The Thing about Dark Corners

В семье Лаксе с самого начала были чёткие правила, которых придерживались дети. Точнее, только Лаксе, потому что прочих у них не было, а один приёмный появился позже — в силу того, что матушка развелась со своим муженьком-бабником и женилась на безработном мужике из пригорода, у которого уже имелась дочка. Та отказалась вовсе не какой-нибудь девчушкой из английской деревни; она оказалась чуть ли не ангелом во плоти. И, предсказуемо, никому никакой Лаксе после этого и близко нужен не был. Он, как правило, никому не завидовал — у соседей всегда трава зеленее, как ни крути. Он себя полностью устраивал и нужды в том, чтобы обижаться на внезапно свалившуюся на голову сестру, опрятней, умней и в целом лучше, не было никакого смысла. Мать семейства, Келда Хансен, была женщиной, мягко говоря, не слабого десятка. В парах с обеими её мужьями выступала доминирующей стороной. Сына недолюбливала: во-первых потому, что всегда хотела дочь, во-вторых из-за его схожести с отцом. Такой же холодный, говорила она; а холодные люди, как известно, успехов в обществе не делают, только боль приносят. Ни о чём с ними нормально не поговоришь, не обнимешь, — и всё в этом духе. Лаксе щетинился и заявлял, что ничего такого ему и подавно не надо, он лишь хочет вернутся в Норвегию, к бабушке, и тихо-мирно писать свою музыку. Вот только на мнение его чхать хотели — мать грозилась в обморок упасть всякий раз, как он о своем желании сообщал, первый ее муж, Матс, делал вид, что вообще не знает, кто этот мальчик, а второй, Гейб, хватался за падающую жену обеими руками и на весь дом верещал о том, как придурок вроде Лаксе вообще может доводить свою мать до такого, как может не думать о своём будущем серьёзно, не маленький же уже. После нескольких тысяч повторений этого процесса Лаксе, к тому моменту уже подросший, забил на свои желания, закопал их в далёкий ящик и, походив на протяжении целого месяца на курсы по робототехнике, заявил, что поступать собирается в первый самый близкий технический университет. Родители были отныне спокойны. Лаксе же… ну, у него был свой мотоцикл, а с техникой он итак почти с самого детства был на «ты». Проблема была в деньгах — точнее, в их отсутствии — и, собственно, самих родителях. Но в тот, крупный раз, с которого все и началось, поссорились они не поэтому. Конечно же. Лаксе бы ни за что не стал «снова заводить свою шарманку насчёт Норвегии». Вышеупомянутая приемная дочка, Камилла, которой только-только исполнилось восемнадцать, словно холодной водой, окатила родителей внезапной и малоприятной новостью: в их тесной квартире с таким нахалом как Лаксе ей, понимаете, некомфортно. Хочет свою квартиру. А иначе будет жить со своим дядюшкой, который её домогается. От таких слов Келда, само собой, поплыла в самом предсказуемом направлении и уже через пару дней в семействе состоялся серьезный разговор. Принято было решение отправить Лаксе искать себе квартиру. Восемнадцать лет, хватит уже на шее у родителей сидеть. Лаксе напомнил о том, как ему запретили ехать в Норвегию, как сказали, что может жить тут — и получил возмущение, вперемешку с недовольством и раздражением. Скандал занял около часа и кончился тем, что Лаксе, злой до посинения, собрал свои вещи и, заявив на брошенное родителями «тогда на улицу иди!», что если там помрёт, им это на совести своей тащить придётся, громко хлопнул дверью. Позже, уже мчась на своем мотоцикле по ночным улицам вдоль одинаковых серых зданий, ему в голову ударил стыд — не за себя, а за то, что его провели. За то, что он повёлся на такую чепуху. Он не мог поехать в Норвегию, не имел денег на собственное жильё и ничего поделать с этим всём не мог: только ждать, да придумывать план, по которому смог бы вернутся домой. Или получить денег. Один у него был, но, честно говоря, не слишком нравился. Пришлось бы больно много притворяться — делать вид, будто ни сестра, ни родители его не бесят, будто он совсем