The Thing about Dark Corners

Подарок Лаксе понравился. Широкую улыбку на его, словно вырезанном из горного хрусталя лице, Колберт так и не увидел, но, по крайней мере, было заметно, что ему это пришлось по душе. Колберт не был в полной уверенности насчёт своего выбора цвета, да и к тому же дарить свитер в зимнюю пору — всецело лишено оригинальности. На самом деле, это был очень удобный свитер одной из тех немногих марок, которых Колберт ценил и уважал за качество вкупе с разумной ценой. Никаких лишних деталей: только бескрайний серо-синий цвет, спокойный, как тихий океан, материал не шершавый или колючий, а мягкий и воистину огромный. Колберт, будучи иной высоты, телосложения и общей конструкции сочетания себя с одеждой выглядел в нём, как холостяк в естественной среде — и, помимо того, что этот образ производил просто прекрасный эффект на коллег или важных персон, эта модель свитера безумно забавляла его, поскольку описать себя как «холостяк» он бы, наверное, не смог даже в страшном сне. На Лаксе такой свитер сидел иначе: парень тонул в нем, как лодка в море. На фоне насыщенного серо-синего бледная кожа изящно выделялась, белые волосы казались светлее, худые плечи скрывались пол слоем мягкой ткани. Колберту доставляло пугающе сильно удовольствие одно только любование того, как Лаксе утопал в этом гигантском свитере и, честно говоря, он даже немного позлился на себя за такую опрометчивость — это надо ж было одежду купить! Мог ведь как сдержанный культурный человек подарить ему чай, например. Или блок сигарет… Впрочем, нет. Ни чай, ни сигареты не стали бы хорошим подарком. После кафе они вернулись в квартиру Колберта и если тот ещё около трёх с лишним часов бездумно наблюдал за тем, как вновь начавшийся дождь превращается в град и неравномерно стучит по крышам машин и асфальту, то Лаксе сразу же отрубился на своем матрасе в гостиной.

***

Бессонница, конечно же, за одну ночь никуда не делась. Колберт лёг к двум ночи, проснулся в три, и до десяти утра всячески пытался проспать больше трёх часов. Достигнутый рекорд его не особо порадовал, но кофе и неожиданно миролюбивый Хьюго однозначно подняли настроение. Он так и просидел до одиннадцати в кухне, гладя кота, глотая кофе и вдыхая запах свежести, оставшийся после вчерашнего погодного безобразия, льющегося в комнату сквозь приоткрытое сверху окно. Попытка разложить мысли по полочкам провалилось еще до того, как он закрыл глаза и возвёл образ внушительно массивного комода с одеждой. Не безмерно замысловато, но удобно и легко. У кого-то — дворец, у кого-то пустота, в которой мысли вспыхивают коротко и ярко, точно светлячки, у кого-то — волшебный мир с единорогами и русалками, а у него — простенький комод с одеждой. Хотя, в размерах он был в самом деле великолепен: существуй такой шкаф в реальном мире, Колберт с лёгкостью мог бы влезть туда, запихнуть ещёе и Хьюго с Лаксе и ни разу не испытать дискомфорта. Ну, впрочем, с Лаксе в тесном темном пространстве он бы испытывал не то, что дискомфорт, а возрождение детской клаустрофобии и… И определённо об этом не стоит думать, оборвал он себя. Колберт решил в себе покопаться чуть позже — например, после Нового Года. Или никогда. Сейчас, когда до праздника оставалось около недели, — никакого копания, самоанализа и психологических статей в интернете. Сейчас — кофе, Хьюго, уборка, покупка спиртного и Лаксе. Тот проснулся к двенадцати и находился в глубочайшем возмущении из-за своего позднего пробуждения. Колберт вручил ему его чашку кофе и спросил, хорошо ли спалось. На краю сознания мелькнула и сразу же исчезла мысль, что вот такие встречи за утренним кофе — крохотные свидания. Лаксе подавил зевок, пожал плечами, сделал глоток и взглянул на уставившегося на него кота. — Вроде нормально. Удалось поспать? Ему стоило огромнейших усилий, чтобы не вскинуть брови от удивления, когда он невозмутимо отзывался: — Относительно. Но сегодня в любом случае выходной, так что не страшно. Во взгляде серых сонный глаз читалось что-то вроде «к врачу ты, я полагаю, не пойдёшь даже под дулом пистолета?». Колберт сделал вид, будто ничего не заметил и, отвернувшись обратно к коту и его чудесной