The Thing about Dark Corners

Колберт предсказуемо свалился с простудой и полных два дня почти не покидал пределов своей кровати. На третий день, уже порядком чувствующий себя лучше и обмотанный гигантским шерстяным шарфом, высунулся на работу и даже сумел никакого там не заразить. К четвертому дню спала температура, а к вечеру ушёл кашель. Из Лаксе, к сожалению Колберта (и осознание этого определённо не было самым приятным процессом), сиделка вышла, мягко говоря, не лучшая. И не только потому, что тот вел себя все также отстранённо, холодно и в целом скорее напоминал что-то неживое и существующее исключительно в зимнее время, чем нормального теплокровного человека. В основном из-за его явного незнания логического поведения в сложившейся ситуации. Он время от времени осведомлялся насчет состояния и потребности в еде — и больше ничего. Помимо этого обнаружилось кое-что ещё… необычное. Даже скорее не необычное в этом конкретном понимании, как например мороженое из рыбьих потрохов или телевизора, прилепленного к потолку, а пугающе-неожиданно необычное. Кратко говоря, Колберту приснился сон, в котором он, почему-то болтающийся на дне бассейна, увидел проходящего мимо Лаксе. На самом деле, сны о других людях ему снились время от времени и чем-то требующим серьезной дискуссии самим с собой он это не считал, — как-то ему приснилась война между китами и дельфинами, где он руководил первыми, а забавная старушка из пекарни неподалёку управляла вторыми. Просто это было… Ну, Колберт никак не ожидал увидеть именно Лаксе в своём сне. Да ещё и где он сам — в бассейне и, кажется, стремительно идет ко дну. Ведь бассейн — его стихия. Колберт, несколько негодующий и крайне обеспокоенный своими не-совсем-открытиями, счёл правильным не раздумывать об этом подчеркнуто усердно. И в срочном порядке заказал дубликат ключей от квартиры. Раньше он как-то до этого не додумывался. Проснувшись холодным, не самым лучшим утром после своих трёх с лишним дней простуды, он первым делом посмотрел на календарь и удивился: до Рождества оставалось около полторы недели. Не то чтобы ему было с кем праздновать, но, во-первых, имелся Лаксе (следовательно, имелся человек, особенный человек, что означало как минимум покупку приличного подарка, более обогащенный ужин и, вполне вероятно, небольшая уборка хотя бы в главной комнате), а во-вторых, надо было купить к празднику побольше алкоголя. Колберт пытался заставить себя пить меньше, чтобы сильно своим нытьём не напрягать Лаксе — да только стоило признать, что исключительно в таких случаях у него и был шанс на как минимум относительно полноценный разговор, контакт с этим парнем; получается, употребление спиртного в больших количествах на короткий срок времени было единственным спусковым механизмом. Плюс, мало ли — вдруг и Лаксе в честь праздника присоединится к самолично сделанным коктейлям, а там, глядишь, тоже расслабится… Колберту правда стоило прекращать с этим. Знать бы ещё с чем, хмыкнул он про себя. …Стоило бы, поправил он себя с некоторым разочарованием в собственном — судя по всему, окончательно рухнувшем, точно старая руина, — существовании, когда поймал себя на поиске кинозаалов неподалёку.

