The Thing about Dark Corners

Субботним утром Лаксе проснулся с ужасной головной болью, вызванной ночным дождём, после которого с улицы пахло туманом и свежей влагой асфальта. Потянувшись к небольшому комоду, где он хранил свои вещи, выудил таблетки от головы, отправился в ванную и проглотил их, приводя себя в порядок. Как после сна от природы прямые, короткие и скучные волосы вообще умудрялись превращаться в лохматую катастрофу для него вечно оставалось загадкой, — благо что много ухода за собой они не требовали. На часах было около двенадцати — и как только получается просыпаться так поздно? — но кухня пустовала. Колберт, судя по тому, как он выглядел и что рассказывал, спал мало и вставал рано, поэтому отсутствие его, ставящего кофейник на плиту, выглядело как минимум подозрительно. Впрочем, Лаксе не решился стучать в дверь его спальни и, достав свою электронную книгу, поудобнее устроился на диване. Вчера Колберт был каким-то потерянным — не стал ужинать, не сварил свой ночной кофе, не выходил из комнаты и одними только движениями излучал такую мрачную атмосферу, что Лаксе даже позавидовал: сам он так угрюмо бродить по квартире никогда не умел и, наверное, не смог бы научится. Тут нужен природный талант. Не то чтобы Лаксе беспокоился — он интересовался. Хотел узнать, что такого произошло у Колберта на работе. Уволили? Сам ушёл? Босс премию не дал? Пациента потерял? Пациент оскорбился? В работе пластического хирурга Лаксе не понимал ничего от слова «совсем», а потому мог только гадать, основываясь на некоторых произведениях киноиндустрии. Конечно, было бы совсем неплохо, поделись Колберт как обычно о своих делах, но… Он остановился на том варианте, в котором босс не дал премию и все же погрузился в книгу. Колберт появился через полчаса и выглядел так, словно вообще не спал. Бросил непривычно хриплое «доброе утро», хлопнул дверью в ванную комнату и двадцать минут спустя вышел в гостиную, несомненно, уже более бодрый и свежий, но не менее уставший и потерянный. Спросил, как спалось, покормил кота и принялся делать кофе и завтрак. Второе — исключительно Лаксе, себе же только кофе. Чёрный, крепкий, в огромной чашке, без молока, сахара, сливок и прочей дребедени. Чистый чёрный цвет в белой фарфоровой посудине. Пока Лаксе жевал испеченные блинчики, отстраненно пялился куда-то в сторону, потом притащил сигареты и стал задумчиво курить, устроившись возле окна, на подоконнике которого дрых Хьюго, чтобы не дымить Лаксе в лицо. И до трёх часов особо не говорил. Только сидел в разных местах квартиры, курил, время от времени гладил кота и копался в телефоне. Лаксе читал, украдкой поглядывая на него из-под вечно спадавших на лоб прядей. Пытался понять, что это с ним такое и стоит ли спрашивает о случившемся, чем бы оно ни было. Решил разузнать попозже. В какой-то момент, время близилось к четырем, Колберт переоделся, укутался в шарф и куртку, сообщил, что уходит кое-куда и, пожелав Лаксе удачи на работе, исчез. Тот несколько минут смотрел в закрытую дверь, хмурясь, а потом проверил погодные новости — на вечер обещали снег. Лаксе любил снег. И, как он успел сообразить, Колберт — тоже. Эвентуально у него всё же поднимется настроение, когда с неба посыплются снежные хлопья. Однако, куда это он пошёл в субботу днем? В такое время, да ещё и в выходной день. Странно, очень странно. О каких-то друзьях никогда не упоминал — разве что о подруге с детьми, прошлой однокурснице или нечто в этом духе, — о его отношениях семьей Лаксе знал достаточно, чтобы полагать, что к ним он уж точно в гости не пойдёт, а в клубы он почему-то перестал ходить уже несколько недель назад. Или нет — вечером они по-разному пересекались, но у Лаксе создалось в меру отчётливое ощущение того, что Колберт оставил