The Thing about Dark Corners

Колберт был неплохо осведомлён о том, что даже к тридцати годам выглядит очень даже достойно. Пусть лицом он сильно из толпы не выделялся, зато фигурой определённо мог посоревноваться с некоторыми моделями мужского пола (зачем бы, впрочем, ему это делать). Своё дело, помимо, разумеется, определённых генетических данных, сделали бесконечные занятия спортом всевозможных видов. По большей части его принуждали родители — иначе бы, вероятнее всего, вырос бы хлипким и костлявым, — но к началу старших классов он привык. Любые виды командного спорта не держались дольше пары недель, а единственное, что нравилось ему и тогда и, что странно, сейчас, были скалолазание и плавание. Тренажерному залу он предпочитал еженедельное посещение бассейна, а скалолазанием, в силу закрученного врачебного графика, удавалось заняться редко, но Колберта все устраивало (или ему так казалось — разницы не делает). …Если так подумать, он вот уже несколько недель не ходил в бассейн. Кажется, первый пропуск позволил себе как раз за пару недель до того, как начали трястись руки. Потом, видно, пошло-поехало. Все полетело к чёрту, как камни с отвесной горы — только без всепоглощающего грохота. В общем, со спортом у Колберта всегда были если не теплые, то по крайней мере точно не холодные отношения. И худая фигура, и в меру накаченные мышцы, почти изящные изгибы, точеные формы; всё это имелось и имелось в замечательном виде. Поэтому, когда люди выказывали свой интерес в его сторону и не отрицали, что это только из-за внешности, он и не удивлялся. Внутренний мир, как ему начало вскоре казаться, не вышел достаточно богатым, в отличие от наружности. Ну и бог с ним — Колберту было не слишком важно. Он, безусловно, следил за тем, чтобы выглядеть хорошо вне дома, но чересчур усердного внимания к этому не проявлял. Люди, скажем так; заинтересованные в нём, отличались разве что в поверхностных деталях. Одни хотели надолго, жить вместе, ходить в рестораны и всё в этом духе, иметь у себя как некую собственность — быть чьей-то собственностью, да ещё и в таком унизительном варианте Колберт не хотел ни под каким предлогом и любые отношения такого рода долго не длились. Другие хотели отыметь — и больше ничего. Колберта устраивал этот вариант. Впрочем, не тогда, когда его сторона не учитывалась. Не то чтобы это случалось часто. Пару раз в последних классах школы, в колледже, позже на одной из работ. Вчерашнее, наверное, вряд ли могло войти в этот список. Там была месть — ну, в весьма своеобразной вариации, не поспорить, но месть. Судя по всему, тот парень думал, что накачать человека наркотой, пользуясь эффектом неожиданности и общим раскаченным состоянием, а потом попытаться залезть ему в трусы — событие, как минимум, травмирующее. И, пожалуй, Колберт готов был с ним согласится. Но его это никоим образом не травмировало, даже не расстраивало. Он и сам не знал почему. То ли из-за того, что подобное с ним уже случалось, то ли из-за заниженной самооценки, то ли из-за равнодушия ко всей этой теме. Колберт, проснувшийся в ледяном поту и с дрожащими, всей силой вцепившиеся в простыню руками, вот уже второй час лежал и пялился в потолок. Ничего необычного — самый простой, белый потолок. Возможно, единственное никогда не теряющее стабильность, никогда не меняющее что форму, что окрас, что местоположение. На другом конце кровати, свернувшись в очень кошачий клубок, спал Лаксе. Бесшумно и как-то даже незаметно. Почти сливаясь с воздухом. (Колберт подумал о том, что с начала знакомства с этим парнем узнает многого нового — во-первых, он никогда не знал, что человек может так изучающе-пронизывающе смотреть, во-вторых, так себя вести с незнакомым человеком, и в-третьих: так бесшумно, тихо и аккуратно, даже немного мило спать.) Вчерашние события Колберт помнил урывками: клуб, улица, мотоцикл, квартира, ванная комната. После клуба почти все тонуло в огромном черном пятне, но вот то, как ему вчера очень занятным способом пытался отомстить какой-то стрёмный парень, по непонятной причине неплохо восстановилось в памяти. Память — запутанная штука. Пока он лежал, все казалось совершенно незначительным, из разряда «да подумаешь, да я как будто ничего абсурднее не переживал». Дело было в том, что никакого «как будто» не было. Он и впрямь не переживал. Даже пьянки в колледже, на которых он преимущественно держался