким. Отсюда он мог видеть всё помещение, включая противоположный край стойки, входную дверь, лестницу на второй этаж (куда, как правило, он не заглядывал), большую часть танцпола и пару кресел — «гениальная» идея бармена, которую владелец, порядком забивший на это место, поддержал, — вдоль стен. Таким образом было очень удобно рассматривать всех, отбирая тех, что входили в его группу вкуса и предпочтений. Когда, смешавшись с толпой, у самого входа вдруг замаячила голова со светлыми короткими волосами, вместе с черной кожанкой, Колберт заинтересованно поднялся с места и вгляделся в танцующий народ. Ну не может же быть, подумал он с откровенным неверием на лице. Сколько людей с неестественно светлыми волосами и черной кожанкой на плечах ходят — и не сосчитать наверняка. Плюс, вероятность того, что Лаксе окажется в именно этом клубе именно сегодня и именно в этом время суток равна даже не нулю, а тем, что идет за отметкой «минус». Он уселся обратно и сконцентрировался на своём стакане. Бармен бросил в его сторону оценивающий взгляд и, заключив, что ему срочно надо побольше спиртного, плеснул в стакан еще на два пальца. Колберт благодарно кивнул и подавил взявшийся из ниоткуда вздох обречённости. Ну и раскис же я, ты только погляди, фыркнул он про себя, отгоняя мрачные размышления. Час спустя он порядком устал от шума, давящего на слабую черепную коробку, и вышел на свежий воздух. Встал недалеко от входа, мусорного бака, прислонился плечом к стене и закурил. Сегодня, не пойми отчего, было трудно выдерживать всю эту бурную энергию бара, яркие неоновые лучи и оживлённый бит неразборчивой современной музыки. От количества выпитого в голове царила приятная легкость, любые мысли сами собой уплывали, ускользая от сознания. В тёмном ночном небе слабо, поддернутая рваной белёсой дымкой, светилась луна. Узкий серп. Молодая, получается; первое появление после новолуния. Пока Колберт вспоминал лунный календарь и гадал, сколько осталось до полнолуния, к мусорному баку подошёл человек. Колберт поднял взгляд и увидел крупного парня с септумом, светло коричневыми волосами, мягкими на вид губами и очень тёмными глазами. Сперва Колберту показалось, что это просто цвет такой, но потом он понял: не только цвет. Зрачки так сильно расширились. Под взглядом таких глаз ему стало неуютно, но он всё равно улыбнулся — автоматически. — Могу я предложить тебе кое-что интересное? — осведомился парень, сильно подавшись вперед. Настолько, что Колберт, держа сигарету в правой руке, смог почувствовать его дыхание на своих скулах. И не сказать, что это ощущалось приятно. — Кое-что интересное? — переспросил он, потушив сигарету. Усмехнулся — такого типа существа не редко к нему подходили, предлагали наркотики, неизвестные и вряд ли легальные напитки, прочие сомнительные субстанции, а порой и так случалось, что звали на какие-то мероприятия явно не безобидные. Так что Колберт, уже привыкший к таким обстоятельствам, всегда легко избегал каких-либо опасностей легким и простым ответом, отталкиваясь от несложной логики: людям он был интересен, но не настолько, чтобы долго настаивать. — Слишком таинственно, приятель. Пожалуй, откажусь. Что-то в лице парня резко изменилось — будто щелкнул какой-то рычажок, — и он, схватив напряжено нахмурившегося Колберта за руку, потянул его куда-то в сторону другой стены клуба, погруженной в скопившуюся между домами темноту. Там не было фонарей, улица шла узкая и в целом местечко походило на одно из тех, что показывают в фильмах второсортного качества. Колберт двинулся было назад, но, видно, не слишком уверенно — парень крепче перехватил его за запястье и достал из сумки пакетик. Крохотный, едва ли помещающийся в ладонь, на дне которого от стенки к стенке перекатывался порошок. В тусклом свете с улицы Колберт не успел разглядеть его содержимое — равно как и не успел дернутся назад, хотя бы сообразить, что