хождения в клубы. Почему так получилось он не знал и спрашивать не спешил. До шести вечера он просидел в квартире — когда дочитал треть книги, принялся за музыку. Часом позже позвонил Лукасу и, уточнив у него насчёт их скорой встречи, отправился на работу. По дороге подумал, что нужно было бы захватить сигарет, но почти сразу же забыл об этом — как порой бывает, когда одна мысль накладывается на другую и та, самая изначальная, теряется под итоговым весом. В кафе в это время суток всегда было мирно и тихо. Пара бизнесменов сидела в самом углу, активно жестикулируя и что-то обсуждая, девушка возрастом моложе Лаксе медленно потягивала холодный кофе, уткнувшись в ноутбук, молодая парочка у окна разделяла молочный коктейль. Лаксе натянул поверх белой простой майки чёрный фартук с пейджем своего имени, помахав появившейся из подсобки Кристе, которая в ответ лишь коротко качнула головой, и принялся сортировать бумажные стаканчики, привезенные вчера вечером. На такой работе — когда ничего, кроме стояния за прилавком, сортировки, и приготовления кофе, не делаешь, — всегда находишь тему для размышлений. Лаксе либо думал о книгах — понравилось ли, как бы описал сюжет своими словами, как бы снял фильм, какое освещение бы использовал, какой голос у персонажей, что он сказал бы, спроси его кто-нибудь, например, вроде Колберта, о впечатлении, — либо о своих песнях. В квартире родителей он сочинял редко — гораздо реже, чем во времена проживания у бабушки в Норвегии. С переездом в дом Колберта прогресса особо не наблюдалось. Естественно, всякий раз, когда его не было, Лаксе доставал из сумки ноты и пел, закрыв глаза, негромким, от природы слегка хриплым, но, как ему говорили Лукас и прочие, достаточно плавным голосом. Иногда Лаксе раздумывал о том, как бы его пение и голос описал Колберт — вот уж верно, у этого человека был свой взгляд на абсолютно всё и, стоит признать, слушать об этом, смотреть на мир под таким углом… Лаксе не очень знал, как это описать. Таких людей, как Колберт, он не встречал никогда — и это было также ясно, как и то, что земля крутится вокруг солнца, а не наоборот. И не то чтобы это было какое-то особенно острое, чувствительное восприятие — как у юных девушек в романах какой-нибудь там, к примеру, Джейн Остин. Наоборот. Для Колберта будто бы не существовало никаких ярко выделенных красок, никаких пронзительных эмоций, но, тем не менее, он распознавал границу между вещами, которые окрыляют, и вещами, которые сковывают. Распознавал и, кажется, весьма умело игнорировал. Лаксе знавал людей — те же родители, те же учителя в школе, — следующих всеобщей системе. Такие личности растворяются в потоке общества и если попросят отвернутся и описать кого-то одного из них по памяти — никто не смог бы. Когда-то давно Лаксе прочёл о том, что ни один человек во всем мире не может быть исключительно незаменимым. На каждого, даже великого гения, найдётся какая-никакая замена. Плохая, хорошая, средняя, «сойдёт» — какая угодно; в конечном итоге все равно замена. Лаксе был уверен в том, что где-то на другом краю света живет и дышит одними с остальными воздухом человек-замена Колберта. Некто с таким же непонятным, туманным восприятием мира — как если смотреть сквозь мутное или обласканное водой долгими годами стекло. Но, скорее всего, у этого человека, будь он хоть женщиной, хоть мужчиной, все равно что-то да было бы по-другому. Стеклышко иного цвета, края более острые, стенки реже, лучше пропускает свет, чище к середине. Другая форма, другой толщины стекло, треснутое, выгнутое… Лаксе почесал за ухом и принялся за перепроверку мелочи в кассе. …с другой стороны, каким человеком была бы эта замена Колберта? И как, в таком случае, выглядела бы замена самого Лаксе? И нашли бы эти