не он сам, а кто-то другой, кто с радостью бы продолжал жить тут, ходить в среднестатистический технический университет и улыбаться всем без разбору. Выбросить свои желания он мог, но личность? Увольте. Не то чтобы он был бесчувственным типом. Вовсе нет, скорее уж наоборот — просто все; каждая эмоция, каждый всплеск, каждый мимолетный порыв, всё это он держал внутри. Не было никакого привыкания. Он вполне осознанно уползал в свой панцирь каждый раз, когда мать сообщала ему о том, какой у неё неблагодарный сын, даже не хочет рассказывать, что чувствует, о чём думает, что видит во снах (звучит странно, но мать в самом деле считала рассказы о таком обязательным пунктом семейного тёплого общения). Лаксе не хотел, чтобы люди, чье общество было ему категорически неприятно, знали о том, какие книги он любит, о чём думает перед сном, с кем спит и какую музыку сочиняет. И мать, и отчим упорно разрушали всё построенные им крепости в прошлом, вдалбливали своё мнение и открыто говорили о том, каким они хотят видеть сына. Запомнить что-то, о чем тебе повторяют если не каждый день, то уж как минимум раз в неделю, — несложно, а потому Лаксе быстро усвоил, что лучше своё личное держать подальше от семьи. Это не так уж и сложно. Друзей у него не имелось не из-за характера и прохладного отношения к незнакомым или неприятным личностям, а из-за интровертизма и социофобии. Людям в его обществе было некомфортно, равно как и ему с ними. Однокурсники обсуждали то, как переспали аж с двумя девицами сразу, как купили себе приставку, как повеселились на очередной вечеринке, как уели профессора на уроке, тогда как Лаксе всё это было неинтересно. Да и зачем ему, собственно, друзья, когда вместо них можно собрать компьютер из сломанных частей, сочинить новую песню и выучить более сложную композицию на пианино? Безусловно, будь у него хотя бы один друг, не пришлось бы жить на улице, спать на скамейках и под кустами в парках, но, с другой стороны, где тогда разница между «делить жильё с семьей» и «делить жильё со скучным, глупым, пустым однокурсником»? У него был парень: и первой мыслью после выселения было наведатся к нему, но их отношения… сложно было даже отношениями назвать. Его звали Лукасом, они познакомились в ночном кафе у дороги, где Лаксе работал около трёх месяцев — после его уволили за то, что он как-то уснул на рабочем месте, — и всё вышло достаточно обыденно. Лукас во время одного расслабленного разговора признался, что гей, Лаксе сказал, что тоже, Лукас предложил провести время с пользой, пока покупателей нет. Ну, они и провели. А потом еще пару десятков раз. А когда Лаксе уволили, переместились в квартиру Лукаса. Их обоих это полностью устраивало. Разве что потом, ближе к тому дню, когда Лаксе покинул дом своих родителей, ему начало казаться, что он, вполне вероятно, мог бы влюбится в Лукаса. Или уже влюбился — он совсем в этом не разбирался. Лукас подходил ему не только в горизонтальном плане — он также хорошо разбирался в музыке, любил литературу и математику, учился на программиста и всегда рассказывал о своих идеях насчёт создания приложений, игр, веб-программ. Лаксе восхищался им. Он был уверен, что это — отличный кандидат, что он ему безоговорочно нравится и жить ему с ним будет комфортно. Проблема была в том, что сам Лукас как с начала и предлагал, так до сих и пор и хотел только секса, а после, лежа в кровати с сигаретами, трепаться о своей чудесной личности. …Всё это было сложно. Лаксе как раз был занят размышлением над тем, как бы ему так начать подкатывать к Лукасу в нужном направлении, как ни с того ни с сего, ноябрьской дико холодной ночью, чуть не наехал на столб, недалеко от которого, привалившись к стене, лежал мужик в очень откровенной одежде, кошмарно потрепанный и уставший. Мужика, как выяснилось после, звали Колберт и человеком он был непонятным. Вроде ничего необычного — простой чувак, работает на своей обыкновенной работе, вечером бухает: да