шерсти, поинтересовался, не хочет ли Лаксе позавтракать. Тот сказал, что не отказался бы и Колберт, пока он принимал душ, принялся за омлет с травами. Хьюго, необычайно ласковый, ходил вокруг него и терся спиной о левую ногу. Ему нравилось все исключительное левое: левая часть квартиры, левый угол подоконника, на котором он преимущественно восседал, левая полка в прихожей и левые конечности Колберта. Сильно позже ему пришлось столкнуться с не самыми благоприятными новостями на работе: один из врачей крупно влип, его отстранили, сообщив, чтоб на работе даже макушкой соваться не смел, пока важный пациент, который, собственно, и был в центре скандала, не усмирит свой пыл. Отвалившихся, точно сталактиты в пещере, пациентов вручили его коллегам, наряду с ними и Колберту. Конечно, он знал, что это просто люди. С ногами, с руками, со всей анатомической составляющей, и что боятся их, особенно с его-то багажом опыта — как минимум глупо. Эти слова он повторял себе каждое утро на протяжении всей следующей недели, пока приходилось использовать всю без остатка энергию самоконтроля, направлять ее в руки и молится Высшим Силам в надежде не потерять работу и не испортить какой-нибудь очередной дамочке её и без того выразительное личико. Оттого и падал после работы бесформенной кучкой вспотевшего мятого куска кожи-мышц-костей на кровать, не обращая ровным счётом никакого внимания ни на хмуро-недоумевающий взгляд Лаксе, ни на Хьюго, требующего еды. В последнее время с дрожью, к счастью, проблем было мало. Стаканчики с кофе реже шмякались о пол, Луиза уже не так часто с жалостливым сочувствием липла к нему своими частями тела, а всякие документы он теперь подписывал и разбирал на компьютере. Операции тоже проходили успешно и ни один человек ещё не покинул его кабинета в истерики, с окровавленными щеками или глубоким разрезом вдоль подбородка. Таинственную причину улучшения своей болячки, он, разумеется не знал. Была одна смутная догадка — всё же человеком ему повезло быть не глупым, — но признать её означало пойти на компромисс с совестью и… И многим другим, на самом деле. А ведь это ещё, даже не учитывая сам источник возможного улучшения. Потому Колберт упорно напоминал себе, что копаться в собственной черепной коробке — пустая трата времени, концентрировался на работе полностью и без исключения — настолько, что начал засиживаться допоздна, больше пить кофе и раньше просыпаться, но, подумаешь, — наслаждался теми утренними свиданиями за кофе, которые он с не меньшим упорством пытался прекратить называть таким ярким словом.

***

Он сидел на кухонном столе, прислушиваясь к бульканью закипающего кофе и следя за тем, как Лаксе читает, иногда затягиваясь сигаретой, где-то раз в десять минут останавливаясь, хватая телефон и записывая что-то. Колберт никогда не видел, как Лаксе поет или сочиняет. Не сказать, что ему очень хотелось: он понимал и уважал желания своего соседа иметь личные границы, которые никому не дозволено рушить, в особенности когда он пишет музыку, — просто… Скажем, он имел причины полагать, что у того с этим сейчас не очень удачно идет. Почему — и сам толком не знал. Такое было ощущение. Всякий раз когда они отказывались в гостиной вне времени завтрака или ужина, Лаксе делал вид, будто не замечает Колберта, а тот, в свою очередь, также распространял облако игнора на всю комнату, да с такой силой, что даже Хьюго немного доставалось. Впрочем, это не совсем так: скорее, Лаксе всегда был настолько увлечен тем, чем он занимался, что почти не замечал взгляда Колберта на себе. Поэтому тот сидел и бессовестно пялился. Подмечал разные детали: например, какие небрежные, легкие, словно сами конечности не весят и грамма, движения у Лаксе. Или что волосы, которые он старательно убирал за уши, все равно падают на лоб. А футболка, когда он лежит на животе, иногда почти незаметно задирается наверх, оголяя впалый бледный живот. Потом Лаксе на секунд поворачивал голову, чтобы затянутся сигаретой, или менял позу, или даже бросал беглый взгляд в сторону Колберта, — и тот мгновенно отворачивался, делая вид, что смотрит вообще не на него. Лаксе говорил о том, что нужно заняться чем-то