две замены когда-нибудь общий язык? Ну, допустим, они с Колбертом не совсем общий язык нашли. Коммуникацию — однозначно, а общий язык даже на горизонте не маячил. У Колберта была совсем другая манера описывать что-то или рассказывать. Он умудрялся быть театральным не только в плане образа, представленного обществу — его постукивание пальцами по столешнице и попыткам занять чем-то руки, пока говорит, его подбор слов и недолгие задумчивые паузы посреди предложения, тщательные старания придать словесную форму своим мыслям и то, как менялось его лицо, когда доходило понимания того, что прозвучало все иначе и с мыслями вяжется с трудом. Такого рода вещи казались Лаксе до ужаса театральными. Отдаёт ли он себе отчет в этом, думал он почти каждый раз, когда их обсуждения затягивались на более длительное время, чем десять минут. Или это какой-то автоматический навык, вроде привычки, которую он даже не замечает? Ведёт ли он себя также на работе или только в личное времяпрепровождение?.. Подобных вопросов у Лаксе вообще было много. И не только насчёт того, как Колберт излагал одни и другие вещи. Два самых популярных, занявших лидирующее место в его голове были следующие вопросы: во-первых, почему он с самого начала проявлял такое внимание и не попытался вышвырнуть жильца сразу после пары недель? И, во-вторых — почему ему так нравится рассказывать? Как правило, Лаксе понимал людей. Это не так уж и сложно, учитывая, что мало кто друг от друга отличается настолько сильно. Поэтому Колберт и непонимание устройства его способов мышления вызывали у Лаксе путанность. Он вручил девице с длинными темными волосами её Латте с двойной пенкой и корицей, перевёл взгляд на время и подавил вздох. Эта работа не приносила ровным счётом ничего, хотя он и надеялся поначалу, что мало-мальская польза от неё всё же будет. Деньги он получал каждую неделю, плюс неплохие чаевые — в особенности от представителей женского пола, — и опыт в готовке кофе теперь тоже можно было внести в его резюме и в целом опыт работы, неважно какой, это неплохо… Но, конечно, совсем не то. Ни к музыке, ни к Норвегии его это не продвинет. Сейчас он, грубо говоря, застрял в воздушной прослойке между ничем и ничем. С одной стороны школа, которая кончилась и теперь надо было идти дальше, с другой стороны будущее, коего как такого не существовало в принципе — технически, существовало, он не планировал самоубиватся, но его было настолько сильно не видно, что казалось, будто и вовсе не было. Раньше, пока он жил с родителями, всё было расписано четко и тривиально: технический университет, работа, жена и далее по списку. Лаксе знал, что ему не хватит средств ни на отдельную квартиру, ни на билет в Норвегию. Оставалось только… ждать чего-то. Ну, он мог бы взять всё, что у него имелось, в руки и стать человеком вроде каких-нибудь коллег Колберта. Мог бы пойти к родителям, сказать, что раскаивается, попросить денег на отдельное жильё, с учётом того, что поступил в технический университет неподалёку. Или прицепится к Лукасу — идти свободной походкой по всему, по чему позволяют, ходить в клубы, тусоваться с незнакомыми людьми и получать кайф от жизни. Впрочем, «кайф» в его случае выглядел бы совсем не так, но это не страшно. Увидеть можно все, надо только дать глазам привыкнуть. Что пара походов в клуб, что поступление в местный технический — и к тому и к тому Лаксе может привыкнуть со временем. Надо выбрать. …Поскольку он, впрочем, выбирать не хотел — даже зная, что придётся, что вечно жить у Колберта он никак не может, — оставалось ждать непонятно чего. Откладывать и ждать. Новый клиент выбил его из мыслей. Молодой мужчина, возвращается с работы, уставший, хочет выпить чашку кофе по дороге домой. Женат, наверное. Лаксе вручил ему его