так, что вообще себя не контролирует. Лаксе плохо разбирался в людях и не мог понять, являлся ли Колберт ничем иным, как самым обычным среднестатистическим мужчиной средних лет, или же отличался от остальных. И если отличался, то, собственно говоря, чем именно? Судя по тому, что на номер телефона и позднюю просьбу о сигаретах и наволочке (прошлую Лаксе уронил в оставшуюся после дождя грязь) он и впрямь отреагировал, даже на контакт пошел, причем пошёл странно, — отличался. То, что не просто отличался, а феерически выделялся из любой возможной толпы Лаксе понял сильно позже. По шкале от «ничего примечательного» до «любопытный объект» Колберт двигался пошагово и быстро оказался на «подлежит изучению», где и застрял. Сперва он ответил на его сообщение, потом выполнил просьбу, попытался зачем-то пообщаться, потом напоил кофе и вином, старательно искал что-то, чем смог бы отблагодарить Лаксе, потом позвал к себе жить, показал документалку о морских существах в северных краях — в ту ночь ещё и заснул на нём, — потом купил матрас, не мешал делать всё, что угодно и никаких рамок не ставил, кормил, заявил, чтобы оставался, пока с родителями не помирится и расспрашивал об интересах. Становился очень открытым и веселым под алкоголем, в то время как без этого скорее напоминал камень, чем живое существо. А ещё он не любил диваны! Какой человек не любит диваны? Кстати, непонятная штука — с ним было, ну, вполне комфортно. Спокойно. Непривычно и странно, говорить о личном, как и всегда с незнакомыми, желания не было, этого не отнять, но что-то было любопытное в том, как Колберт себя вёл. Какой образ представлял людям. Походило немного на театральное представление. Тщательное, выверенное до каждой мелочи, очень аккуратное и легко доносящее свою мысль. Греческий театр — или английский мюзикл. Квартира — запущенная, скромная, какая-то покинутая и почти убогая, вечно погруженная в тусклый полутемный свет. Не театральная: кулисы за сценой. А еще Колберт жутко походил на собственного кота. Не в плане каких-то определённых черт характера или поведения: просто в стенах дома вёл себя по-кошачьи. Он приходил домой к шести, иногда раньше, иногда позже, сидел в своей спальне и выползал к вечеру — либо чтобы отправится в клуб, либо чтобы сходить в туалет и по дороге сделать себе кофе, либо чтобы размять конечности, либо чтобы уделить время Хьюго. Лаксе всё не мог понять, чем такая жизнь может нравится, особенно подобному человеку. И что он там делает в своей спальне часам напролет? Смотрит документалки? Лаксе мог судить только по усталому виду, тому, как он потягивается и бормочет, что хрустит спина, как и острому запаху ментоловых сигарет. …Даже не смотря на увиденное в вечер, когда он его «спас», а потом получил предложение о сожительстве, Лаксе всё равно никак не ожидал однажды, почти две недели спустя, оказаться укладывающим явно простудившегося, мокрого, пьяного и смертельно уставшего Колберта в его же кровать. И это ещё и к трём часам утра.

***

Не взирая на отталкивающую, почти злую атмосферу, общий вид и прочие штуки, которые категорически не рекомендуется делать человеку, работающему в дружном коллективе, одна из коллег, Роуз, всё равно позвала его на вечеринку в честь своего дня рождения. Вручила адрес какого-то дешёвого паба хрен знает где, сказала, что начало в одиннадцать и, похлопав своими длинными черными ресницами, добавила, что будет несусветно рада увидеть его среди остальных коллег. Учитывая, что он пару раз подумывал о том, какова она в постели, разумным показалось согласится. Люди, конечно, будут и от них никуда не денешься в маленьком помещении, но провести ночь в приятной компании — почему бы и нет. По этой причине он, одетый в обычную удобную одежду, вечером, вызвал себе такси и на всякий случай сообщил Лаксе, что надолго уходит. Бар был не просто маленьким: в нём, уже на треть заполненным, едва ли хватало места на все двадцать с лишним коллег. Именинница, впрочем, была