The Thing about Dark Corners

После того, как общий шум стих и ночь из бурляще-живой превратилась в тихую и спокойную, Лаксе с Колбертом вернулись в квартиру. Колберт предложил выпить ещё по коктейлю, на что Лаксе нахмурился и заявил, что для него — три коктейля, между прочим, довольно крепких, уже достаточно, но Колберт растянулся в узкой змеиной усмешке (Лаксе так и знал, что стоит тому чуть выпить и вся мимика снова пробьется наружу) и сказал, что это будет не просто коктейль, а кофе-коктейль. Собственно, закончилось всё тем, что Колберт научил крайне заинтересованного Лаксе готовить известный кофе по-ирландски, потом притащил шоколадное печенье невесть откуда и, пока Лаксе с удовольствием жевал это самое печенье, улёгся на полу и принялся вслух рассуждать о том, почему Северное Сияние такое крутое. Монолог у него вышел таким длинным и забавным, — поскольку Колберт бессовестно мешал собственные размышления и догадки с вычитанными явно в интернете научными фактами, — что Лаксе только пару раз позволил себе вставить слово. Упомянул, что в Норвегии часто его видел — и Колберт от потрясения даже отлепился от коктейля, сел, и пристально уставился Лаксе в лицо. Пожелал узнать, как и когда Лаксе видел Северное Сияние, было ли оно достаточно восхитительным, что он знает и какие были первые ощущения. Откуда столь ярко выраженный интерес к всему северному взялся в голове у прожившего всю жизнь в крохотном пригороде Англии Лаксе понятия не имел, но покорно рассказал все, что знал о Северном Сиянии. Даже поделился тем, как к семи годам сбежал из бабушкиного дома, чтобы просидеть на краю фьорда и сочинить песню о Северном Сиянии. — Получилась песня? — восторженно спросил Колберт, пока Лаксе делал очередной глоток. Тот задумчиво кивнул. — Ну, как, получилась. У бабушки всегда было шестое чувство и она нашла меня быстрее, чем я закончил хотя бы первый куплет, так что… — Лаксе помотал головой, стряхивая челку за ухо, — может, закончил, я плохо помню. Когда вернусь в Норвегию, обязательно снова напишу. Колберт помедлил пару минут, прежде чем согласно закивать: — О Северном Сиянии слишком мало написано стихов, песен и книг. А фильмов! Я бы очень хотел снять фильм об этом… Потом Колберт почти на десять с лишним минут выпал в свои размышления и даже не обращал внимания на то, как Хьюго проснулся, спрыгнул с подоконника и, прошагав к Лаксе, взглянул на Колберта и выжидающе мяукнул. О чём Колберт так сильно умудрился задуматься Лаксе, само собой, не знал. Ему пришлось ткнуть опустевшим стаканом ему в плечо и указать на кота, чтобы вернуть его к реальности. К двум часам ночи Колберт выглядел немного расстроенным. Потерянным. Они ещё что-то выпили, ещё что-то обсудили — опять же, Колберт говорил большую часть времени, — ещё посидели молча, после чего убрали бутылки с пола и разошлись по кроватям. Лаксе уснул сразу, как его голова коснулась подушки, а Колберт пролежал до пяти утра, пялясь в потолок и прокручивая в голове категорически неуместную, фантастически глупую и… просто невыразимую словами картину: они с Лаксе сидят на краю фьорда, под ногами — холодное море, над головами — черное небо, россыпь созвездий и затмевающее всё Северное Сияние, Лаксе занят тем, что сочиняет песню в своей голове, а Колберт крепко сжимает его ледяную руку в своей. Он так и заснул, думая об этом, и наутро чувствовал себя крайне паршиво не только из-за похмелья, а в первую очередь из-за всепоглощающей, сложившейся словно из тяжелых туч, тоски и непонятной смеси совершенно несвойственных ему эмоций.