***

Пока Колберт болел и толком своей комнаты не покидал, Лаксе решил, что самое время ему взяться за поиски работы. Стоит ли говорить, что до этого он наивно полагал, будто родители или сестра спохватятся о нём, забеспокоятся, начнут волноватся. Должно же им быть хотя бы непривычно без меня, я же вроде как жил с ними на протяжении целых восемнадцати лет, думал он. Как оказалось — очень даже привычно, очень даже комфортно. Его комнату, вероятнее всего, отдали сестре сразу (хотя у нее и была своя), как только он покинул стены здания, вещи сгрузили в какой-нибудь далёкий ящик, поставили на чердак и забыли. Только и рады, что сын «слез с шеи», куда они сами его и посадили. Лаксе ни капли не расстроился. Вот вообще. Ничего. Ноль, пустота, никаких эмоций. Нету никакого смысла в том, чтобы испытывать эмоции насчёт чего-то такого плоского (по крайней мере, это звучало логично и рациональной частью мозга Лаксе это прекрасно понимал). А деньги нужны — вот и вышло, что работа как никогда ему необходима. Плюс, Колберт наконец-то выдал ему дубликат ключей и свободы появилось больше: теперь Лаксе не нужно было предупреждать его о своем уходе или возвращении. Впрочем, когда Колберт с абсолютно бесцветной физиономией протянул ему связку отличающихся друг от друга ключей — один от подъезда, второй от почтового ящика и третий от самой квартиры, — он всё же не удержался от вопроса: — Не боишься, что я тебя ограблю и свалю? Колберт пожал плечами. — И куда пойдёшь? — хмыкнул он, ставя сумку на пол и, будучи только вернувшимся с работы, снимая ботинки. — К тому же, ничего глубокой ценности у меня здесь нет. Хьюго, разве что, но не будешь же ты его у меня забирать, я полагаю? — Лаксе растерянно, с нахмуренным, недоуменным выражением лица покачал головой. Хьюго, конечно, произвёл на него некое интересное впечатление, похлеще самого Колберта, но, помимо того, что с котом ему на улице было бы слишком трудно, учитывая, что у него нет гитары и маленького вязанного шарфа*, Колберту наличие представителя кошачьего семейства подходило больше. Так сказать, знакомое царство. — В таком случае не знаю, что тут ещё грабить можно, — закончил Колберт и уголки его губ дёрнулись в едва заметной усмешке. Кстати о нём. В принципе Лаксе было побоку, чем там занимается человек, приютивший его на неопределённый срок времени. Колберт старательно пытался выстроить между ними общение, но Лаксе успешно выполнял свою роль стены. Колберт пару раз подбирался к нему и его интересам за ужином, пока делал утренний кофе, в крохотные промежутки времени, когда они пересекались в прихожей. А про себя самого больше, после того раза, когда приплёлся в три утра мокрый, пьяный и расстроенный, ничего не рассказывал. Наверное, стыдился или что-то вроде. Если так подумать, это немного походило на неприлично бюджетное строительство крепости из одних только стекла, воды, да железа. Крепость, которую строишь и строишь — а она всё равно падает, крошится в самом процессе, потому что построить что-либо из этих материалов практически невозможно. В последнее время Колберт был каким-то более странным, чем обычно. Замирал в разных частях квартиры и пялился в одну точку несколько минут, вздыхал и шел дальше, спрашивал кофейник, как он поживает, излучал какую-то лёгкую обречённость: даже в клуб перестал ходить. По крайней мере, не так часто, как до этого. Хотя Лаксе было не в курсе. И ему вообще было плевать, да. …Возвращаясь к работе — когда до Рождества, которое Лаксе любил ещё с детства, оставалось всего несколько жалких дней, его таки приняли на работу официантом в небольшое современное кафе с бесплатным интернетом. Находилось оно в трёх кварталах от квартиры Колберта и помимо самого Лаксе там ещё работала низенькая девушка-гот Криста, скромный, до ужаса неловкий пацан чуть младше Лаксе с запоминающимся именем Кестер и Вэнс, простой мужчина в поздних двадцатых, которому нравились вежливые покупатели и, кажется, рыбы. Лаксе работал два дня в неделю в вечернюю смену на пару с Кристой. Зарплату, конечно, как и в любом кафе, высокой нельзя было назвать даже с огромной натяжкой, но Лаксе в любом случае не собирался оканчивать свои поиски на этом скудным варианте. В остальном всё было спокойно. До двадцать четвертого февраля так уж точно. Не то чтобы у Лаксе были планы на этот день, но он совсем не предполагал, что проведёт его в полной и исключительной компании своего соседа, владельца квартиры и хозяина пугающе тихого, гордого и насмешливого кота. И это, помимо прочего, ещё и вне дома, под смесь града с дождем.