всем довольна — как и остальные, не считая Колберта. Первую половину вечера он сидел за барной стойкой и беспрерывно вливал в себя ром, несколько раз поговорил о каких-то незначительных вещах с народом и вяло поучаствовал в поздравлении главной фигуры вечера. Вторую же, будучи уже в более весёлом состоянии, успешно подкатывал к Роуз — она уже почти согласилась поехать с ним к себе домой, если не сделать это прямо за кухней, в кладовке, когда из ниоткуда возник Фрэд, со своими пафосными стихами и длиннющими волосами. Колберт стал никому не нужен, а потому выпил ещё пару стаканов рома и вышел на улицу. Закурил, откинул голову назад. Именно в этот момент он, стоя, прислонившись спиной к кирпичной стене возле двери, разглядывая круглую луну в небе, как-то очень отчётливо, словно его настигло великое осознание, понял, что полностью установился как неудачник. Что в детстве, что в подростковом возрасте, что сейчас, в свои тридцать, — неудачник. Вне времени, вне сезона года, вне обстоятельств. И по пальцам не сосчитаешь все неудачи: размолвка с родителями, проблемы с сестрой (с которой, кстати, он говорил вчера и ничего нового не услышал), клуб, люди, которые с большим удовольствием меняют его на кого-то другого, Лаксе этот, упорно не идущий на контакт, всякие мелочи, желания, работа… Даже кот — которому уже месяц как не получается купить подушку с валерьянкой и лавандой, коврик хороший или игрушку какую. Ничего не получается, подытожил Колберт. Он потёр нос, выкинул бычок от догоревшей сигареты и закурил новую. …Из-за внезапно начавшегося ливня она промокла — настолько, что ему, откровенно неожидавшему какого-либо изменения погоды, да ещё и столь удручающего, пришлось выбросить и её. Из паба никто не выходил. До медленно намокающего Колберта доносились только крики, радостные возгласы, иногда песни, всеобщий смех. Он порадовался, что не находится сейчас внутри и ступил в налившуюся в небольшую щель в асфальте лужу. Дождь он не любил. По крайней мере не достаточно сильно, чтобы выходить на улицу каждый раз, когда по крышам начинают барабанить крупные капли. Предпочитал сидеть в тепле и уюте, гусеницой завернувшись в плед и курить, прилипившись щекой к стеклу; слушая дождь, гром, шторм, завывания ветра. Как-то он прочел, что это называется «chrysalism». Сейчас же, стоя посреди темной улицы практически в самой далекой дыре этого города, с лохматыми, убранными назад волосами, в удобной, чуть мятой одежде, он с огромным удовольствием подставлял лицо под холодные струи, довольно прикрывая глаза. Поверхностные ощущения — кожа, пряди, — были приятными, освежающими в какой-то степени, в то время как внутренние впечатления сами походили на этот дождь. Влажные, стеной обрушившиеся, холодный и какие-то несвойственно печальные. Наверное, подумал Колберт, убирая со оба волосы, просто все разом навалилось. И с алкоголем, всё-таки, стоит обходится более осторожно в будущем… Когда он обнаружил себя с низу доверху мокрым от пронизывающего ливня, идущим в неизвестном направлении по тёмной узкой улице, хлюпая ботинками, он, мягко говоря, удивился. Последний час, кажется, ему удалось пройти без малейшего понятия о нужной дороге, и совершенно не запомнить. Помимо холодной пустоты, расползающейся внутри и откровенно гадкого осадка на душе, в голове царила полная неразбериха: мысли крутились, точно ураган, метель зимой, и оседали прозрачным пеплом в подсознании. Жалеть себя всегда было чем-то легким — Колберт занимался этим профессионально. Знал, что глупо и не оригинально, что совсем не дозволено в его возрасте; особенно, когда есть и работа, и квартира, и даже кот. Знал также, что занимается размазыванием соплей на ровном месте, как делал в детстве, а значит, во-первых, никаким крупным, улучшающим изменениям не подлежал, а во-вторых — ничему так и не научился. В детстве — разбитые колени и обиды одноклассников, сейчас… А что, по сути, сейчас? Чего ему не хватает? Колберт