Американо, пожелав хорошего дня напоследок, и собирался было вновь надолго погрузиться в собственные мысли, как Криста подошла к стойке, поставила на неё поднос с пустыми стаканами и чеком, уложила чаевые себе в карман и смерила Лаксе очень решительным взглядом. Устрашающим, на самом деле, учитывая резкие темные тени вокруг глаз, выделенные чёрно-синие ресницы и серьги в ушах. — Слушай, — начала она, смотря ему прямо в глаза, в центр зрачков, — не хочешь попробовать замутить? Лаксе сдержал свой рот от улыбки и высоко вскинул брови, снимая с подноса стаканы. — Замутить? Ты и я? С чего ты взяла, что что-то получится? Ему и правда было интересно — Лукас, когда он спросил его о том же, невозмутимо пожал плечами и лаконично отозвался: «ты симпатичный и явно не против хорошего секса, а я могу тебе его предоставить». Вряд ли Криста подошла с тем же. — Как это с чего? — усмехнулась она, откинув с плеча черные волосы. — Мы оба немногословны, любим тёмную одежду, байки, такие же недружелюбные к посетителям и я слышала, что ты слушаешь рок. — Ты думаешь, — искренне изумленно хмыкнул Лаксе, — что если мы одеваемся в тёмное, мало говорим в больших группах и слушаем рок, из нас выйдет прекрасная пара? Серьёзно? — Эй, если не хочешь, так бы и сказал, — ухмыльнулась она. Белые, ровные зубы, автоматически подметил Лаксе, возвращаясь к стаканам. — Дело не в этом… Ну, впрочем, — он вскинул голову и как только мог дружелюбно улыбнулся, — должен признаться: не хочу. Во-первых, я сплю с мужиками, во-вторых — не интересуюсь готами, в-третьих — не встречаюсь с теми, кто считает, что все, что нужно для отношений — парочка совместных интересов и отсутствие потребности в общении с незнакомыми людьми и людьми в целом. Криста нахмурилась, пару секунд буравила его непонимающим взглядом, потом как ни в чём не бывало завязала волосы в тугой хвост на затылке, всезнающе хмыкнула и взяла поднос. — Так бы и сказал, что гей, — бросила она, уходя вглубь помещения. Лаксе проводил её весёлым взглядом и подумал, что давно не проводил таких занятных бесед, а потом вдруг вспомнил, что Колберт какое-то время назад о том же ему и говорил: на одних общих интересах отношения не построишь, по крайней мере, не те, которые имеются в виду. Ещё Лаксе вспомнил, что это он тогда говорил об их с Лукасом отношениях. Наморщив лоб, он уставился в стаканы, несколько долгих минут простоял, не меняя позы, и медленно, нерешительно хмыкнул себе под нос.

***

С самого утра Колберт чувствовал себя так, словно прошлым вечером из него вынули все внутренности, впихнули в открывшуюся дыру посреди груди пенопласта и закрыли, сделав вид, будто всё так и было. До офиса психотерапевта он доехал под погодные новости и рекламу новой компании по продаже недвижимости. Сам психотерапевт представлял из себя женщину старше его на десять лет, с вьющимися волосами орехового цвета, в светлой блузке, длинных клетчатых штанах и узких туфлях с заостренным концом. После обмены рукопожатиями, она опустилась в низкое синее кресло, приветливо улыбнулась своими тонкими, выкрашенными в бледный персиковый блеск губами, кивнула Колберту на тёмную бархатную кушетку и перекинула одну ногу через другую. Ложится Колберт не стал — уселся на край кушетки, откинувшись спиной на спинку, и поглядел на женщину с сомнением. Представилась она как Оливия — и выглядела, собственно, как самая настоящая Оливия. По-немногу Колберт начал жалеть о том, что вообще припёрся сюда, но напомнил себе о сути проблемы и глубоко выдохнул. Оливия, заметив это, схватилась за блокнот и начала свой допрос. До сего дня Колберту ни разу не доводилось побывать у специалиста этой области. Не было нужды. Потому ни в какие сомнительные игры с вопросом на вопрос, встречными, риторическими