***

Если поначалу у Колберта и были некоторые сомнения насчет своей внезапно обнаружившейся… симпатии к одному норвежскому парню, обосновавшемуся у него в квартире, то за день до Рождества он получил официальное подтверждение этого факта. Ну, настолько, насколько официальным может быть ёкнувшее сердце и совершенно некстати вспыхнувшая тахикардия. Первое предсказуемо встретило его в один из тех разов, когда Колберт, вместо того, чтобы вовремя отвести взгляд, зачем-то ещё с большим увлечением принялся разглядывать серебристые глаза. Второе самым настоящим коршуном настигло сразу после одного неловкого случая: Лаксе принимал душ и по какой-то причине забыл закрыть дверь (вообще-то всё дело было в замке, который иногда отказывал в функциональности, но Колберт предпочитал формулировать это так), а Колберт был сонным и… Ничего, из-за чего он мог бы сгореть от смущения не произошло и каких-либо частей тела Лаксе он не увидел — просто открыл дверь и мгновенно, извинившись, закрыл, — но сам факт того, что Лаксе моется у него в квартире, в его ванной, в его душевой кабинке и пользуется его полотенцами, если и не шампунем в том числе, буквально выбил его из реальности на пару минут. Хотя, казалось бы, — и не новость ведь, если учесть, что их сомнительное сожительство длится вот уже около месяца. Да и как будто Колберт голых парней никогда раньше не видел… …и это осознание, вкупе с уж больно бурным в последнее время сердцем, непосредственным присутствием Лаксе и тем фактом, что он совершенно точно нравился (в плане личности и всего такого) Колберту, не принесло ничего, кроме ещё большего разочарования в себе. Желание позвать Лаксе в кино появилось задолго до Рождества, но перешагнуть через себя и все же спросить его, нету ли планов на двадцать четвертое, он смог только в знаменательный день. И, скорее всего, звучал очень глупо. Лаксе, впрочем, согласился. Помолчал несколько невыносимо долгих минут, полоснул исследующим настороженным взглядом и сказал, что не против, если фильм будет хорошим. Таким образом Колберт выяснил, какие фильмы нравятся парню: триллеры, боевики, фильмы ужасов, детективы, драмы и все в стиле нуар. В одном из найденных Колбертом кино был обнаружен весьма завлекательный триллер с элементами и детектива, и ужасов, так что было решено сходить на него. Сеанс назначался на вечер, 21:30, и после него Колберт планировал потащить Лаксе в какое-нибудь ночное кафе, вручить ему подарок и… И всё. Колберт надеялся, что разговорит его. В крайнем случае придется использовать идею с домашними коктейлями — а её он, между тем, оставил на Новый Год, поскольку посчитал тот более праздничным событием в сравнении с Рождеством. Рождество — семейное торжество, уютное и тихое, скорее что-то вроде теплого воскресного ужина. Новый Год же — всеобщий праздник в честь начала новой поры, новых вещей, новых возможностей, новых свершений; праздник в честь ещё одного шанса и новой надежды. Нет, разумеется, оба праздника имеют огромное значение для людей, но Рождество точно не может быть сильно важным для тех, у кого семьи либо нет, либо с ней у неё отношения хуже некуда. Рождественским утром Колберт проснулся разбитый и истощённый. Потер глаза, привел мысли в относительный порядок и облегченно выдохнул, осознав, что не помнит ни одного из сегодняшних сновидений — с недавнего времени у него, откуда не возмись, обнаружилась бессонница. Или нечто промежуточное между ею и обычным недосыпом: он засыпал и просыпался по три, потом пять, а в конце уже и восемь раз за ночь. Проваливался в темноту на час и