творится, потому что в следующую секунду его прижали к стене, полностью утопающей в темноте, задвинули острое колено между ног и зажали рот. Лицо парня напротив поплыло окончательно: помимо черных глаз и поблескивающего серебристого септума Колберт не мог разглядеть ни контура носа, ни линии губ, ни волос, ни даже ушей. Легкость, царившая в голове мягким облаком, стала мутной и давящей. Тем не менее, он собрался, сфокусировался на своих ощущениях и левой рукой слабо — этим он, к сожалению, никогда не отличался, будучи стопроцентным пацифистом — ударил ему в грудь. Парень коротко вздрогнул, посмотрел на Колберта черными глазами из-под челки и хрипло спросил в ухо, отчего на руках волосы встали дыбом, причем вовсе не в хорошем смысле: — Не надо было спать с моим парнем, урод. Забыв о критическом положении и возможной угрозе, Колберт непонимающе нахмурился. Так, будто его тут отнюдь никто к стене не прижимал и пугающе черными глазами не глядел. — Уверен, что не перепутал меня с кем-то другим? — уточнил он. Парень оскалился. Это он про того, с кем он недавно виделся? Даже лица не вспомнить. Кажется, с голубыми глазами. Или про другого, со странностями и, вроде, бритыми висками? Тогда не перепутал, конечно. Только мало ли, с кем этот — как там его вообще звали — парень успел переспать до Колберта. И если это он… Что ж, вся эта бредятина — не его ума дела, разумеется, но, похоже, отношения у этой парочки не очень здоровые. С другой стороны, может и не тот, с бритыми висками, хотя помимо него и последнего, с голубыми глазами, никто за последний месяц особо не запомнился. Все на одно лицо, а этот — стрёмный, опасный, к кровати привязывал и явно что-то в бокал подсыпал. — Шлюшеский вид, крашенная рожа, чёрные патлы и светленькие глазки? — продолжил парень, окинув Колберта подчеркнуто насмешливым взглядом. — Точно ты. Шлюшеский? Эй, да у него только джинсы тесные и шлюху из него это точно не делает! Впрочем, сейчас вряд ли есть время на обсуждения внешнего вида и уж тем более отстаивание своего выбора. Может, этот, с септумом, просто псих. Будто таких мало. В таком случае, чем такое внимание заслужил Колберт — ну, переспал и переспал, что это, его вина теперь, по каким клубам чужие собственности шастают? — Парень, это клуб, сюда приходят люди, чтобы развлечься и найти себе партнера-на-одну-ночь… — почему-то вдруг потянуло в сон и стало трудно фокусироваться на окружении. Он было подумал, что этот тип караулил его в клубе и подсыпал что-то в напитки, но это не представилось бы возможным, учитывая, что они все проходили через бармена… Который может быть в сговоре. Колберт тряхнул головой, прогоняя всю эту чушь — настолько, насколько двигать какими-либо частями тела в его случае было в принципе возможно. — В общем, если я с кем и переспал, то уж точно без лишней инфр… информации. Если то был твой парень, который решил переспать с кем-то — так это не я виноват, это он ко мне подсел и он же, представь себе, коктейль мне купил. И к себе… Договорить ему ожидаемо не дали — вместо этого в нос Колберту затолкали странный порошок, а тело, коим парень прижимал его к стене, будто бы стало ещё тяжелее. Колберту показалось, что из лёгких уходит воздух. После — всё происходило быстро, хотя он всё видел как в замедленной, но очень мутной съёмке, — парень вцепился руками в пряжку ремня на его штанах и потянул её в сторону, пальцами левой руки уже подбираясь к пуговицами. Потом развернул к стене, рукой уперся в спину. Колберт понятия не имел, что происходит. Не чувствовал кончиков пальцев, а в голове вдруг опустело, стало похоже на огромный парк, где никого нет и после дождя висит облако тумана. Что-то в последнее время всюду туманы, отстранённо подумал он, закрывая глаза и потихоньку теряя связь с реальностью. …Всё это, как ни странно, ни к чему не привело, даже несмотря на то, что взбешённый парень наверняка не от