вопросами и всем таким он не играл — честно отвечал, чётко и по теме. Спустя час однообразных вопросов на тему «как у вас дела», Оливия сложила руки на коленях, опять вежливо улыбнулась и необычайно серьёзно взглянула Колберту в глаза. — Колберт, — произнесла она, — скажите, у вас есть любимый человек? Женщина рассчитывала на то, что это откроет его: но его никуда не вынесло. Не пробило на откровения или эмоции. Ещё какое-то время просидел, без всякого интереса рассматривая помещение. Только к концу уточнил, нужно ли ему увольняться с работы и, получив неоднозначное «не надо поспешных решений, обдумайте все, что я вам сказала», поднялся с кушетки. До конца сеанса оставалось ещё полчаса и она остановила его, заявив, что им есть что обсудить. Колберт не хотел ничего обсуждать. С ней — однозначно нет. Пару минут женщина утверждала, как важно ему сейчас не уходить и поговорить с ней, а потом Колберт предложил ей переспать и всю уверенность точно ветром снесло. То ли он так плохо выглядел, то ли она была слишком строгой в своих профессиональных правилах — по сути, это не имело никакого значения. Уже сидя в машине и выезжая на главную улицу, Колберт набрал свою старую знакомую, бывшую однокурсницу и, в целом, её можно было назвать подругой. Осведомился о наличии свободного времени на прямо сейчас, облегчённо выдохнул, получив согласный ответ и, обговорив место встречи, отвёз машину домой — потому как до этого самого места встречи пешком было всего-ничего — и направился в нужную сторону. Бар «Хризантема» — неизменный вариант, который они выбирали почти каждый раз, когда хотели встретился. В последний раз они виделись год назад, в канун день рождения этой самой подруги и, как правило, встречались не часто. Иногда созванивались, иногда переписывались, а встречались исключительно когда один из них просил об этом второго. Вот как сейчас, собственно — Колберту определённо нужна была помощь, совет и подсказка от старой однокурсницы. Пейдж была женщиной весёлой и бурной, порой даже слишком — оно и понятно, с итальянскими корнями и любовью к искусству, — но чаще всего показывала обратную сторону этого: серьёзный адвоката, знает толк в своем деле, замужем, придерживается тех же правил, что и остальная большая часть поселения. Её муж, Стив Уоррен, был неплохим человеком, а двое детей — Мелисса и Терри — обещали со временем стать красивыми милыми девушками. Колберт всё никак не уставал удивятся — учились на одном курсе, одного возраста, а у неё уже две дочки! Конечно, карьера пластического хирурга — это отлично и всё такое, не поспоришь. Да и не то, чтобы Колберту хотелось семьи или чего-то такого. Детей уж тем более. Просто сам факт того, какие могут быть разные жизни у людей, которые учились в одном университете, на одном курсе, потрясал Колберта постоянно. Оставив машину на парковке бара, он громко выдохнул и зашел в бар. Подруги ещё не было, потому выбор столика и напитков он взял на себя: заказал две массивные чашки пива и картошку фри. Пейдж появилась спустя минут десять — мгновенно заметила лохматую голову Колберта, уныло наклоненную к оконному стеклу, перекинула длинные прямые волосы с плеча за спину и устремились к столу уверенной походкой на своих устрашающих каблуках. — Давно ждёшь? — спросила она, улыбаясь тёмными губами, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что опаздывать — вечная её привычка. Колберт посмотрел на неё так отстранённо-тоскливо, почти пусто, на самом деле, что ей осталось только понимающе кивнуть, сделать глоток пива и приняться за картошку. — Итак, — начала она, окинув Колберта изучающим взглядом, — что произошло? С чего такая срочность? Не пойми меня неправильно, я всегда с удовольствием… — Она помахала рукой в воздухе, предлагая Колберту