***

Как только рабочий отпуск закончился, Колберт вернулся к своим сгорающим от нетерпения — и не удивительно, начала нового года, такое время, всё спешат себя менять, — пациентам с непробиваемой решительностью погрузиться с головой в работу. Никаких посторонних мыслей, полная концентрация на операциях, документах и чужих частях тела. Глядишь, босс и премию даст. Не то чтобы Колберту сильно нужны были деньги, впрочем, но премия — всегда хороша и всегда к месту. …Уже на выходе он в последний раз поправил галстук и спросил у пьющего кофе Лаксе, прихватить ли ему зубную щётку, потому что он на обратной дороге собирался зайти в магазин за новым шампунем. Лаксе, сонный, но уже полностью собранный и готовый к собственной работе в кафе, непонимающе вскинул левую бровь. — Зачем? — Тебе о смысле зубных щёток рассказать? — усмехнулся Колберт, накидывая на плечи куртку. Лаксе покачал головой. — У меня есть зубная щётка. — И выглядит она ужасно, — подметил Колберт, открывая дверь. — Как будто ты ей не зубы чистил, а ботинки. В общем, куплю. Какой цвет тебе взять? — Да в общем-то… — Лаксе неопределенно помахал рукой в воздухе и задумался, — ну, синий. Или серый. Колберт подавил усмешку. Безусловно, купить ему синий свитер на Рождество было отличной идеей. — Так и знал. Ладно, я ушёл. Лиуза вручила ему пачку шоколадных конфет, чмокнула в щеку и самодовольно сообщила, что на новогодней вечеринке познакомилась с неким Питером и они решили быть не как все: никакого «на первом свидании без секса» — им сразу и занялись, а уже потом Питер позвал её в кино. Слушая её счастливый щебет, Колберт еле сдерживался, чтобы не рассказать о том, кто тут на самом деле не такой как все. Они с Лаксе, если так подумать, не то, что первые положенные семь свиданий пропустили, а после первых двух рваных, мутных встреч в сожительство ударились. Ну, как. Колберт, как провалившийся на всю голову джентльмен, позвал его к себе жить, да и какие к чёрту свидания вообще… Девушку отвлёк зазвонивший телефон — она пожелала Колберту удачи с первыми пациентами в Новом Году и ускакала к своему стулу на колесиках. Допив кофе и выбросив стаканчик, Колберт прошагал в свой кабинет и с глубоким вздохом плюхнулся за стол. Что удивительно — первый же пациент — пациентка, вернее, — окинула его долгим взглядом и поинтересовалась, как прошло празднование. Колберт подавил ещё один вздох: как-то пару дней в компании четырех стен своей квартиры он успел отвыкнуть от вежливых улыбок, бессмысленного сотрясения воздуха с незнакомыми людьми и этого запаха чистящего средства, которым уборщица каждый вечер начисто полировала пол. Вот была бы лаванда — его бы полностью устраивало, но нет же, женщине нужно было купить самое неизвестное средство с сомнительным запахом высушенной гнилой мочалки. Будь проблема только в запахе и вежливости с пациентами, которые, между прочим, друг от друга отличались разве что во внешности (и то, с точки зрения Колберта, не так уж и сильно — нос побольше, губы потоньше, грудь есть, груди нету, ноги короче, ноги длиннее…) — всё было бы в порядке. Но помимо этого глухо ныло где-то под рёбрами, от недосыпа кошмарно слипались глаза и жутко хотелось хотя бы ещё недельку поваляться дома в кровати, поесть шоколадного мороженного, например, и попросить Лаксе рассказать о Норвегии и всяких скандинавских штуках. Странно — Колберт никогда ещё не испытывал такого жгучего желания не быть на работе. Ближе к окончанию рабочего дня — Колберт засиделся аж до восьми, — босс вызвал его к себе. Усадил в кресло, сдвинул с середины стола какие-то бумаги, сцепил жилистые руки в замок и вкрадчиво осведомился: — Как ручонки поживают? Мне, конечно, ещё никто о разрезанных физиономиях не докладывал, но я же не знаю — вдруг Луиза или Джаред тебя прикрывают. Или Роуз. Колберт сдержанно улыбнулся. — Ну что вы, — хмыкнул он, — ни единой разрезанной физиономии. Всё в полном порядке. Мужчина смерил его изучающим взглядом, выпрямил спину и сдвинул брови в середину. Уточнил серьёзным низким тоном, каким обычно обращался к стажерам или новичкам: — Никаких проблем? — Никаких проблем, — утвердительно кивнул Колберт. Секунд десять босс буравил его пристальным взглядом, после чего резко поднялся, бодро протопал к окну и завёл руки за спину. — Это хорошо, Колберт, это просто отлично… Помнишь нашего скандального пациента с богатым папенькой? — спросил он, обернувшись через плечо и, после настороженного кивка Колберта, снова отвернулся к унылому городскому пейзажу. — Так вот, он, оказывается, променял нас на другую больницу. Ты же знаком с Майклом Коллинзом? — Тут уже кивка он дожидаться не стал, очевидно, будучи полностью уверенным в том, что все его подчиненные знают о Майкле Коллинзе. — И как только посмел?.. У нас — современнейшие технологии и гораздо более опытный состав!.. …Он долго бубнил о том, что у них больше пациентов, ценнее работники, лучше управление, симпатичнее секретарша, больше услуг и всё в таком духе. Колберт разглядывал помещение, иногда хмыкая в ответ, чтобы боссу не казалось, будто он треплется с воздухом, а не с внимательным и заинтересованным в конкуренции подчиненным. В конечном итоге всё свелось к следующему: месяц выйдет трудным. Колберт почесал щёку и, покидая кабинет главврача, негромко вздохнул себе под нос. Помахал на прощание Луизе и болтающему с ней Маркусу, сел в машину и, выруливая с парковки, твердо приказал себе собраться, взять себя в руки и приготовиться к тяжелому рабочему месяцу.