своим. Переосмыслить, при случае, свою позицию в обществе и жизни. И Колберт понимал, что имелось в виду, но ему тридцать, а Лаксе — восемнадцать. Когда самому Колберту было столько же, мир казался весьма привлекательным. Как стеклянный шарик с заснеженным пейзажем внутри. Сейчас Колберт мог бы купить тысячи таких, обставить ими всю квартиру и часами только и заниматься тем, что рассматривать, переворачивать, ставить обратно и снова рассматривать. Чем не увлечение? Работа — есть, её не потеряешь, её лучше не терять в таком возрасте, дом — тоже, питомец, чтобы было не одиноко, — вон, спит на своем подоконнике над головой Лаксе. Всё на месте. Всё на своих местах. Можно было бы покопаться и рискнуть, наверное, но это только Лаксе кажется, что это легко и не бессмысленно. А сам процесс копания Колберту и так не удавалось и вряд ли получилось бы начать: слишком путанные мысли, слишком нету желания. Ему просто надо вспомнить о чудесной магии постоянства и стабильности — и дело с концом. Никаких бессмысленных рисков, никакого самоанализа. Раньше же не было таких мыслей, следовательно, к этому состоянию можно и надо вернуться. — Кофе, — донеслось вдруг до него. Колберт вздрогнул от неожиданности, вскинул взгляд сперва на лежащего у другой стены Лаксе, потом на кофейник. Что-то меня в последнее время заносит, подумал он. А ведь не корабль, чтобы так под ветер подстраиваться — так откуда же такие назойливые мысли взялись? И зачем вообще мне об этом думать, если всё итак понятно? Разливая по чашкам горячий крепкий напиток, снова глянул в сторону парня, но тот по-прежнему с не выражающим ничего лицом читал свою книгу. Колберт подавил вздох, поставил перед ним его чашку и скрылся в спальне, поймав ухом негромкое «спасибо». Ни одной экспрессии. Тут уже не горный хрусталь — просто камень. Красивый, безусловно, но камень. Интересно, что он сейчас читает? Какие книги в целом нравятся? Если в фильмах всегда выбирает детективы, ужасы и прочие мрачные штуки, соответственно, в книгах по тому же сценарию идёт? Или, быть может, отдаёт предпочтение психологическим триллерам в отдельности?.. Колберт плюхнулся в месиво из подушек, поставил кружку на прикроватный комод и открыл ноутбук. Проверил фейсбук — куда не заходил лет сто, не меньше, — почитал новости, порядком устал от всей мировой суматохи и полез изучать полярных акул. Ему никогда не приходила в голову мысль занять свое свободное время чем-то, отличающимся от просмотра фильмов, чтения книг или статей, курения и практики в делании коктейлей («о, это что, ром? Смешаю-ка с колой и водкой, добавлю ещё льда и ягод; любопытно, что получится и как быстро от этого снесёт крышу?»). Работа всегда занимала такую уйму времени, что подумать о разнообразии саморазвития не было и секунды. Помимо неё у него был клуб, иногда — партнеры, с которыми спал регулярно. Отношения, в смысле. Сейчас клуб тоже был, а опция написать на сайте знакомств «ищу человека, который любит кошек и кофе» всё ещё бесформенным облаком висела в воздухе, но… Что-то изменилось. Колберт понятия не имел, что. Точно знал — изменилось, изменилось кардинально, щелкнуло где-то и теперь ничего не вернуть. Проще говоря: желания пойти в клуб не было категорически, равно как и стремления подыскать себе пару. Он мог бы сказать, что все это из-за Лаксе — но штука заключалась почти что в обратном. Нет, этот чудаковатый норвежский парень определённо внёс свою лепту — да такую, что в груди теперь время от времени знакомо остро ныло, — и всё же дело было не только в нём одном. Колберт считал второй вещью свой кризис среднего возраста, не смотря на то, что где-то на краю сознания все чётче и чётче просвечивалось осознание того, что это никакая не фаза; это, вполне вероятно, он сам виноват. Несомненно, такие размышления утомляли немыслимо и пора было их прекратить. Работа, работа, работа. Кажется, Джон попросил сверить графики пациентов на следующей неделе, а Луиза недавно говорила что-то о повторной отправке мэйла насчет документов по регистрации… А полярные акулы оказались очень захватывающими существами. Вот, к примеру, — Колберт ни за что бы не подумал, что они могут жить до трёх ста лет.