уже наконец рассказать о своих проблемах. Но тот ещё целых три минуты молчал, переводя бесцветный взгляд с её обрамленных множеством кожаных браслетов запястий, на её пальцы, подцепляющие картошку из продолговатой тарелки. Он даже не знал, как сформулировать это. В мыслях получалось только ёмкое и серое «пиздец» повторяющиесе, крутящиесе по кругу как монетка, поставленная на бок и подтолкнутая в движение. В этом случае толчком был либо Лаксе, либо что-то другое, — и в этом-то и крылась вся проблема. Точнее, главная проблема. Одна из нескольких. Вторая по важности заключалась, собственно, в самом Лаксе. И как объяснить это старой подруге Колберт понятия не имел. Может, вздохнул он по себя, и не стоило ей звонить — даже сам ещё ни с чем не определился… Впрочем, тогда бы запутался только больше. Это надо было рассказать. Сам он, очевидно, справлялся из рук вон плохо. Растерев занывшие виски пальцами, Колберт сделал внушительный глоток пива и устало взглянул на сложенные перед собой руки. Неуверенно, словно не желая выпускать это из своей головы, не желая делать слова реальными, сообщил: — Я влюбился. А ещё, кажется, потерял интерес к работе. Теперь это стало явью — Колберт мог чуть ли не на физическом уровне почувствовать, как что-то изменилось. Снова. Сколько уже можно меняться?.. — Так, — сказала Пейдж, стряхнув со стола соль, ссыпающуюся с картошки, — так-так-так. По-порядку давай, я ничего не понимаю. Влюбился? Хорошо же! На моей памяти ты никогда не влюблялся!.. — Ты не понимаешь, — покачал головой Колберт. — Я не планировал влюбляться в ближайшее… очень большое время. Я совсем в этом не разбираюсь и… И это слишком муторно, нет, то есть… В общем, это во-первых. Во-вторых — вероятность того, что этот человек посмотрит на меня с этой стороны, скажем, настолько же мала, как и вероятность того, что ты уедешь жить в Монголию. Пейдж сперва вскинула ровные, ухоженные брови, потом резко опустила и свела их к середине. — Это твой босс? Поэтому ты заодно потерял интерес к работе? — Было бы проще, — хмыкнул Колберт, представив себе эту картину, — будь я заинтересован в моём боссе. Нет, не поэтому. И, сразу говорю: это не кто-то из моих коллег. Мы познакомились при очень странных обстоятельствах и теперь он живёт у меня, но это всё не так важно… — Как зовут-то? Колберт снова уставился на свои руки. Перевернул их, разглядел ладони, стёр пальцами холодную каплю с кружки пива. — Лаксе, — ответил он спустя почти тридцать секунд. Понял, что слишком редко говорил это имя, хотя оно такое красивое, такое гладко обтёсанное и прохладное. — Ему восемнадцать и он жил на улице, до того, как я позвал его к себе, но всё эти детали правда не так важны. У него есть парень и, как я понял, Лаксе не питает к нему особо романтических чувств — или, может, питает… кажется, он не знает, как это — состоять с кем-то в романтических отношениях… Я даже не знаю, был ли он когда-нибудь влюблен. Насколько я могу судить, эта область для него… неизведанная? Чёрт, — он потёр переносицу. — Я правда не знаю, что у него на уме, о чём он думает, чего хочет, почему такой скрытный. Никогда бы не подумал, что мне будет интересно узнать такие вещи о человеке. — И как долго он живет у тебя? — поинтересовалась Пейдж, до этого внимательно слушающая речь Колберта. — С конца ноября примерно, — сказал Колберт и даже сам удивился: с конца ноября. Это довольно долго. За все это время Лаксе, получается, так и не помирился с родителями. И на протяжении всего этого времени с Колбертом что-то неустанно творилось — и сейчас он сидит в баре, напротив своей подруги, которую позвал, чтобы… что? Пожаловаться ей на свою жизнь? На то, как умудрился влюбиться в пацана, который только-только начал говорить больше, чем пару слов в