подальше от шумного народа, тихо склеивая всех симпатичных парней, а иногда и девушек, были не такими… Не такими. Безумными — однозначно, но все же не запредельными. Не настолько, по крайней мере. И если вчера Колберт даже не думал об этом — а если бы и подумал, только бы оптимистически заметил, что, раз уж впервые выпало нечто воистину запоминающеесе на его пассивную душу, этим обязательно стоит пользоваться, — то сейчас, когда он медленно поднялся с кровати, все это навалилось на него массивным снежным комком. Не то чтобы, впрочем, с осознанием и воспоминаниями пришёл тот самый травмирующий эффект. Пить в будущем стоит более осторожно. И, возможно, все же посетить психолога — в прошлом за ним такого безумства на расшатанную голову не наблюдалось, пусть и вчера ему довелось попробовать не только алкоголь. Кажется, доктор говорил об усталости? Ну, он был не прав. На усталую голову и «вы перетрудились» никто уж точно не приглашает к себе домой парней с улицы. Колберт потёр напряженную переносицу и двинулся в сторону кухни. Слишком большое количество громких и тяжелых мыслей невыразимо давило — однозначно чересчур на похмельную голову. Пока готовился кофе, принял холодный душ, почистил зубы и привёл себя в порядок: расчесал волосы, даже подумал, не завязывать ли их в пучок, но отбросил эту идею, поленившись искать резинку для волос, похлопал себя по щекам и одел чистую футболку. Не сказать, что резко почувствовал себя лучше, но явственно свежее, чище и уже почти в своей тарелке. Почти. Присутствие Лаксе, к слову, особо не беспокоило. И о том, как это странно, Колберт решил не беспокоится. Выпив свою первую положенную порцию кофе, проверил телефон, покормил кота и, опять уставившись в потолок, вздохнул. Время близилось к одиннадцати. Слава богу, что воскресенье — будь сегодня рабочий день, работу бы он безбожно проспал, а с его-то проблемами это уж наверняка в плюс бы не пошло. Сейчас руки пребывали в привычном ровном состоянии и ни разу не выглядели так, словно планируют устраивать бурную истерику с бросанием предметов. Колберт просидел на кухне около часа, перекатываясь от серьёзных мыслей — насчет вчерашнего, Лаксе и, главное, того, что именно он ему, как вспомнилось, предложил, — к легким и непринуждённым. Например, вспомнил, как они вчера смотрели документалку. Там говорилось о том, что ученые так и поняли, зачем, собственно, помимо брачных состязаний, нарвалам их рога и что раньше они встречались аж по шесть метров, а нынче лишь по пять, что мигрируют в зависимости от сезона то в южные, то в северные края, остерегаются касаток, белых медведей, иногда — полярных акул… Колберт как раз думал о том, что как-то неприлично знать столько о нарвалах, при этом не имея ни малейшего понятия о жизни полярных акул, когда на кухню вошел его гость — по виду не выспавшийся толком, мятый и сонный. Совсем не лохматый, как ни странно. И не расслабленный — напряженный, натянутый, точно струна. Колберт молча указал рукой на дверь в конце комнаты и Лаксе, кивнув, исчез за нею. Вернулся немного другой, более свежий и явно уже в полной мере осознающий реальность, но все такой же напряженный. Колберт протянул ему его чашку кофе. Сделав один длинный глоток, Лаксе сел на стул и слёту, без всяких «доброго утра» и «как спалось», осведомился: — Ну, как много из вчерашнего ты помнишь? Колберт повёл плечом, не меняясь в лице. Лаксе вчера видел, пожалуй, целую палитру его эмоций; жаль, что, скорее всего, не оценил. — Довольно много, — признался он, — если ты так спрашиваешь, отказываюсь ли я от своего предложения — нет, не отказываюсь. Неси свои какие-нибудь там вещи типа зубной щетки, подушки, одежду могу свою одолжить, если у тебя нет… У тебя же есть какие-то вещи? Лаксе поджал губы и несколько минут ничего не говорил. Всё ещё не хотел навязываться. Или, возможно, в этом плане он был схож с Колбертом и не любил жить с другими людьми. — Есть, — произнёс он наконец, — допью кофе и съезжу за ними. Очень, кстати, неплохой кофе. — Спасибо. Когда Лаксе уходил, Колберт подумал — а не спросить ли его, хочет ли он вообще тут пожить? Вдруг ему сама мысль противна и Колберт его только заставляет? Он даже было дёрнулся, пока Лаксе зашнуровывал свои кеды, но передумал. Почему — и сам не знал. Привычно решил в этом не копаться и, когда Лаксе хлопнул дверью, принялся наводить порядок в гостиной и ванной.