***

У Лаксе всё было в полном порядке. Ну, за исключением оставшегося от конфликта с родителями осадка, отсутствия изменений в отношениях с Лукасом и сложностей с улыбчивостью на работе — оказалось, что посетителям важно видеть дружелюбие на лице официанта. Кто бы мог подумать. Свитер, подаренный Колбертом, его изрядно удивил, хотя, учитывая, какое внимание тот к нему проявлял с самого начала, несложно было догадаться о приготовлении подарка к Рождеству. Синий цвет ему шёл, шерсть оказалась на ощупь мягкой и комфортной, а зимней верхней одежды у него в любом случае особо не было, так что носил он его почти что с удовольствием. Близился Новый Год — праздник, к которому Лаксе всегда относился также нейтрально как, к примеру, к розовому вину, — и его он определённо не планировал проводить в компании Колберта. Не то чтобы с Колбертом было неприятно проводить время. Как ни странно, с ним не ощущалось дискомфорта: он варил голове или трындел о том, как когда-то что-то каким-то образом сделал, очевидно, уже запомнив, что Лаксе так просто о личном не трепется. Спрашивал, хорошо ли спалось, интересовался, удачно ли всё на работе… И никогда не уточнял насчет ситуации с семьей после того одного раза. То ли понял, что у Лаксе с ними дела обстоят в наихудшем состоянии и ничего пока не ясно, то ли вообще шёл по своим личным дорогам, о которых Лаксе ничего и близко знать не мог, а догадываться и не собирался. Пока его не прогоняли из квартиры, во вникании в причины чего-либо не было надобности. Новый Год он хотел провести с Лукасом. Купил бутылку водки и ягодный сок — любимая смесь Лукаса — и вместо своей привычной мешковатой одежды напялил вызывающе открытую футболку. Колберта о своем решении известил еще два дня назад — и, честно говоря, судить по его выражению лица оказалось совершенно невозможным, потому что то как было каменным, так и осталось. Все же алкоголь — единственное, что могло повлиять на его мимику. С другой стороны, в сравнении с самим Лаксе он, наверное, одна только экспрессия в чистом виде. Это должен был быть сюрприз. Но, видимо, не зря мать говорила, что устраивать подобное никогда не войдет в список его и без того скудных талантов. Подъехав к многоэтажке, на двадцать восьмом этаже которой и жил Лукас, Лаксе припарковал мотоцикл у входа и, уже представляя себе теплые мощные ладони и пухлые губы, поднялся на нужный этаж, переполненный предвкушением. Нажал на кнопку звонка, поправил прическу и стал ждать. Пять, десять, пятнадцать минут, в течении которых позвонил ещё три раза, предположив, что Лукас может спать. Спустя еще пять минут набрал его номер и подождал, пока на том конце не раздался низкий голос, плохоулавливаемый на фоне типичного клубного шума и чьих-то криков. — Лукас? Ты не дома? — спросил Лаксе, уже зная ответ. Конечно же, он не дома. В отличии от Лаксе он всегда был более общительным — иначе бы они и не познакомились. На другом конце раздалось громкое бульканье, очередной веселый возглас и неразборчивое «чувак, присоединяйся», после которого Лаксе с минуту пришлось тщательно вслушиваться в прозвучавший адрес улицы и название клуба. — Ты сегодня придёшь вообще? Или отмечать там собираешься? — Уже нашёл себе кого-то, сообразил Лаксе. Общительность и экстравертизм — штуки удобные, это точно. Столько бонусов, такая свобода выбора. — То есть не придёшь? — После ещё одного невнятного бормотания в трубку, кивнул самому себе. Не придёт. Разумеется. Зачем вообще уточнял? — Что? Нет, не приду, я тут… занят с одним парнем… Просто хотел заранее тебя с Новым Годом поздравить. Лукас что-то торжествующе крякнул в ответ и бросил трубку, а Лаксе остался стоять перед скучной белой дверью в таком глубоком состоянии опустошенности, в каком не был со времен скандала с родителями. Он мог предугадать подобный исход: Лукас вечно тусовался со своими какими-то друзьями, знакомыми или соседями; вероятность того, что в Новый Год он окажется дома была отвратительно маленькой. Не было вообще, по сути. Лаксе не любил клубы и бывал в них крайне, крайне редко. Он умудрился потрясающе оплошать, унизить себя и… Лаксе ткнулся макушкой в дверь и долгие десять минут стоял, зажмурившись, успокаиваясь. Тупой Лукас. Сам же не знает, что упускает. Лаксе мог бы доставить ему неземное удовольствие, как и всегда, но сегодня праздник, было бы по-особенному, а