день? На то, как начали дрожать руки, а когда он научился их контролировать, работа опустела, словно бутылка, опрокинутая на бок? Да и непонятно: как она могла опустеть? Ведь всегда в работе был смысл. Постоянство, стабильность, — как это могло испарится? Куда? — Почему ты считаешь, что у вас с ним ничего не выйдет? — осведомилась Пейдж с наполовину набитым ртом. Колберт опять поглядел на свои руки. Зачем-то подумал о том, что у Лаксе они гораздо красивее. Весь он красивее не только Колберта, а вообще всех людей, что ему доводилось видеть. Он один красивее всех, что внешне, что внутренне. — Не знаю, — искренне пожаловался он. — Я не знаю. Наверное, слишком разные. Или, может… Просто я понимаю, что на меня он в этом плане не посмотрит. Ну, знаешь. Когда что-то просто не при каких обстоятельствах не может прийти в голову. Вот как… — он задумчиво нахмурился, — тебе же не пришло бы в голову полезть на Эверест. Может, как спонтанная мысль, но делать это всерьёз ты бы не стала. — Очень странное сравнение, — заметила Пейдж с весельем, — в твоём духе. Сравнивать горы с людьми? И страны? Послушай, если ты любишь этого человека, разве тебе не хочется взаимности? Почему бы тебе не намекнуть ему на свою заинтересованность? Колберт покачал головой. Намекнуть? К чёрту. Он не хочет терять Лаксе — он хочет оставить его себе, чтобы он продолжал жить в его квартире, спать в гостиной, пить с ним кофе, называть приготовленную им еду съедобной, пить с ним всякое спиртное и обыкновенно существовать в одном общем пространстве. Всё было бы гораздо проще, не будь у него всепоглощающего чувства не очень, в общем-то, уместной привязанности внутри. В таком случае они могли бы в какой-то момент прийти к неплохой, какой-никакой дружбе. Это была бы страннейшая дружба, впрочем. Пейдж советовала намекнуть. Ну, это было в её стиле. Для неё влюбленности и всё связанное с ними было всегда чем-то другим — для неё это как легкий флаг из нежной ткани, который на ветру колышется из стороны в сторону. Для неё в этом нет ничего сложного: влюбился — так скажи об этом, не взаимно — так намекни, поухаживай, взаимно — радуйся, радуга на горизонте расцветает. В этом они с Колбертом сильно отличались. Она шла на любые риски, когда ей чего-то хотелось и если видела человека с красивой формой носа без раздумий подходила к нему и сообщала об этом. Она не была легкомысленной и ко многим вещам относился с подчёркнутой серьёзностью — но ей казалось, что если чего-то хочется, этому нет никаких разумных преград (а если даже и есть — их всегда можно обойти другим способом). Колберт же был иного мнения. Риск никак не вписывался в его жизнь. Ему попросту не было места среди рядов того, что Колберт старательно выстраивал ещё с юношеских лет. Впустить его означало разрушить всё, что он имел. Он сообщил Пейдж, что ни за что не станет намекать и когда та привычно начала со своим «таки темпами, ты ничего не добьёшься» быстро перевёл тему на свою работу. Конечно, «потерял интерес», как он выразился, не совсем подходящее описание, но другого ему в голову не приходило. Пейдж не посчитала нужным увольняться с работы. Так и заявила: — Не стоит тебе терять хорошее место. Кризис среднего возраста, знаешь ли, у всех бывает, и у меня порой всплывает, но потом приходит Стив и напоминает о важности моей работы. И я вспоминаю. Беру отпуск небольшой, отдыхаю, рисую, возвращаюсь с новыми силами. И тебе надо вспомнить — и отпуск взять тоже бы не помешало. - Отпуск сейчас никак взять не получится, - покачал головой Колберт. - На работе завал - мало того, что босс не разрешит, так ещё и совесть меня не отпустит. Подруга глубоко вздохнула и на несколько минут замолчала, увлёкшись пивом и картошкой. Колберт всё это время глядел в окно, с невероятной