мог отталкиваться от одних догадок. Невыполненные дела. Руки. Бардак в квартире, отсутствие какой-то необъяснимой, но очень нужной магии в ней. Риск, веселье, яркие воспоминания… Впрочем, и не факт, что что-либо из этого заполнило бы пустоту внутри, о которой Колберт догадался на прошлой неделе. Раньше он думал, что просто заработался: теперь решил, почитав всяких психологических статей в интернете, что у него выгорание, обострение неполноценности и кризис среднего возраста в самом разгаре. Не слишком радужные новости, как ни крути. А проблема с руками — вишенка на торте. «Вы перетрудились». Он всё же вызвал такси, понадеявшись успеть спасти себя от простуды. Машина приехала через пару минут, привезла его к нужному дому и выплюнула, точно рыба несъедобную еду. На шатающихся дрожащих ногах доплелся до своей квартиры, кое-как открыл дверь и вывалился на пол безвольной мягкой лепешкой. В проходе секунд тридцать спустя возник недоуменный, непривычно растрепанный и в целом немного взлохмаченный Лаксе. Колберт бросил на него взгляд из-под влажных волос и подумал о некоторых неправильных вещах, усмехнулся самому себе и ткнулся носом обратно в ламинат. Лаксе что-то говорил, возмущался и ворчал — но, на удивление Колберта, дотащил его до спальни, сунул под одеяло, укрыл найденным пледом и спросил, не хочет ли Колберт чая и где у него аптечка. Пару минут спустя картина воцарилась умиротворенная, хоть и странная: Колберт лежал под слоями одеял, осторожно пил свой чай, в который Лаксе намешал всяких лекарств, лимона и меда, а сам парень стоял у дверях и явно не знал, что делать. — Ну, и как так вышло? — спросил он в итоге, поймав на себе мутный, усталый и необычайно тоскливый взгляд Колберта. — Выглядишь так, словно с самого начала дождя на улице простоял. — В общем-то, — прочистив горло, признался Колберт, — так и было. Только я не стоял, а гулял. Ушёл с вечеринки… — Почему сразу не пошёл домой? Колберт помолчал, задумчиво поглядел в потолок и снова сделал глоток. — Сложно объяснить. Лаксе вскинул светлые брови, кивнул — мол, а как же, — и дернул за ручку двери. Колберт, краем глаза уловив это движение, быстро отставил чашку и, рывком поддавшись вперед, схватил его за рукав. И почему-то изумлённые серые глаза с белыми переплетами и черными, глубокими, как Черная Дыра, зрачками, показались ему самым красивым из всего, что он когда-либо видел. Он отпустил руку и произнёс, прежде чем Лаксе успел открыть рот: — Я, конечно, в курсе, что ты пиздец как занят чем бы там нр… ни было, но останься пожалуйста на пару минут, поболтаем. Хочу… узнать о своём сожителе, а то за пару недель мы вообще почти не говорили. — Поболтаем? — повторил Лаксе заторможено. Сам удивляюсь, отстранённо согласился Колберт про себя, откидываясь обратно на подушку. Мягкая, квадратная, пышная… И даже она — какая-то не та. Вот тебе и кризис среднего возраста. Вот тебе и недостаток веселья в жизни. — Именно, — кивнул он, двигаясь на край кровати. Минуту спустя матрас прогнулся под весом Лаксе и Колберт чудом удержал себя от улыбки. Контакт! Три недели — и вот он, надо же! Он уселся на кровати, обвившись пледом вокруг плеч и колен, оплёл фарфоровую чашку всё ещё слегка влажными пальцами и выжидающе посмотрел Лаксе в глаза. Точнее, попытался посмотреть, а ещё точнее — попытался сфокусироваться, так как Лаксе мало того, что время от времени двоился, так еще и мутным облаком расплывался на фоне комнаты. Спросить о том, какой цвет ему нравится? Какую музыку слушает, какую сочиняет сам? Любит ли холодный кофе? Шоколад? Какие книги читает? Успешно ли окончил школу? Ходит ли в универ, а если нет, когда собирается? Есть ли сестры, братья, как устроена семья? Хорошие ли было детство? О чем люди обычно спрашивают, чтобы узнать о человеке? Колберт покопался в памяти. Как-то в старших классах он захотел побыть социально активным и даже тетрадку себе завел для наблюдений — помимо них он ещё записывал всевозможные