вырывался, хватаясь за простыни, не имея ни малейшего понятия о том, что ему снилось минуту назад. Снилось ли вообще. Может, он просто падал в серую блеклую пустоту, выныривал, падал снова, — так по кругу. Купленное еще в первые пару разов снотворное не помогало: спать хотелось даже несмотря на бессонницу и сны, однако глаза упорно не закрывались, а когда закрывались, сознание отвлекали мысли. Шумные, гудящие, точно поезд, петляющий между гор. Он поднялся с кровати и принялся за привычную утреннюю рутину. Сделал кофе, привел себя в порядок, покормил кота и соорудил скромный завтрак. Лаксе ещё не было — остался на ночь у своего парня, — и Колберт съел тосты в одиночестве, после чего ушёл на работу, усиленно не думая о том, чем там занимается Лаксе в данную конкретную минуту и насколько сильно этим наслаждается и, в таком случае, как выглядит его улыбка или, если он не смеётся, а, например, выполняет некоторые определено неприличные функции и… Руки и не думала возвращаться в строй. Так и дрожали время от времени. Словно маленькие судороги. Особенно в это, рождественское время, трясущиеся руки были огромной проблемой. Благо, что сигареты, дыхательная гимнастика и всякие успокоительные штуки более-менее помогали. Колберт отдавал себе отчёт в том, что оттягивать такую штуку, как собственное здоровье — что физическое, что психическое, — в высшей степени ужасная идея, но… Ну, он правда не любил психологов — это во-первых. Во-вторых же, где-то в подсознании ему было позорно страшно. Психолог мог найти у него что-нибудь серьёзное, о чём сам он никогда не подозревал — и что было бы тогда? Что стало бы с его работой, с его жизнью, с тем, к чему он стремился так долго и так усердно? Вечером, когда он уже переоделся в одежду поудобнее и уложил подарок Лаксе себе в рюкзак, а сам парень закончил шнуровать ботинки, они отправились в кино. На мотоцикле, чей рёв, вместе с ветром в волосах, разумеется, ни в коем случае не доставил Колберту странное ностальгическое удовольствие. Совсем нет. — Ты любишь Рождество? — спросил Колберт, пока они стояли в маленькой очереди к кассе. Лаксе, как обычно, ответил не сразу. — В целом — да, рождественский ужин с семьей — нет. Это был более откровенный ответ, чем Колберт ожидал услышать, но он и близко не подал виду. Хватало уже самого факта, что Лаксе вообще согласился пойти с ним в кино, да ещё и во время праздника, да ещё и с его-то наличием парня, с которым они, очевидно, видятся чуть ли не каждый третий день, но при этом не отмечают такие праздники как Рождество. Не то чтобы Колберту было какое-то дело. Чужой нос в чужие дела никогда совать не стоит. — А я, скорее, наоборот, — сказал он, отгоняя однозначно несвоевременные мысли. — У нас были неплохие рождественские ужины. Обычно я готовил рыбу, а остальные голосовали, какой фильм будем смотреть и, как правило, выбирали невероятно скучный, поэтому весь ужин проходил в разговорах о всяком разном. Колберт умолк, повёл плечами. В это Рождество он не собирался им звонить, что уж тут о совместном ужине говорить. С тех пор, как их отношений перестали быть тесными, словно тщательно сплетенная паутина, вряд ли такие вещи ещё когда-нибудь повторятся. И не то чтобы это плохо — Колберту чертовых тридцать лет, сколько он уже будет вести себя как малолетний дурень? Он потёр переносицу, отгоняя от себя лезущую в голову чепуху и вдруг заметил, что Лаксе с интересом разглядывает его лицо. Колберт неуверенно — почти что смущённо, на самом деле, — улыбнулся уголком рта и принялся рассказывать о том, как давно не был в кино.