***

В субботу тоже пришлось работать: финансы стремительно падали вниз по графику. Домой Колберт вернулся почти в приподнятом расположении духа — трое пациентов остались счастливы со своими новыми изменениями, а документы, которые не удавалось разобрать ещё с прошлого месяца, наконец рассортировались по своим папкам. Он умудрился быстро расправиться с большей частью своей работы и перед выходом его поймал Джексон Фуллер — вечно опаздывающий и немного неуклюжий мужик, чуть младше самого Колберта. Сказал, что ничего не успевает и может сорваться, попросил помочь — Колберт с лёгкостью перехватил тех его пациентов, что значительно перевешивали, и, прежде чем пойти домой, сверился с собственными пациентами на следующую неделю. Бурлящая собранность так и кипела: он чувствовал себя на своем месте, чувствовал себя пластическим хирургом, который заслуженно получил свой статус и усердно вкладывает все силы в работу, чувствовал, что не потратил годы учёбы в пустую. Лаксе, когда он вернулся, ещё не было — суббота была одним из его рабочих тех дней и до позднего вечера он пропадал в кафе, — и Колберт, бросив взгляд на часы, решил заняться ужином. Пару дней назад купил на рынке свежей рыбы, плюс где-то цветная капуста должна была остаться… Готовя ужин, Колберт и сам не заметил, как, во-первых, начал напевать ритм какой-то песни и как, во-вторых, быстро пролетело время: он накрыл кастрюлю крышкой, последний раз добавив специи, когда на пороге появился Лаксе. Разулся, снял кожанку, помыл руки и устало вздохнул. После короткого обмена любезностями («как работа?», «ничего особенного, как у тебя?», «босс завалил пациентами», «хм») они уселись за стол. Колберт разложил еду по тарелкам, вручил Лаксе его банку пива и собирался было приняться за еду, когда телефон, мирно лежащий в кармане джинсов, взорвался раздражающей трелью. Всплывшую иконку контакта «Хельга» Колберт хотел видеть меньше всего на свете, но, зная её упрямство и упорность, пришлось встать и ответить, коротко кивнув Лаксе — мол, можешь есть, я сейчас. Отошёл к подоконнику, погладил кота и резко спросил в трубку: — Чего тебе? — Никакой любезности, — фыркнула в ответ сестра. — И тебе хорошего времени суток. Ты подумал? — Ты уже спрашивала, — напомнил Колберт. — Ответ не изменился, представь себе. — Колберт, — медленно, с расстановкой, копируя мать, произнесла Хельга, — мы в трудном положении сейчас, у Френсиса появились проблемы с работой. — Мне-то какая разница? — О том, что случилось, узнало начальство, — продолжила сестра как ни в чём не бывало, — его могут уволить. — Повторяю: мне-то что? — вздохнул Колберт, нервно постукивая пальцами по поверхности подоконника. За окном — вся та же тоскливая местность. Возможно, выпадет снег. Интересно, а Лаксе любит играть в снежки? И любит ли он снег вообще? — Взрослая девочка уже, не думаешь, что пора бы самостоятельно с проблемами разбираться? — Когда тебе нужна была помощь, я всегда была рядом! — возмутилась сестра. Колберт потёр переносицу. — Сколько можно об одном и том же? Я говорил и раньше, скажу и сейчас — твоей помощи мне не было уже очень давно и не то, чтобы она когда-либо была такой уж ценной. Я ничего тебе не должен, разбирайся сама со своим этим Френсисом. Прежде чем он сбросил звонок, Хельга успела заявить, что обязательно ещё позвонит — и будет звонить до тех пор, пока любящий братец не откликнется на просьбу. Колберт медленно выдохнул, подумал о том, что, возможно, придётся