он вместо этого предпочел клуб и каких-то случайных парней с подтянутой задницей — что ж, это его выбор, ему же хуже. Вне всяких сомнений. Когда один из выбранных им парней укусит его за… Лаксе проверил время: до двенадцати часов ночи оставалось около двух часов. Тщательно все взвесив и обдумав, он спустился вниз, уселся на мотоцикл и вернулся к квартире Колберта. В отличие от Лукаса тому уж наверняка не с кем отмечать, решил он. — Оу, — выдал Колберт удивлённо, когда Лаксе появился на пороге и принялся стягивать с плеч кожанку. — Полагаю, что-то произошло. Лаксе повёл плечом, прошагал к своему матрасу, достал из стоящего рядом ящика свитер, одел поверх футболки и, сразу почувствовав себя на порядок лучше, повернулся к Колберту. Лохматые волосы, неуклюже завязанные в хвостик на затылке, мятая одежда, легкая щетина возле подбородка. Потрясающая трансформация, подумал Лаксе. Утром уходит на работу весь из себя такой собранный и профессиональный, сразу видно — уважающий себя человек и ценный в обществе пластических дел мастер. А вечером — вот это. — Ты что, планировал в Новый Год лежать в кровати и смотреть фильмы? — уточнил он, вскинув бровь. Колберт почесал щеку и задумчиво пожал плечами. — Ну, в целом — да. Как раз собирался достать вино. Вино, подушки и кино. Увлекательно, ничего не скажешь. Он так каждый Новый Год проводит?.. Около минуты они стояли друг напротив друга и ничего не говорили: Колберт разглядывал Лаксе, видимо, пытаясь понять, что там произошло с его парнем, а тот смотрел в ноги и размышлял. Хотя, на самом деле, в его голове сейчас было так пусто и чисто, как в квартирах, которые основательно прибирают перед вручением новым жильцам. Он усердно пытался собрать мысли в кучу, разобрать, что вообще у него там происходит — но тщетно. В итоге, проглотив раздраженный вздох, выглянул в окно, на подоконнике которого как обычно дрыхло кошачье облачко, и открыл было рот, чтобы с усталостью столетнего старика заявить, что пойдёт и поспит, пожалуй, всё равно заняться нечем, этот Новый Год точно не удался и все такое, как Колберт вдруг предложил: — Хочешь выпить по коктейлю? Лаксе удивленно моргнул. Нет, ему никогда не удастся понять этого мужчину. — По коктейлю?.. — О семье, парне, хобби и всяком таком, на что ты все равно не ответишь, спрашивать не буду, — добавил Колберт, кивнув с легкой злорадной ухмылкой на губах. — А насчёт мастерства можешь не волноваться — я достаточно практиковался, чтобы после никого не вырвало. И зачем ему, спрашивается, понадобился навык изготовления коктейлей, если он предпочитает халявные, полученные в клубах от заинтересованных в нём незнакомцев? Конечно же, Лаксе согласился. Во-первых, потому что почему бы и нет, и во-вторых — потому что без этого этот Новый Год стал бы совсем скверным. Они уселись в кухне, за стол. Когда Лаксе достал из своего рюкзака водку и сок, которые не достались Лукасу, Колберт сказал, что за столом — скучно и не оригинально. Переместились на пол, Колберт прислонился спиной к комодам, Лаксе — к столу. После этого последний начал наблюдать за тем, как первый копошиться в разных шкафах, ходит туда-сюда по квартире, что-то откуда-то достаёт, что-то убирает и так снова и снова, потом сверяется с заметками в телефоне и на ходу бормочет какие-то названия себе под нос. В конце-концов Колберт поставил между ними два небольших стакана и сосредоточенно принялся наливать по очереди всякие жидкости. Когда коктейль был сооружен, уместил дольку ананаса на стеклянном краю и почти что с самодовольным лицом представил: — Голубая Лагуна. Лаксе кивнул, проследил за тем, как Колберт сделал первый глоток, и осторожно попробовал следом. — Ну как? — осведомился тот, отставив стакан и заглядывая Лаксе в глаза. Это он постоянно делал — когда они утром пили кофе, когда ужинали и в те три раза, когда ходили в кино. Не то чтобы внимательно смотрел, никакого цепкого пристального взгляда — просто каким-то образом умудрялся именно что заглядывать в глаза. И наверняка себе не отдавал в этом ни малейшего отчёта. — Получилось? Уверен, что получилось. Лаксе кивнул, сделал ещё глоток. Колберт кивнул в ответ, принимая и, очевидно, радуясь тому, что коктейль пришёлся Лаксе по вкусу. Комната погрузилась в молчание. Такое, какое обычно бывало перед тем, как Колберт начинал о чем-то спрашивать или рассказывать — на прошлой неделе Лаксе придумал этому молчанию название. «Обдумывательное молчание Колберта». Звучало бы пафоснее, знай он фамилию Колберта. И в самом деле: не прошло и пяти минут тихого похлюпывания коктейлями, как Колберт, прерывая сопение кота и шум машин за окном, заговорил. Наверное, если бы он так и сидел молча, в конечном итоге им всё же стало бы неловко. — Я тут вспомнил, как меня однажды поймали за проникновением в школу в ночное время, — сказал он, переведя взгляд с Лаксе на один из комодов — верхний, где, как Лаксе успел запомнить, хранились столовые приборы. — Ты когда-нибудь проникал в школу ночью? — Лаксе помедлил, вспоминая, покачал головой и сделал ещё глоток коктейля. Пить медленно, напомнил он себе, иначе можно слишком быстро захмелеть, а у Колберта, готов поспорить, целая программа на сегодня… — Думаю, мало кто так делал. Я бы, в общем-то, тоже не решился, не будь со мной один парень… Уже и не помню, как зовут. То ли Гарольд, то ли Густав. Неважно. В общем, — он глотнул своей «Голубой Лагуны», — это было за неделю до выпуска, мы с этим другом на «Г» решили устроить прощальную вечеринку школе. Купили спиртного, протащились в школу и просто бродили по ней, съезжали вниз по перилам лестниц, кричали с крыши… — Кричали с крыши? — переспросил Лаксе, вскинув брови. — Ну, так — негромко. Но кричали, да, — согласился Колберт. — Было весело. Потом мы решили полезть в спортзал, а там сидел охранник. Копался в телефоне и первые пару секунд нас не замечал — как и мы его. Когда двинулись, поднялся, наорал на нас и погнался следом. Убегали мы долго… Он снова сделал глоток, выискивая другие старые воспоминания. Лаксе воспользовался паузой, чтобы спросить: — В твоей школе был охранник? Колберт поставил опустевший стакан на пол, поднялся, принес половинки лайма, разрезал их на кубики и затолкал на дно своего и лаксеного пустого стакана. — На такие случаи и был, — ответил он, вливая сахарный сироп. — Не мы с моим другом на «Г» первые решили проникнуть в школу ночью. Лаксе задумчиво кивнул. У него в школе… все было не так весело как, судя по всему, у Колберта. Было скучно, странно и неуютно, поскольку со сверстниками Лаксе практически не общался, а учителя его сильно недолюбливали за дерзость и самоуверенность. — У нас в школе был дворик, — продолжил Колберт, наливая что-то одно, потом другое, помешивая ложкой. — Ночью там было гораздо красивее, чем днём. Думаю, — он хмыкнул, — этот дворик мне лучше всего из школы запомнился. — Почему? — Ну, я там постоянно тусовался в перерывах между уроками. Наблюдал за жуками и все такое. Общался с учениками из других классов — точнее, это они общались со мной, но не суть. — Он насыпал в каждый стакан немного льда, отодвинул бутылки в сторону и протянул один из стаканов Лаксе. — Кайпиринья. Об стенки стакана со звучным тихим треском бились небольшие, почти растаявшие кубики льда. Пока Колберт пил свой напиток, Лаксе на долю секунды выпал из реальности — представил себе, как сидит в компании родителей и приемной сестры, они обсуждают финансовые новости и открывшийся недавно зоопарк в пятом районе, мать кладёт себе в тарелку побольше еды, а её муж предлагает посмотреть телевизор. Лаксе просит не смотреть футбол хотя бы сейчас, в Новый Год, и Камилла лягает его своей худенькой ногой под столом. Кстати, нужно будет не пропустить, когда начнутся фейерверки. — Ну как? — А? — Удалась «Кайпиринья»? Лаксе сделал ещё глоток, сморщился из-за острого кислого привкуса, и легонько качнул головой. — Весьма. Колберт отвернулся к раковине, собираясь сполоснуть стаканы, и осторожно провёл рукой по груди. Не то чтобы он думал, будто это поможет успокоить колотившеесе в грудной клетке сердце, но должен же был хотя бы попробовать. Промыв стаканы, достал еще льда, уселся на пол и, бросив взгляд на погрузившегося в свои мысли парня, взял бутылку белого рома. Лаксе сидел напротив, скрестив ноги по-турецки, чесал подбородок и задумчиво смотрел в пол. Светлые волосы упали на лоб, прикрывая часть левой брови, тесно сжатые губы, словно он вспоминал о чём-то не очень приятном, темные, несколько расширенные зрачки, бледные узкие запястья. Он и сам по себе был неприлично красивым парнем, но сейчас эта неприкрытая, холодная красота особенно выделялась на фоне тонущей в темноте захламленной квартиры. Или, возможно, эта