***

В общем и целом Лаксе был неплохим сожителем — хотя, наверное, за почти неделю особо и не поймёшь. Сильно напоминал кота. Не Хьюго, конечно, с его-то гордостью и высокомерием; скорее существо, которое долго привыкает к вещам, к новым местам и новым людям. И даже свыкнувшись с изменениями всё равно держит дистанцию. Первым делом они купили Лаксе хороший матрас. Потом Колберт постирал его наволочку и плед, небольшое количество его одежды. Купил еды — пустой холодильник удручал и его в том числе, что уж говорить о том, каким осуждающим взглядом на это посмотрел Лаксе. Рассказал, что умеет готовить. И что с утра до вечера торчит на работе, а после часто ходит в клуб. На вопрос, каким образом сам Лаксе оказался в том клубе, тот лаконично пожал плечами: да как-то занесло. И хорошо, что занесло, подумал Колберт. Собственно, больше ничего не было: Колберт всё также не мог заставить себя записаться на приём к психологу, так и не разговорил Лаксе (не то чтобы ему это было зачем-то нужно, просто, как и всякий наткнувшийся на нечто необъяснимое и диковинное, ему хотелось это понять, а главный инструмент человека, как известно — словесная коммуникация), не разобрался ни с работой, ни с сестрой. С последним не надо было так уж и разбираться, но Колберт знал, что она ещё будет звонить, и хотел, по возможности, в срочном порядке это остановить. На седьмой день пребывания Лаксе у него в квартире случился не то, что просто разговор, а натуральный полноценный ужин: до этого то Лаксе, то Колберт пропадали вечером. Колберт не знал, чем там занимался Лаксе всё время и рассудительно решил, что осведомится об этом как раз за едой. Лаксе выглядел как минимум впечатлённым тыквенным супом и спагетти с помидорами, сыром и травами. Ничего великого, пробормотал Колберт, расставляя стаканы, на что Лаксе высоко вскинул брови и хмыкнул. Когда тарелки почти полностью опустели, Колберт, потягивающий не очень крепкое пиво — в компании своего гостя он решил больше не напиваться, — рискнул поинтересоваться насчёт свободного времени. Лаксе перевёл на него настороженный взгляд, медленно дожевал, и осторожно, нехотя, сказал: — Езжу к своему парню. Сохранить всё то же непроницаемое выражение расслабленности и умиротворения было ни капли не сложным и информация, в общем-то, ничем сильно не удивила. Удивила собственная реакция, какая-то слишком подчеркнутая. Ну, парень и парень — чему удивляться? — У тебя есть парень? — переспросил Колберт. — А почему ты не стал жить у него? — Наши отношения еще не настолько крепки, — отозвался Лаксе без тени эмоций. — Тебе с ним не очень комфортно? Лаксе стрельнул в него холодным взглядом, но всё же ответил, явно ставя точку: — Не хочу все ускорять и давить на него. Или усложнять, уточнил про себя Колберт. Решил далее эту тему не развивать. Не хочет ускорять, значит, вполне вероятно, очень дорожит отношениями (или наоборот). Колберту-то что. Он сделал глоток покрупнее, разом чуть не опустошив всю банку, бросил взгляд на кота, спящего в прихожей, и сменил тему: — А чем ты увлекаешься? Лаксе отодвинул пустую тарелку в сторону, сделал глоток своего чая — от пива он отказался, — и с отсутствующим выражением лица ответил: — Музыкой и техникой. — Раздельно? — Что? — Ну, ты про технику для создания или подкрепления музыки или просто — отдельно технику и отдельно музыку. Что я несу, подумал Колберт, нервно цепляясь пальцами за банку пива. Серые глаза напротив коротко полоснули его ледяным пронизывающим взглядом, бледные руки лежали расслабленно, одна