менять номер телефона, и вернулся к столу. — Всё в порядке? — спросил Лаксе. Колберт бы удивился, не будь его мысли сейчас заняты сестрой. — Да, всё в порядке, — заверил он, — просто… Как обычно. Рыба удалась? — С рыбой все отлично, — кивнул Лаксе, внимательно изучая его своими серыми глазами. Следующие минут десять просидели в тишине, потом Колберт отложил вилку, задумчиво покосился на свою банку пива, поднялся и прошел к холодильнику. Оставшийся после телефонного звонка осадок мерзко скрёбся в голове тяжелыми мыслями. Он знал, что так просто он сестры не отвяжется, а проблемы свои она еще с пеленок решать не умела и вряд ли когда-нибудь начнёт, следовательно, угроза была не такой уж и облачной. Если позвонит в его рабочее время, в самый разгар операции, и Колберт также среагирует, придётся просить другого врача подменить его. Сколько можно срываться на такую глупость? Стоило ещё месяц назад сменить номер — и дело с концом. Что за неосмотрительность, что за наивная вера в то, что сестра так просто возьмёт, да отстанет от него? Помотал головой — как-нибудь разберётся, не в первой. Сменит номер при первых же обстоятельствах. Достав вино, налил себе немного в стакан, разбавил водой и взглянул на Лаксе через плечо. — Будешь вино? Или останешься на пиве? Лаксе задумчиво дожевал, продолжая изучать Колберта пронизывающим холодным взглядом, минуту раздумывал и кивнул, отодвинув банку пива в сторону. Колберт плеснул ему в стакан вина, вернулся на свой стул и посмотрел на заполненную примерно на треть тарелку. Аппетит улетучился также быстро, как успел появится часом ранее и вместо еды хотелось положить в желудок много, чертовски много кофе. И вина. И где-нибудь тихо свернуться в клубок. Пару долгих, невыносимо долгих минут он наблюдал за тем, как Лаксе ест, запивая вином, — он ел потрясающе медленно и аккуратно, очень аристократично и будто бы проявляя к еде отдельное уважение, — потом покрутил стакан в руке, пораскинул мозгами и поинтересовался: — Какую книгу сейчас читаешь? Лаксе на секунду поднял недовольный взгляд, сделал ещё глоток и с некоторой неохотой ответил: — «Музыкофилию» Оливера Сакса. — И как? Интересно? — Об Оливере Саксе Колберт знал не больше любого человека — неимоверно условно, из обрывков всяких научных статей, школьной программы и банально в силу всеобщего развития. — Не знаю, — сказал Лаксе чуть погодя, — я пока прочитал только первую главу. Про врача, который научился играть на пианино после того, как в него ударила молния. Колберт вскинул брови. — Молния? Увлекательно, — прокомментировал он, решив про книгу больше не спрашивать. Пару минут в пространстве между ними вновь воцарилась привычная тишина, Лаксе доел рыбу, Колберт выпил ещё немного вина и, в конце-концов, опять заговорил. Тишина была прекрасна, он не мог с этим поспорить, но со временем она начала давить на него; хотелось заполнить её общением. Странное чувство. — Я, кстати, умею играть на пианино. В детстве мать научила, а когда устроилась на работу и стало не хватать времени, отправила на курсы. Сначала мне совершенно не нравилось — пальцы разбегались, руки неправильно держал всё время, — но потом как-то само, ну, на свое место встало. В голове, — он пожал плечами, подперев щёку рукой и разглядывая оконную рамку, — что-то перевернулось. Ни разу не ходил на концерт, ни разу не сочинял сам, просто люблю и умею играть. — Почему не купил пианино в эту квартиру? — спросил Лаксе, уложив