скуки придумывал столь банальную, но изощрённую месть за своего какого-то там парня. Колберт вообще бы не охарактеризовал происходящее как попытку — именно что попытку, потому как, судя по ощущениям, дальше ремня чувак не продвинулся, возможно, в собственных штанах, — изнасилования, впрочем, никто о его мнении тут не спохватился. Он лишь почувствовал, как крепкие руки отпускают его талию, как раздаётся глухой стук о влажный после дождя асфальт и возгласы двух разных голосов, как его хватают за плечи и разворачивают спиной к стене. Первым, что он распознал в стоящем напротив «спасителе», воистину неожиданном (ибо, во-первых, их в темноте вряд ли было легко разглядеть, а во-вторых — ну, какова вероятность того, что тут один пытается накачать и отыметь другого в качестве мести за своего парня, чем что кому-то захотелось адреналина и они решили потрахатся на улице за клубом) были волосы. Светлые, бледные; странный, знакомый цвет. Кожанка, черная и большая, сидящая на явно худых плечах квадратной защитой от дорожной пыли. И, наконец, — серые глаза, как два кусочка льда на дне стакана. До него доносились какие-то слова; тон и настроение менялись от одного к другому, под стать выражению лица — кажется, усталому, недовольному, обеспокоенному и в высшей степени шокированному, — но Колберт, даже в общем и целом улавливая суть рваных криков, только и мог что смотреть сонными глазами и молча, размеренно дыша, углубляться в паутину белых-серых нитей вокруг зрачков напротив. Будь на месте этих красивых глаз — глубокие дыры, он бы непременно провалился, как Алиса из Страны Чудес. Пятнадцать минут спустя он обнаружил себя на мотоцикле, а свою голову — опрокинутую на чужое плечо. Холодный ветер забирался под совершенно не подходящие под эту погоду футболку и кофту, путал и без того лохматые, давно не стриженные волосы, — зато появился шанс оценить обстановку. Ну, очевидно, его везут на мотоцикле. Точнее, везет парень со светлыми волосами и чёрным шлемом. Это же не тот, как его там, Лаксе, подумал Колберт. Не может быть он — в таком случае, кто-то похожий. Но глаза те же… Впрочем, без разницы. Везут и везут — главное, чтоб не в какую-нибудь глушь. А даже если и в глушь, добавил Колберт про себя, тоже без разницы. После всего выпитого, да ещё и этой однозначно крепкой наркоты вообще ничего значения не имеет. Он прикрыл глаза, вздохнул полной грудью и снова прижался головой к чужой спине. Прибыли они, несмотря на все сомнения Колберта, к его квартире водитель, остановив мотоцикл, принялся сползать с него плавно и осторожно. Колберт, вцепившись в черную кожанку рукой, сошёл следом. В полностью вертикальном положении закружилась голова, затряслись колени, в мыслях стало пусто и прохладно, но он всё же поднял взгляд и сфокусировал его на парне. И точно: тот самый пацан, девятнадцать лет, если не изменяет память, сигареты и наволочка, устрашающий мотоцикл и серые глаза, живёт на улице. Лаксе. Интересно, что это имя означает? И почему только не спросил в прошлый раз? — Привет, — сказал он, не придумав ничего лучше. Вернее, рот решил забрать право на власть себе, логически заключив, что хозяин вместе со своим мозгом на это сейчас не слишком способен. — Подбирать с улицы пл… пьяных мужиков — твой способ заработка? — Очень смешно, — не оценил парень, окинув его долгим взглядом. — Ты там стоишь вообще? Колберт кивнул. В подтверждение своих слов он сделал шаг вперёд — и, покачнувшись, словно тросник на ветру, полетел вниз. Лаксе подхватил его за локти и автоматически потянул на себя. Прежде чем отпрянуть, Колберт на секунду ткнулся носом ему в грудь, поверх твердой кожанки. Подумал, что та больно холодная и удивился — не холодно ли самому Лаксе? — Такими темпами это и правда станет моим заработком, — как-то обречённо вздохнул тот, оценивающим взглядом проходясь по Колберту и что-то для себя констатируя. — Чем тебя накачали? Тот