***

В течении фильма Колберт чуть не уснул — да и Лаксе, кажется, должного впечатления не получил. Скучный, немного затянутый фильм, ничем не отличающийся от тысячи таких же, современных, в одинаковой цветовой палитре и почти что с одними и теми же актерами. Когда они вышли, шёл дождь. Колберт, удовлетворённый тем, что его планам сие погодное изменение только помогло, предложил сходить в кафе и уже минут десять спустя хмурый, уставший и привычно отстраненный от этого мира Лаксе ссутулился напротив, смотря в окно таким отчуждённо равнодушный взглядом, наблюдая за соревнованиям капель на обратной стороне стекла, что Колберт почувствовал нечто вроде сожаления к нему. Сострадания. Жалости. Отмахнулся от неё как смог, заказал им по крепкой чашке кофе и на заигрывающий взгляд официантки отреагировал весьма прямолинейным игнором. Принесли кофе быстро. Лаксе сделал глоток почти одновременно с Колбертом и оба продолжили молчать. Никакого обсуждения фильма, никакого «как день прошёл», никаких смол-токов, только тишина, негромкая типично кофейная музыка на фоне, пара тройка посетителей, также пьющих свой кофе или чай. Колберт как раз обдумывал, как бы так преподнести подарок Лаксе — или начать обсуждение фильма или осведомится о последних занятиях; короче, прекратить тишину, — когда тот, крайне неожиданно и как-то непривычно расслабленно, заговорил. — Что с твоей семьей? — спросил он и уставился на Колберта этим своим пронизывающий холодом. Тот сразу растерялся: он честно никак не планировал и, будучи искренним, не хотел обсуждать это с Лаксе. Вопрос так и вертелся на языке — зачем он спросил? Ему что, интересно? Или Колберт слишком часто и слишком подчеркнуто обиженно о ней упоминал?.. — У нас была небольшая размолвка какое-то время назад и, я полагаю, после этого мне с ними строить отношения заново не захочется, — ответил он нерешительно. Серьёзно, может, сменить тему? Взгляд Лаксе стал внимательней — и впился в него острым копьём. В голове Колберта мелькнула мысль о том, что на такой взгляд он о чём-угодно расскажет, даже если сама тема ему неприятна. — Размолвка? Колберт кивнул, хмурясь, припоминая. — Какое-то достаточно долгое время назад мне понадобилась помощь с оплатой аренды: трудное положение, все навалилось… А они не дали денег. — Он пожал плечами, принялся рассматривать столешницу, потом — дождь за окном. — Это не было бы таким драматичным, будь у нас соответствующие отношения. Плохие, к примеру, или очень сильно нейтральные. В таком случае ни я бы им с деньгами не помогал, ни они мне. Но у нас вроде как хорошие отношения. Были хорошие. — Он на секунду поднял взгляд, чтобы убедится, что Лаксе всё ещё слушает — зачем бы ему это ни было, — и сразу же вернул его обратно к окну. Продолжил. Рассказывать о себе было в присутствии Лаксе легко, как будто ничего из этого никогда его по-настоящему не беспокоило: просто облаком мутной пены оседало на дне желудка. — Они переезжали около двух лет назад в новый дом и попросили денег на перевозку: я, конечно, им их дал. Сам обычно помощи не просил, но в тот один единственный раз, когда мн в самом деле было трудно, они отказали. И не то чтобы это была большая денежная сумма — скорее уж наоборот, это у меня тогда было тяжкое время. И деньги у них были. Они просто… — он раздраженно дёрнул плечом, — сказали, я должен сам с этим разбираться. Сейчас это уже не имеет никакого значения и я сомневаюсь, что мне когда-нибудь в будущем понадобится их помощь. Так что это всё, наверное, обычное разочарование в чём-то, во что верил довольно долго. Долго же я треплюсь, вздохнул про себя Колберт, нервно присасываясь к чашке. Лаксе подержал свой цепкий прозрачный взгляд около минуты, после чего хмыкнул: — На семью не всегда можно