столовые приборы на тарелке и смотря аккурат сквозь Колберта, словно тот состоял не из мышц, костей и кожи, а стекла или прозрачного пластика. — Хороший вопрос, — хмыкнул Колберт. — На самом деле… Пока учился и практиковался одновременно времени не было вообще, потом, когда взяли на работу, всецело посвящал себя ей — плюс, тогда я встречался с разными людьми, недолго, по паре месяцев, и большую часть времени проводил либо в компании каждого, либо на работе, либо за компьютером. Стоило бы купить пианино, конечно, но… Как бы объяснить, — он задумчиво нахмурился, подбирая слова. — Я всегда считал, что есть две формы игры на пианино. Когда играешь для себя или учишь новую композицию и когда играешь для кого-то. — Стрельнув беглым взглядом в сторону Лаксе, он подметил, что тот слушает внимательно и настороженно. Может, эта тема его тоже интересует, подумал Колберт. Или тоже играл когда-то на пианино. — Играть для себя со временем, мне кажется, станет скучным и, вполне вероятно, превратить любовь к этому инструменту в ненависть, в навязчивые мысли и… — Навязчивые мысли? — переспросил Лаксе с нейтральным, в то же время вроде бы и сосредоточенным выражением лица. — Что-то вроде осознания одиночества, наверное. Приятно играть на пианино в пустой квартире, слушать эхо и стук собственных пальцев по клавишам, но в какой-то момент что одна композиция, что другая — всё смешается и я начну думать только о бессмысленности этого, о тоскливости одиночной игры на пианино. — Как с пациентами, подумал Колберт, раздражённо дёрнув плечом. Сперва кажется, что все по-своему уникальны и красивы, у каждого своя изюминка; у кого — кривой нос, у кого — родинка на лбу, но позже ни родинки, ни форма носа уже не выглядит как что-то, подчеркивающее внешность человека. Людей подчеркивает мимика, осанка, язык тела, виды их улыбок, сдержанность или её отсутствие. Парадоксально — все коллеги Колберта так не думали, в такие детали человеческой внешности не погружались. Поэтому теория «с возрастом появилось» никак не клеилась. Приходилось признать, что изменилось что-то внутри самого Колберта, а не снаружи, и чтобы это ни было — оно, во-первых, может остаться навсегда, и во-вторых — непонятно, несёт ли хорошее или плохое. — Ну, — прокашлявшись, продолжил Колберт, отгоняя мрачные размышления, — как если бы я играл для своей квартиры, понимаешь? Или для кота. Ничего плохого, но… не то же самое. Не знаю, — он растянул рот в кривой полуулыбке, пожал плечами и снова прижался губами к стеклянному краю стакана, — никогда ещё никому это не объяснял. — Чувство одиночества или умение играть на пианино? — уточнил Лаксе спустя пару секунд. — И то, и другое, — сказал Колберт, вставая. Начал убирать посуду со стола и ставить её в посудомойку. — С Нового Года остались ещ      е печенья, достать? Лаксе молчал почти полминуты — видимо, обдумывая услышанное, — прежде чем согласится и даже добавить «спасибо». Колберт подкинул ему пакет с печеньем, закончил собирать посудомойку и намеревался было рассказать о своей первой выученной на пианино композиции, как Лаксе, в очередной раз потрясая своим неожиданным вниманием (впрочем, в последнее время он становился открытее и Колберту стоило бы уже привыкнуть), философски сообщил: — Думаю, тебе все же стоит купить сюда пианино. — Считаешь? — хмыкнул Колберт, прислонившись поясницей к краю столешницы и вытирая руки о тряпку. Лаксе кивнул, разглядывая бордовую, перекатывающуюся от