поверх другой, запястьем левой касаясь горячей чашки. За окном сумерки, наступившие неприлично рано, по обычаю этого времени года, превратились в густую ночную синеву. — В таком случае, — легко кивнул Лаксе, — раздельно. Почему ты спрашиваешь? Колберт не нашёлся с ответом. Пожалуй, можно было использовать популярную отмазку «мне интересно» или «веду светскую беседу», может даже «хочу узнать с кем живу», что было, в данном случае, логичным — мало ли, вдруг Лаксе по ночам втихую убивает людей? — и, возможно, он бы больше не выставлял себя идиотом… Однако он только невозмутимо пожал плечами и принялся убирать со стола. Не так уж и важно ему знать, что нравится его временному соседу, какую еду предпочитает и почему у него нет друзей, а с парнем они настолько не близки, что тот не может помочь ему в трудную минуту. Временное на то и временное, что подолгу не задерживается. Кстати об этом. — Как там продвигается с твоими родителями? — спросил Колберт, убирая тарелки в посудомойку. Обернувшись через плечо, он заметил вопросительный взгляд и пояснил, — Ты говорил, что стал жить на улице, потому что вы с ними поссорились. — Ну… — протянул Лаксе задумчиво, кончиками пальцев медленно водя по столешнице, — мы пока не разговариваем. После ссор обычно какое-то время держим паузу, потом обсуждаем. — Сделав глоток чая, уставился Колберту в спину. Колберт зачем-то подумал: он смотрит сейчас на мою спину или талию? — Ты спрашиваешь с точки зрения того, надолго ли я здесь останусь? — Я спрашиваю из интереса. Оставайся, пока не помиритесь. — Или пока вы с вашим парнем не перейдете на какой-то более «крепкий» уровень отношений, в котором близкие друг другу люди помогают другой половине, а не оставляют жить на улице, спасать всяких мужиков тридцати лет, чтобы те потом звали их к себе домой и кормили спагетти… Да что за хрень в голову лезет, одернул себя Колберт. Захлопнул посудомойку, вытер руки о тряпку, глянул на часы. Сегодня он в клуб «Флай» идти не планировал, так как с прошлых выходных избегал это место и, даже несмотря на долгую устойчивую с ним дружбу, начал подыскивать другое место неподалёку. Парочка с виду достойных клубов была им обнаружена два дня назад. Один из них как раз находился в квартале отсюда, если не в двух, идти не так уж и далеко. И Колберт, конечно, не собирался, но рассудил, что это, возможно, пойдет ему на пользу. Пустить ветер в голову, отдохнуть — да, определённо, пойдет ему на пользу. Глядишь, такими темпами и к психологу идти не придётся. — Что планируешь делать? — полюбопытствовал он у Лаксе, прислонившись поясницей к краю столешницы. — Почитаю, — сказал тот. Помимо прочих некоторых вещей Лаксе притащил с собой в квартирку Колберта ещё и электронную книгу. — А что? — Ничего, — покачал головой Колберт, отклеиваясь от стола и направляясь в спальню. Матрас Лаксе был расположен в гостиной, под подоконником, на котором обычно спал кот. — Собираюсь пойти в клуб. Когда он, переодевшись в узкие джинсы и легкую кофту, вернулся, Лаксе встретил его с молчаливым напряжённым выражением лица. Колберт подавил в себе усмешку и невозмутимо выгнул бровь. — Я нашел другой, — пояснил он спустя минутного меренья непроницаемыми взглядами. Лаксе кивнул, сдержанно пожелал удачи и проводил его пытливым взглядом. Колберт подумал, что мог бы игриво подмигнуть ему на прощание; но, разумеется, делать этого не стал. Вместо того, чтобы взять лифт, спустился по недавно выкрашенной в снежно белый лестнице, вышел на мороз, нащупал в кармане джинс сигареты и закурил.