мужик — твой знакомый? Ты, случаем, не какой-нибудь там любитель сомнительного уличного мазохизма? Колберту стало сперва весело — он даже принялся хохотать, — а потом тоскливо. Он подумал о том, что все это слишком не по его душу — и чьи-то парни, и этот Лаксе, да и всё на свете. А ведь помимо них у него ещё проблем, и не сосчитать: сестра, родители, работа, руки… Сейчас, кстати, все в порядке с руками. Не дрожат. Или это он весь в целом дрожит от ветра и ощущений. Богатый вечер, ничего не скажешь — а всего-то хотел в клуб сходить, подцепить кого-нибудь и приятно время провести. Куда делась его размеренная стабильная жизнь? Лаксе напротив устало вздохнул. Утомляет, наверное, подумал Колберт, на улице жить и одного и того же мужика вот уже второй раз до дома подвозить; тратить на него свой бензин и время. — Спасибо… парень, — произнес он, сомневаясь, что получилось разборчиво. Лаксе кивнул. — И нет, не… — Прокашлялся — почему-то начало саднить горло. — Не любитель. Просто, скажем, некоторые люди уёб… тупые, а другим за это расплачиваться приходится. — Понимаю, — с сарказмом выдал Лаксе, чуть наклонившись вперёд, поскольку Колберт опять неуверенно покачнулся. — До квартиры ты, полагаю, самостоятельно не дойдешь. Какой этаж? — Кто? — переспросил Колберт, задумавшись о чём-то совершенно другом и, надо сказать, не очень подходящем. Мысль он отложил на потом, рассудив, что нарвалы, как существа столь диковинные и таинственные, определённо заслуживают большего внимания. — А, этаж… Этаж шестой, на лифте доедем. Что тебе да… купить за это? Могу просто денег дать. Много. Учитывая, сколько ты мне пр… помог. Чем бы его там не «накачали» и каким бы образом оно в его хлипком организме не смешалось с количеством выпитого спиртного — слова ощущались на языке странно. Не как части конструктора, из которых можно строить замки, а как скользкие, облизанные морем камни. Каждое с трудом формировалось в голове и Колберт был уверен: будь он полиглотом — легко бы путал слова из какой-нибудь там латыни со словами из, скажем, французского и китайского. Когда-то он, кстати, хотел выучить и латынь, и китайский (французский, увы, не понравился ему ещё в начальной школе), но потом, как оно обычно бывает, руки не дошли, времени не хватило. — Денег мне особо не надо, — сообщил Лаксе, осторожно хватая Колберта за локоть левой руки и подталкивая к двери, — а из вещей… Надо подумать. Может, тоже ничего. Сигареты разве что. Быстро кончаются. — Сигареты, — повторил Колберт, вылавливая из кармана кофты ключи. — Ты же на улице живешь… Не прикроешься же ими. Или ты построил себе… — он планировал повернуть голову в сторону придерживающего его Лаксе, но вышло слишком резко и вместо плавного движения подбородка он навалился на парня почти все телом. — Координация у меня сейчас… не очень… Ну, в порядке. — Да ты что, — вздохнул Лаксе, отодвигая его от себя. — Ты на ключах сконцентрируйся. Колберту хотелось куда-нибудь лечь, обнять своего кота, уставится в потолок и уснуть. Проспать сутки, если не сразу в вечный сон ударится. Чем не перспектива? Уютная прохлада, мягкие одеяла, темнота и наверняка огромное пустое пространство. И никаких тебе работ, людей, обязанностей общества и прочего. Тем не менее, ему удалось удачно открыть дверь и даже дойти до лифта. Там, прислонившись спиной к холодной металлической стене, он сполз на пол и уставился мутными глазами на Лаксе, тыкающего на кнопку с цифрой «6», которая никак не хотела реагировать. Старый дом, старый лифт, все скромно. — Почему ты мне помогаешь, по… пацан? — сформулировал Колберт. — Ну, окей, сигареты и наволочка — вещи нужные, проп… понимаю, но у тебя не было гарантии на то, что попадётся какой-нибудь… долбоёб вроде меня, который не удалит твой нро… номер сразу же или… — он неоднозначно покрутил рукой в воздухе, устав говорить, — или не пошлет тебя нахер. Лаксе, до этого меривший его