положиться. Колберт кивнул. Очень проницательное наблюдение. — С твоими… — начал бы он, но осекся, даже толком ничего не сформулировав. Потому что, быть может, Лаксе и не хочет говорить о своей семье. Хотя и о другом говорить он не хочет. Так что Колберт покачал головой на вопросительный взгляд серых глаз и задумчиво отвернулся обратно к окну. А минут семь спустя, решив, что унывать ему ещё рано, поинтересовался: — Как работа? — Неплохо. Посетителей в последнее время было много. Босс, вроде, не ругается. — Тебе там нравится? Лаксе пожал плечами. — Я хочу подыскать себе какое-нибудь более прибыльное место, но пока не знаю, чем хочу заниматься в плане работы, чтобы заработать денег на квартиру. — Может, тебе устроится в какую-нибудь музыкальную студию? Лаксе с минуту молчал. — Музыкальную студию? Типа, записывать, как поют люди или что? Чинить? Самому записывать? — Первое? — предложил Колберт, делая глоток. — А потом, может, и второе, и третье… Музыкальные студии же в свободное время пустуют, сможешь разобраться, как там что работает, самому что-нибудь записать. Лаксе задумчиво хмыкнул. Пожал плечами, потянулся к кофе. — Подумаю над этим. — И, чуть погодя, вот уже в третий раз удивляя Колберта, — Спасибо за идею. Колберт только и смог что кивнуть. Серые глаза уже давно не смотрели в его сторону — и в целом Лаксе, судя по всему, опять то ли задумался, то ли переключил свое внимания на что-то постороннее, — но Колберт мог поспорить, что, приложив пальцы к своей шее, он услышал бы гулкий, рваный ритм сердца. И, откровенно говоря, это жутко пугало. А еще пугал сам Лаксе: вот серьёзно, он что, решил сегодня добить Колберта? — Ты плохо спишь, — заметил Лаксе. Констатация факта. Колберт, немного потерянный в пространстве, вцепился в свой кофе таким взглядом, будто больше его ничего к реальности не привязывало, и кивнул. Сплю отвратительно. — Бессонница? — Еще кивок. — Снотворное пробовал? К врачу ходил? Да откуда вся эта разговорчивость? Когда Колберт разлепил сомкнутые губы, во рту было липко и горько. — Снотворное — да, не помогает, врач — нет и не думаю, что пойду к нему в скором времени. Это все кризис среднего возраста… Пройдёт. — Кризис среднего возраста? — переспросил Лаксе со скептикой. — Вообще-то кризис среднего возраста может и затянутся. — Да, я читал об этом, — согласился Колберт, прочистив внезапно пересохшее голо. — Ну… Я надеюсь, что он быстро пройдёт. Повода для него ведь особо нет. — Повод есть всегда. Что-то, что волнует человека и мешает ему жить дальше, как жил до этого. Как… — он задумчиво покрутил рукой в воздухе, будто эта тема и впрямь его интересовала, — как когда ставишь старую программу на слишком современный компьютер и в ней появляется сбой, потому что драйвера нужного нет. А может, он просто хорошо читает людей и давно понял, насчёт чего Колберт волнуется, и ждал момента для демонстрации своих выдающихся умственных способностей? И «как когда ставишь старую программу на слишком современный компьютер и в ней появляется сбой, потому что драйвера нужного нет»? Вот это сравнение. Не то чтобы плохое, вовсе нет. Очень техническое. — Мне нужен новый компьютер или новый драйвер? — подавив усмешку, осведомился он. Лаксе бросил на него раздражённый взгляд и снова помахал рукой. Конечно, хмыкнул про себя Колберт, откуда бы мне в технике разбираться. — Зачем тебе новый компьютер? Или новый драйвер? — спросил он так, словно это что-то само собой разумеющиесе. — Покопайся в настройках программы, посмотри разрешения на ту или иную базу и подстрой все так, чтобы программа запустилась. Может понадобится один из старых драйверов, но его, скорее всего, не будет, потому что мало что из них ещё продают… В общем, придётся копаться долго и тщательно. Колберт вскинул