вопросы, которые можно задать новому знакомому, дабы узнать его или её получше. Кажется, там преимущественно было всякое в духе «а вот если бы вы оказались на острове, чтобы бы вы сделали?» и «вы предпочли бы стать суперзвездой мирового масштаба или научится летать?». Точно не вариант. Лаксе, между тем, продолжал сидеть на краю кровати и неуверенно разглядывать Колберта. Поболтать захотел, а не болтает. И сколько, интересно, выпил? …Вот что, спрашивается, он ввязался? В полной, всепоглощающей тишине прошло какое-то время. Секунды тянулись наподобие жвачки. Колберт смотрел в потолок и, судя по взгляду, уже давно думал о чём-то своем. Лаксе сидел рядом, перебрасывая взгляд от окна, за которым дождь всё также стучал по асфальту, на Колберта и обратно. Чая в чашке больше не осталось и на фарфоровом дне в приглушенном свете поблескивали крупицы порошка от лекарств. Когда Колберт все же начал говорить, это ни капли не звучало как начало к «поболтаем» и «хочу узнать о своём сожителе». — До того, как ты подобрал меня на улице, пьяного в стельку, я начал... терять то, что позволяло мне работать, — сказал он, тщательно выговаривая слова, будто обкатывая их, как море камни — немного копируя речь Лаксе. — Не то чтобы я её очень люблю, но, определённо, ею дорожу. Деньги и всё такое. Стабильность… Как-то слишком много этой стабильности. Хорошо, когда есть постоянный доход, регулярные дела, штуки, на которые можно копить деньги, постоянство… Но в последнее время я всё время возвращаюсь к мысли, что это немного… скучно. Даже не знаю, откуда это взялось! — Он хмыкнул. — Однажды у меня была девушка — сущее постоянство во плоти. Не то чтобы это как-то плохо выражл… выражалось, весьма интересная персона, но с ней особо нечем было заняться. И со мной, наверное, также. А я ещё и ничего такого не делаю, работаю, лежу, трахаюсь с кем попало… Кстати, у меня же до всего этого парень был! Ну, как оказалось, не парень, это я так думал… Вот, чем не ирония — тридцатник уже, а веду себя как подросток… — Было бы хуже, — осторожно заметил Лаксе, удивлённый, но быстро поймавший суть внезапного монолога Колберта, — совпадай поведение с возрастом. — Ты так думаешь? — криво усмехнулся Колберт. — А у общества нашлось бы пару аргументов против. Тебе вот восемнадцать… Колледж — отличное время. Кому как, конечно… Мне вот не очень понравилось, но это сугубо со мной что-то не так, а не с колледжем. Ты поступил уже? Лаксе отвёл взгляд и покачал головой. — Почему? Лаксе поджал губы и, разглядывая собственные сложенные на простыне руки, промолчал. Когда люди узнавали о том, что он оттягивает поступление в местный технический, всё они реагировали одинаково — как же так, не трать своё время, университет тебе обязательно понравится! Конечно, Колберт, судя по всему, к этому месту пылкой любовью не пылал, но, скорее всего, сказал бы тоже самое. И вообще, это — личное. — Я поступал в медицинский, — начал Колберт через пару минут (видимо, хмыкнул Лаксе про себя, у него сегодня настроение рассказать что-то о себе), — и, надо сказать, после этого успешно попал на аспирантуру, и практику… Родители были довольны, я, в общем-то, тоже. — Он замолчал, задумавшись. — Вот у тебя самого хорошие отношения с семьёй? Лаксе поджал губы. Возможно, в них обоих была некая доля театральности. Возможно, слишком большая доля. — Нет, я понял, — усмехнулся Колберт, выразительно закатив глаза, — что ты из тех, кто ничего личного посторонним не расскажет, но я же не прол… прошу, свою душу мне вывалить. Просто интересуюсь. Вы поссорились, ты говорил. Прошло уже три недели — как мне не удивляться? Логично, наверное, подумал Лаксе. Бросил ещё один долгий исследующий взгляд на профиль Колберта и коротко вздохнул. — У нас плохие отношения, — признался он. И про себя добавил: «большего не скажу». Колберт понимающе кивнул. — Вот и у меня также. Я не завишу от них, от родителей, но когда мне впервые за… за дохуя лет понадобились