стенки к стенке жидкость в своём стакане. — Если однажды тебе не захочется больше играть на нём, хотя бы будет красиво дополнять интерьер и общую картину. Успевающий пластический хирург, у которого дома есть куча вина, кот по имени Хьюго и пианино — даже звучит как что-то первоклассное. Понимаешь, о чем я? К тому же, где такая вот картина — там и пара тебе, которой ты смог бы играть на пианино. Колберт подумал, что краем абсурдности было бы, взяв он сейчас этого чудного норвежского парня за руку или даже обнял, но, разумеется, ничего такого воплощать в реальность не стал. Ко всему прочему он вдруг ощутил острый сгусток ревности под ребрами. Самовлюбленный парень Лукас, который хочет только секса и даже в Новый Год предпочел другое времяпрепровождение что, в самом деле лучше, как Лаксе выразился, успевающего пластического хирурга с вином, котом и печеньем? А потом он вспомнил, что в паре кварталов отсюда находилась музыкальная школа, куда в свободное время мог прийти кто угодно, чтобы опробовать инструменты (всё дело было в том, что школа эта предлагала курсы по разным инструментам не только её ученикам, а любому желающему). Колберт уставился себе в ноги и покрутил всплывшую в голове мысль пару раз, прежде чем она стала достаточно чёткой и значимой для произношения вслух. Интересно, а слова, покидая голову и получая звуковую тональность, смысл и более ясное состояние, обретают форму или так и остаются невидимыми облачками пепла?.. — Хочешь завтра сходить в одно место, поиграть на пианино? Ну, послушать. Или, если ты тоже умеешь, тоже поиграть, — предложил он, сохраняя на лице невозмутимость. Лаксе перевёл взгляд со стакана на него, продолжая свое неспешное и поразительно тихое поедание печенья, и под этим пристальным взором светлых глаз Колберт почувствовал себя не то чтобы неуютно — но некомфортно и… уязвимо. Как если бы его поймали с поличным. Как если бы Лаксе понял, что за всем этим стоят попытки сблизится и утащить его на свидание. Что уж говорить о стучащем сердце и крутящихся в голове мыслей, заевших, словно пластинка в старом проигрывателе. — Завтра я не могу, — проговорил он спустя сильно затянувшуюся игру в гляделки. — Мы с Лукасом договорились встретится. Колберт с пониманием кивнул и силой волей заставил себя не отворачиваться. Веди себя как мужик, приказал он себе, не шестнадцать уже. Лаксе открыл рот, чтобы ещё что-то сказать, но Колберт опередил его, откровенно мечтая оказаться в своей спальне и зарыться с головой в подушки. — Хорошо, — бросил он бесцветно, — ничего страшного. Ты уйдешь рано утром или вечером? — Пока не знаю, у Лукаса утром какие-то дела, — задумчиво хмурясь, ответил Лаксе. Колберт кивнул и направился в сторону ванной. — Я иду спать, — сообщил он перед тем, как захлопнуть дверь. Прижался спиной к стене, провел дрожащими ладонями по холодной, почти ледяной, на самом деле, плитке, зажмурился и прикусил нижнюю губу. Не слишком ли резко он свалил? Спросил, получил отказ и сразу же сбежал, как… Он не мог найти точное сравнение. Поэтому после, уже почистив зубы и умыв лицо, искренне пожелал Лаксе добрых снов и даже улыбнулся. Одел пижамную футболку, упал в кровать, схватился за сигареты и, проверив, что окно открыто, неторопливо принялся выкуривать половину пачки. Комната заполнилась сизым дымом и Колберт смотрел на него, стряхивая пепел и думал о том, как вообще человек в тридцать лет может быть таким опустошающе феноменальным неудачником.