красота всегда будет выделяться на фоне скучной, серой квартиры, жизни и самого Колберта. Убеждаться в этом с каждым днем всё было не очень весело — совсем-совсем не весело, — но Колберт не мог не признать, что красота Лаксе была не только внешней; как если в прозрачный стеклянный флакон засунуть светлячка или залить люминесцентную жидкость. Рамки сосуда будут ограничивать свет, не позволять ему резать глаза, освещать чересчур обширное пространство, но чистый, мягкий свет всё равно будет просвечивать. Внутреннее свечение. Как у снега. За окном шумела улица: народ покинул бары и теперь вовсю праздновал на тротуаре. Через какое-то время — ещё один или, возможно, два коктейля, — им с Лаксе тоже предстояло выбраться из затхлой квартиры и добраться до места, откуда фейерверки виднелись бы наиболее отчетливо в черном небе. Рассказ о том, как учительница английского языка перепутала его с одним из других учеников, поставив из-за этого плохую оценку, Лаксе особо не впечатлил. Покивал, слушая, спросил, как так вообще получилось, снова покивал и замолчал — с того момента последние десять минут так и сидел. Вспоминал, может, школу. Своих учителей. Норвежские школы сильно отличаются от английских? Колберт не хотел спрашивать, нравилось ли Лаксе ходить в школу, надеясь сохранить воцарившеесе между ними общение. Ценное, учитывая вечную немногословность последнего. Подавив усталый вздох, Колберт положил в оба стакана льда, украсил мятой, размешал палочкой сахарный сироп на дне и указал Лаксе рукой на его напиток. Щелкнул пальцами, когда тот не отозвался. — Мохито, — представил Колберт, на секунду встретившись с серыми, какими-то стеклянными глазами. — Я тут подумал, может пойдём фейерверки с моста смотреть? Там хороший вид на город. — Сейчас? — нахмурился Лаксе. — После мохито и… в зависимости от того, с какой скоростью мы его выпьем, — сказал Колберт, пожав плечами. — Попробуй. Лаксе сделал несколько глотков — хороший баланс между лаймом и сахаром, отметил про себя, — и кивнул Колберту. Мол, да, удался. Пару минут спустя Колберт подмял одну ногу под себя, согнул другую в колене, расслабил плечи и, пораскинув мыслями, осведомился: — Хочешь послушать о том, как я подкатывал к учительнице литературы на первом курсе университета? Лаксе покачал головой. Нет, история, он был уверен, выше всяких похвал — судя по тому, что юность у Колберта была яркой, хоть и обычной, — но это одностороннее общение… Лаксе нравилась эта черта — если это можно таковой считать — в Колберте, в первую очередь потому, что никто обычно так не делал. Либо люди вытаскивали информацию из него клешнями, либо отворачивались, закрывали всё двери и отказывались воспринимать его как живой организм, существующий с ними в одном социуме. Лаксе, как правило, предпочитал второе. Колберт же просто не спрашивал, как будто сомнительное одностороннее общение его полностью устраивало или он очень уважал Лаксе (почему — уже другой вопрос). Вот уж чудной человек, подумал Лаксе и отпил ещё своего коктейля. Впрочем, кто тут ещё чуднее. Как бы то ни было: он тоже может рассказать. Вполне вероятно, что три коктейля — многовато. Лаксе негромко хмыкнул про себя: с другой стороны, если он разговориться до такой степени, что станет попросту неловко, всегда есть опция собрать все свои вещи и покинуть эту квартирку. Поживёт на улице, может, все же напросится к Лукасу, а может, к кому-нибудь на работе устроится. — Лукас, — начал он, с трудом разлепив напряженно сжатые губы, — мой парень, в смысле, не хочет… романтических отношений. Мы с ним состоим в некоторого другого рода отношениях и его всё устраивает. Но это такого рода отношения, при которых ему не кажется важным отмечать вместе праздники или, ну там, не знаю, делать что-то вместе не в постели. Колберт сразу превратился в самого настоящего документалиста, который неделями сидел за кустами и наконец-то увидел ту самую зверушку, чьего прихода так долго ждал: настороженно застыл, прикинувшись непринужденным и бросил в сторону Лаксе заинтересованный взгляд. Тот сделал долгий глоток и подумал о том, насколько, всё-таки, идея рассказать о чём-то была ужасной. — И ты хочешь большего? — уточнил Колберт. Лаксе изменил позу, в которой сидел, и уставился на свой стакан. — Хочу. Лукас — отличный парень, — пояснил он. — Ну, довольно самовлюбленный, эгоистичный