деньги — нет уж, иди работай. А я им: и чем я, по-вашему, занимаюсь? Кто вам помогал переезжать на свои честно заработанные? — Он раздраженно выдохнул. — Мне — ни в какую, но стоит только сестре замаячить на горизонте со своим дантистом, у которого даже на порноактрис не встаёт, как сразу ей и машину новую… Между прочим, дантисты очень много зарабатывают! А модельный бизнес, напротив, рискованный, крайне шаткий, сомнительный и уж точно нифига не прибыльный. Хельга за дантиста своим клыками держится только из-за денег — на работе-то она налево и направо бурно со всякими «коллегами» ебётся… Он устало прикрыл глаза, потёр пальцами залегшую на лбу складку напряжения и снова опустил обе руки на одеяло. Лаксе молча смотрел то ли на него, то ли сквозь, своим этим пристальным холодным взглядом. Колберт подтянулся наверх, чтобы прислонится спиной к стенке кровати, сильнее укутался в плед и подумал, что в комнате как-то очень темно. Только свет луны из окна лучами пляшет на полу. Включил небольшую лампочку на прикроватном комоде, которую обычно использовал для чтения. Сразу же выключил — слишком светло. Перевёл взгляд на погруженного в свои мысли Лаксе. Вспомнилось, как недавно он сидел за ноутбуком и читал статью в Википедии о Лаксе-фьорде. Ничего безумно увлекательного: третий по протяжённости в каком-то там фюльке, чьё имя Колберт не смог запомнить, расположен в малозаселенной местности, красивый, очень… плавный. Спокойный. Помимо этого Колберт еще забил слово «lakse» в переводчик и посмотрел несколько языков (потом остановился, крайне офигевший от того, чем занимается, и судорожно принялся удалять вкладки). Два запомнились: шведский — озера, норвежский — лосось. Ни на то, ни на то другое, на взгляд Колберта, Лаксе не походил ни разу. Он, в принципе, очень даже схож был с этим своим фьордом. Хотелось и дальше говорить о том, какое всё ужасное. Но, во-первых, из-за дождя всегда клонит в сон, во-вторых — после всего выпитого, после всех удручающих, тяжелых, как тучи мыслей, окунутся в умиротворенную темноту хотелось ещё больше, а в-третьих… Ну, скажем так: чем меньше Колберт успеет опозорится перед Лаксе, тем лучше. Минут шесть протекли в полной тишине. За окном, сквозь шелест дождя, послышался звук проезжающей мимо машины. Колберт решил больше не думать о том, как бы сказать Лаксе «спасибо» и, нечленораздельно помычав, опустился обратно, перевернулся и уткнулся носом в край подушки. Глаза пока держал открытыми. Когда Лаксе, опомнившись, поднялся с кровати, коротко пожелал спокойной ночи и вышел, Колберту показалось, будто внутри что-то щемящее, тёмное и, к сожалению, несколько знакомое, лужицей расползлось во внутренней пустоте. Как если бы в пустом железном ящике сделали дырку, из которой медленно, тихо и едва ли заметно, потекла вода. Он не сразу погрузился в сон, сперва занятый этим сравнением, а после увлекшийся мыслями на тему «какой идиот, боже, попросил его поболтать, а сам просто поныл о своих семейных трудностях, ну это ж надо было». Момент, когда дождь внезапно кончился, вырвал его из раздумий. Спать, в общем-то, не слишком хотелось, поэтому он открыл окно, взял сигареты и, усевшись поудобнее на столе перед окном, принялся медленно, со вкусом, скуривать треть пачки. В какой-то момент он услышал шаги в гостиной, хлопок двери в ванную и через пару минут ещё хлопок ею же, шум воды и лёгкий скрип матраса. Интересно, подумал он, поглядев на дверь через плечо, а Лаксе, когда спит, меняется в лице? Смягчаются ли линии? Хмуриться ли он? Выглядит ли моложе? Снятся ли ему кошмары и если да, какие? А если нет — что снится тогда? Музыка? Может ли человеку снится музыка… Сигарету он потушил даже как-то остервенело. Помотал головой, взъерошил волосы, выпил воды из оставшегося с утра на столе стакана, задумчиво посмотрел на сигареты. С силой растёр глаза. Что-то со мной точно не так, решил он, плюнув на сигареты и вернувшись в кровать. Что-то несомненно было не так.