***

Неделей позже Колберт стал походить на человека сильно старше его настоящего возраста. Не только из-за залегших под глазами теней — немного изменилась осанка, поменялось общее настроение, с которым он уходил на работу. Не такой собранный, не такой настроенный по-профессиональному, не такой «смотрите все, я — пластический хирург» как обычно. В четверг, когда Лаксе вернулся от Лукаса, на часах было около трех ночи, а Колберт сидел на столе в кухне, обхватив стакан с водой обеими руками, прозрачными темными глазами гладя в экран стоящего на столе ноутбука. На вопрос Лаксе о том, все ли в порядке, Колберт неоднозначно тряхнул головой и спросил, не голоден ли он. Лаксе не нашелся с ответом, удивленный вопросом и видом своего соседа, но тот ничего и не требовал — даже, кажется, сам не понял, что спросил. Просто смерил Лаксе непонятным взглядом, пожелал хорошей ночи, закрыл ноутбук и скрылся в своей спальне. Лаксе предположил, что дело в работе. …Колберт полагал, что все возможно, но безоговорочно верил в резкое улучшение и никак не ожидал, что подобное произойдет. Тридцати шести летняя Дженна Маквуд хотела увеличить себе грудь — практически будни Колберта, ничего сложного в этом не было и близко, подобные желания он встречал сплошь и рядом. Обсудили размер, плату, длительность процесса и прочее, что в таких случаях полагается обсуждать, и приступили. Все шло гладко — надрезы, подкладка… Ни единого намека. Перед операцией Колберт покурил, десять раз размеренно вдохнул и выдохнул, представил себе тихий океан и черное, усеянное звездами небо: был полностью вооружен и спокоен. Но руки предательски дрогнули — а вместе с ними и его рабочее положение, и карьера, и хваленая стабильность-постоянство. Он среагировал быстро: выпустил инструмент из рук — тот стукнулся о пол с громким, выделившимся на фоне остального звуком, — схватился за ватный тампон и протер место, где чуть не оставил лишний порез, закрыл глаза и успокоил дыхание. Запретил себе паниковать. Продолжил операцию. Маквуд сияла, осыпала Колберта благодарностями, восхищалась столь аккуратной, изящной работой и пообещала порекомендовать его своим подругам. Колберт кивал, улыбался и будто бы смущенно отмахивался — ну что вы, мисс, это же моя обязанность. После нее пациентов больше не было. Он сделал себе кофе, поболтал с Луизой, проверил документы и, зарегистрировав новую порцию записей, поехал домой в состоянии ватного транса. Когда звуки вокруг слишком громкие, свет слишком яркий, движения слишком резкие, а собственные мысли, с трудом вообще пробуждающиеся, бьют по черепной коробке крохотными металлическими молотками. Это же моя работа, повторял он. «Моя» и «работа» в одном предложении. Настоящее время. Как он позволил этому случится? Как вообще так получилось, если до этого всё было в порядке? А если бы шрам остался? Что бы он на это сказал? Чем бы оправдывался? Нельзя калечить людей из-за своих болячек. Это даже не непрофессионально, так просто нельзя делать. Ни в коем случае, ни при каких чертовых обстоятельствах, какой бы дождь за окном не шёл. Какова вероятность того, что в следующий раз он разрежет очередному пациенту что-нибудь? Или, к примеру, проткнет щёку? Отрежет лишний участок кожи? Вариантов — тысяча, выбирать можно хоть целый вечер. После увольнения, конечно, потому что, если он немедленно не возьмёт себя в руки, до этого все и дойдёт. Машину он вел в таком состоянии, что при случае остановивший его полицейский моментально решил бы, что поймал обычного пьяницу или наркомана. Поднялся в квартиру, бросил портфель на пол, снял ботинки, прошагал в спальню и уставился на открытое окно неверящим взглядом. Последний раз подобные ощущения у него были в четвертом классе, когда умер домашний хомяк. Долго страдание не продлилось, сейчас, вероятно, тоже не продлится… если он приведёт себя в порядок. Если не сделает крупную ошибку. Он потер глаза онемевшими пальцами и заставил себя вернуться к реальности. Да, ошибка, сказал он себе. Да, не стоило откладывать психолога, врач же посоветовал, а он, глупец, верил в силу интернета и советов по успокоению себя? Да, случилось то, что случилось, но, по сути, ничего критичного не произошло. Он запишется к психологу в эту же секунду, самый скорый термин, сходить и поговорить о трудностях жизни или о чём так специалист попросит: главное, что вернётся со спокойными руками. — Да, — произнес он вслух. Кивнул самому себе, переоделся, поставил готовится рис с овощами, и назначил сеанс у психолога. Пришлось обзвонить нескольких, поскольку на «мне нужно как можно быстрее, прямо сейчас будет лучше всего» немногие нашли время. В конце-концов одна женщина, имя которой Колберт прослушал, назначила термин на завтрашний день, субботу. Когда звонок окончился, раздался хлопок двери. Колберт посмотрел на дверь из спальни, отложил телефон, протер глаза, взъерошил волосы и, подхватив со стола черную резинку для них, вышел в гостиную варить им с Лаксе кофе. Если до этого он считал, что внутри, в какой-то неизвестный момент, что-то взяло и щёлкнуло, изменив его точку зрения ко многим вещам, восприятие мира и такого рода вещи, то сейчас на краю сознания мелькнуло более чёткое определение. Что-то не щёлкнуло, что-то треснуло.