и, наверное, слишком общительный, но в целом — отличный. Я уверен, что из нас вышла бы неплохая пара. — Тебе с ним комфортно? Лаксе глянул на Колберта так, словно тот задал невероятно глупый вопрос. — Конечно мне с ним комфортно, — фыркнул он. Хотя, вообще-то, комфортно — больно громкое слово… Лаксе отмахнулся. Многовато спиртного, однозначно. — И он, в отличие от всех, хорошо ко мне относится. Думаю, ему со мной тоже нравится. Колберт ничего не говорил почти минуту, а потом сделал глоток и как-то очень серьезно поинтересовался: — Ты его любишь? — При чём тут это? — удивился Лаксе, выгнув брови и взглянув на Колберта — судя по всему, тот окончательно расслабился. — При чём любовь в отношениях? — хмыкнул он со знанием человека, прожившего не тридцать лет, а целую вечность. — Это о каких таких отношениях ты говоришь? — усмехнулся Лаксе. — О самых обычных. — В самых обычных главное — комфорт и общие интересы, уважение к друг другу… — В таком случае это не совсем романтические отношения, — заметил Колберт, поставив почти опустевший стакан на пол. — Уважение и общие интересы, серьезно? Комфорт? Мне, например, комфортно с одной моей хорошей знакомой, бывшей однокурсницей, и у нас определённо есть общие интересы, а уважения предостаточно и, полагаю, я мог бы с ней переспать, не будь у неё детей и настолько отбитого характера, но строить с ней что-нибудь романтическое я бы ни за что не стал. Даже в наши совместные студенческие годы мне это в голову не приходило. Лаксе недоуменно нахмурился. — Это разные вещи. Вы с ней друзья, а мы с Лукасом с самого начала были… Ну, мы просто трахались и иногда вместе выпивали. — Есть такая штука как «друзья с привилегиями», — сказал Колберт чуть погодя. Лаксе сделал ещё глоток, прокручивая скопившиеся в голове мысли. — Конечно, в некоторых случаях это приводит к… романтическим отношениям, но только когда, — он провёл рукой по полу, — обе стороны, как бы, влюблены. Друг в друга. Лаксе обдумал это и хмыкнул: — Лукас точно не влюблён в меня. Колберт больше ничего не сказал — может, хвалёная человеческая тактичность, может, не придумал остроумное замечание, может, задумался о своем; кто его знает. Лаксе было лень догадываться — думая о том, что, собственно, имеется в виду под «романтическими отношениями», которых ему хочется с Лукасом, он отстранёно проследил за тем, как Колберт взглянул на часы и кота, потянулся, разминая затекшие в спине и руках мышцы. В тишине — условной, учитывая шум с улицы, начавшиеся фейерверки и сопение Хьюго, — Лаксе за пять долгих минут допил свой коктейль, сжевал мяту, прикусил, по привычке, лайм, и встретился с выжидающим взглядом Колберта. — Идём? — спросил тот, улыбнувшись. Лаксе подумал о том, что Колберт — один из тех людей, кому идет смех и все к нему прилагающиесе. На щеках выступают совсем легкие (наверняка в детстве были более выражены) ямочки, форма почти полных губ достаточно выразительная для того, чтобы во время улыбки приобретать еще более красивую форму. Запоминающиеся губы. А если улыбнется с зубами получится с вероятностью в сто восемьдесят процентов самый типичный клыковый стиль улыбки. — Пошли, — прочистив горло, кивнул Лаксе, поднимаясь с места и выискивая взглядом кожанку. Перед глазами плыло, а сам Колберт чуть было не разделился на двоих сразу, но из квартиры, как и из дома, выбрались успешно. Холодный вечер встретил их взрывами фейерверков в небе, рассыпающимися искрами и гулом, доносившимся из бара неподалёку. До моста они добрались за минут двадцать — и почти все это время молчали, а когда пришли, Лаксе вцепился руками в перила моста, сильно наклонившись вперед и, разглядывая мирное течение, почти что тоскливо вздохнул. Колберт сразу догадался, о чём он подумал — всякий раз, находясь так близко к чему-то жизненно опасному, он думал о том же. Мимолетная идея, проникающая в голову, пока стоишь на тонком льду поверх огромного озера, пока пересекаешь рельсы и пешеходный переход, пока стоишь на краю небоскреба, — и все в таком духе. С каждый порой случается. Даже наверняка название есть какое-нибудь. Колберт взглянул на часы, хмыкнул себе под нос и, легко оттянув Лаксе за локоть на пару сантиметров подальше от перил, встал рядом, также уставившись в реку. На темной поверхности цветными расплывающимися пятнами играли отражения искрящихся в небе фейерверков.