брови. — И результат будет… — …правильным, — кивнул Лаксе. Колберт тоже кивнул. Покопаться, значит? Тщательно и долго? — К психологу я не хочу, — поделился он пару минут тишины спустя. — Необязательно идти к нему, — фыркнул Лаксе. — Когда у человека есть неплохой интеллект, идти к мозгоправу не надо. Пустая трата денег. Так что… Интеллект? Лаксе сейчас ему сообщил, что у него, у Колберта, есть достаточно интеллекта, чтобы разобраться в самом себе и успешно покинуть зону кризиса среднего возраста? Однако, весьма неординарный комплимент. — …ни было, сконцентрируйся на том, чем ты хотел бы заняться. Тебе тридцать, образование окончено, деньги есть, на работе уже поработал — и, судя по всему, не слишком впечатлился. Тебе сейчас самое время… покопаться в себе и понять, устраивает ли тебя всё, — сказал Лаксе, прежде чем застыть, будто что-то осознав. Впрочем, наваждение быстро пропало: он отпил кофе и глянул во окно так безучастно, будто не разворотил Колберту все его внутренности секунд восемь назад. — Я сейчас, — прохрипел тот, подрываясь из-за стола и скрываясь за дверью туалета. Комната вокруг него сужалась, а он, словно изюм на сковородке, скукоживался только сильнее. И воздух… как будто кислород пропал, оставив после себя вязкую, настолько вязкую, что прилипает к пальцам, вату. Хватаясь за неё, Колберт уставился в своё отражение и подумал, что, наверное, испуганно подпрыгнул бы, будь он в более нормальном состоянии. Это поэтому Лаксе так смотрел? И как давно, к слову, он выглядит как человек, который мало того, что не спал неделю, так ещё и ничего не ел и не пил? И что с сердцем-то не так? Может, это и не… ну, не симпатия никакая, а просто болезнь? Надо прочитать про болезни, которые начинаются с неполадок в области грудной клетки. Тахикардию и подрагивание можно списать на то, на что Колберт списывал, но полупаническую атаку? Вряд ли. Или это — две совершено разные вещи? Не соприкасаются друг с другом. Тогда, получается, есть и симпатия, и растущие болячки. Учащенный пульс и громкие редкие удары против бессонницы, непонятного приступа, трясущихся рук. И, скорее всего, каждый пункт обеих вещей вызван кризисом среднего возраста… Ничего не понимаю, отчаянно вздохнул про себя Колберт, прижимаясь лбом к прохладному краю раковины. Сплошная путаница в голове. Сколько он так постоял, Колберт понятия не имел. Кажется, пару раз кто-то проходил мимо, уходил, опасливо поглядывал в его сторону и мыл руки. Он сам покинул помещение только когда более-менее усмирил мысли — и за столиком его ждал Лаксе, смотрящий в окно. Расслабленный, спокойный. Ровная спина, худые плечи, серая, сочетающаяся с глазами футболка. — Прости, мне стало нехорошо, — сказал он, усаживаясь напротив, скользя ладонями по гладкому столу. — И спасибо, — добавил, когда заметил, что Лаксе неуверенно открыл рот, дабы споведатся о его состоянии, — за совет. Лаксе закрыл рот, нахмурился, осторожно кивнул и все же спросил: — Может, заказать воды? — Всё в порядке, — соврал Колберт, улыбаясь. Захотелось только улыбаться. Ничего не делать: не спать, не думать, не говорить, не двигаться, не ходит на работу, не варить кофе, — только лежать на каком-нибудь кафельном, обязательно прохладном и чистом, пахнущем лавандой, полу, улыбаться, как полный идиот, ничегошеньки не чувствовать, смотреть куда угодно, поглощать всё вокруг: комоды, стены, паутину в углу наверху, собственные волосы… Странное желание, заметил Колберт. И откуда только взялось? — Голоден? Светлые брови взлетели вверх, потом опустились — Колберт читал неуверенность, смятение и удивление на лице напротив. Лаксе пожал плечами и сказал: — Платим каждый за свое, не как с кино. Кстати, может, я всё-таки тебе верну? Колберт покачал головой и подозвал официантку.