долгим усталым, но, кажется, заинтересованным взглядом, сделал вид, будто ничего интереснее его собственных кед в жизни не видел и заложил руки за спину. — С чего бы у меня была гарантия? Вероятность вот была, — пожал он плечами. — Конечно, не великая, но была. Плюс, как-то ты, мужик, что в тот раз, что в этот в полном дерьме оказываешься. Не то чтобы я такой уж и добродетель, — он криво усмехнулся, — но почему бы и нет. Мне несложно. Колберт тоже усмехнулся, разве что, в отличие от Лаксе, добавил в усмешку скептического неверия. Нет, всякое может быть, несомненно, — просто ему с трудом верилось, что такова причина этого вот паренька. И как, всё-таки, так вышло, что он стал жить на улице? Есть же гостиницы, мотели… Лифт остановился, электрически пискнул и раздвинул двери. Лаксе в упор смотрел на Колберта, выжидая, пока он не выйдет и не направится к своей двери, но тот, вопреки своему желанию наконец-то оказаться дома, не спешил подниматься с пола. Все потому, что волны его эмоционального настроения имели тупую привычку метаться из стороны в сторону, словно ему не добрых тридцать лет, а едва ли шестнадцать исполнилось. Это случалось очень-очень редко и непонятно почему сейчас. Он сидел, подогнув колени к груди, и думал о том, какое всё тоскливо серое, скучное и однообразное; какой он сам неудачливый и унылый, хотя никогда таким становится не хотел. Вот паренек Лаксе, абсолютно не обращая внимание на его присутствие, думал он, живет на улице, учится и разъезжает на своем огромном страшном мотоцикле посреди ночи. Кем он хочет стать в будущем? Уж вряд ли кем-то вроде Колберта — невыразительного пластического хирурга, который прячется от людей в своей каморке, а со всеми своими родственниками, знакомыми и даже друзьями поссорился так, что впору удивиться, как один человек вообще на это способен. Никакой поддержки ему теперь и ждать не стоит. Глупые, конечно, мысли. Какая поддержка. У сотни людей жизнь похуже его, у них нету стабильного дохода, нету квартиры или кота, сигарет, ноутбука. Всякого у них нет, а у Колберта, по сравнению с ними, есть многое. Да и какая поддержка была бы ему от всех родственников, знакомых и друзей? И какие, впрочем, друзья? Подруга одна есть и та — скорее старая знакомая, знающая толк в алкоголе и кофе, а не настоящий друг. Почему-то вдруг захотелось познакомить Лаксе с Хьюго. Нашли бы общий язык: один нахальный, холодный и усталый, второй — гордый, самовлюбленный и тоже нахальный. В одном есть и то, и другое, в другом — также. Определённо парочка вышла бы лучше, чем из угрюмого, не выползающего из своей спальни Колберта, и высокомерного кота, пусть и похожего во многом на своего хозяина. Котам, в отличие от людей-отшельников, нужна забота. Гладить, вычесывать, мыть иногда, покупать подушки с валерьянкой… Башенка, которую он купил Хьюго — и то уже пыльная и старая, некоторые части шершавой оболочки поверх дерева уже свисают клочками, а мягкие подушки уже, скорее всего, покрылись толстым слоем шерстью. Из раздумий его вырвали медленно сжимающиеся на левом плече пальцы. Только коротко подумал: «как же я устал» и уже в который раз за этот странный вечер сфокусировал взгляд на Лаксе. Распознал в выражении его лица недоуменность, всю ту же обеспокоенность и ту же усталость, обречённость. Кажется, он собирался спросить что-то. Или просто ждал, когда его уже отпустят домой. А потому Колберт, весьма неожиданно даже для себя самого, спонтанно предложил: — Хочешь кофе? Серые глаза удивленно расширились, брови полетели к линии волос на лбу, выпутавшихся из прилизанной композиции, рука отпустила плечо. Лаксе помедлил пару секунд, поднимаясь с одного колена (Колберт совершенно не заметил, как тот успел опуститься), после чего кивнул; неуверенно и даже с какой-то опаской. Колберт и сам не знал почему, но внутри обдало легким, едва ощутимым теплом. В его квартире давно не было гостей.