отчётливостью чувствуя, как из него вытекает ядро, на котором он работал все пошлые десяток лет — как в двигателе машины, — оставляя за собой пустую, холодную дыру. Он попробовал отогнать от себя все эти мысли, решив, что слишком сопливо выходит. Посмотрел на Пейдж. Секунд сорок спустя она отряхнула пальцы, сделала очередной глоток пива, поправила волосы и сказала: — Слушай, если всё так, я бы посоветовала тебе найти новое увлечение. Ну, не знаю там, попробуй написать книгу, ты, кажется, хотел когда-то? Или сходи на курс по гончарному мастерству. В таком духе. Тебе нужен новый старт, понимаешь? Новый старт, повторил Колберт про себя, кивая. Пафосно до жути, вот уж в самом деле. Новый старт, новое увлечение — все твердят ему о новых хобби, неужто в самом деле это ему поможет? С чего все это взяли? Допустим, он займется чем-нибудь ещё. Чем-то, чем хотел раньше или чем-то, чем занимался бы, не будь пластическим хирургом. Допустим. Но разве что-то изменится? На ум приходило только одно — кондитерская. Не то чтобы ему хотелось заниматься этим раньше, да и на работу мечты это не смахивает, наверное, но научится печь всякое сладкое (раз уж все упорно рекомендуют найти новое хобби) — почему бы и нет? Ко всему прочему, Лаксе, кажется, тоже любит сладкое. — Думаю, попробую печь всякие торты и пирожные, — решительно сообщил он, допив пиво в пару глотков. Пейдж вскинула тёмные брови. — Полезный навык в любом случае. — Главное, чтобы тебе нравилось, — заметила она. — А насчет этого твоего… Ну, того, Лаксе, правильно? В общем, я знаю, что ты у нас не человек риска, но ты же не можешь знать наверняка, думает ли он о тебе в этом плане, понимаешь? Колберт нахмурился, отвернулся к окну и кивнул. Он больше не хотел обсуждать Лаксе — он уже решил, что ничего предпринимать не будет. — Я буду ещё пива, — сказал он пару минут спустя, подзывая официанта. — Расскажи лучше, как у тебя дела. Переезд в Грецию состоится? А дети как? Поскольку именно этот переезд в последнее время был самой горячей новостью и по совместительству также проблемой, Пейдж, пусть и нехотя, но переключилась на эту тему.

***

К трем часам ночи Колберт стоял напротив дверей в подъезд своей квартиры и задумчиво курил, устало пиная носком правого ботинка лежащий на асфальте камешек. После кофе Пейдж перетащила его, вяло сопротивляющегося и плохо работающего мозгами, на виски, потом заказали по ледяному мохито, переместились за барную стойку и перешли на ром. Все, в общем, как всегда в присутствии Пейдж — когда она решала, что человеку необходимо выпить, она его этим сполна обеспечивала. С чего она взяла, что Колберту нужно выпить тот, впрочем, не знал, а спрашивать не стал. Как-то не получилось. Сперва очень долгое время обсуждали переезд в Грецию, который муж Пейдж все никак не хотел поддерживать на полные сто процентов, следом перепрыгивали с одной темы на другую — от воспоминаний о колледже, до предстоящей выставки Пейдж и последнем её успешном деле, — но к концу всё каким-то образом вновь свелось к Лаксе и тому, что Кольерт слишком сдержанный и нерешительный. И если все начиналось с тоскливости и серости, то закончилось диким весельем — Колберт вовсе не собирался веселиться, он планировал страдать, как умел лучше всего, возможно, купить ещё спиртного и с грустью брошенной собаки потягивать его сначала на глазах у старой подруги, потом под слоями толстого одеяла, — и, естественно, его мнение и планы Пейдж ни капли не интересовали. Отпустила она его только к трем ночи, пожелав удачи и попросив не унывать. Колберт бы нашёл, чем ответить ей на такое, будь он в более трезвом состоянии. До квартиры добрался на своих двоих и в целом без происшествий. Вспомнилась та ночь, когда Лаксе растормошил его и привёз домой на почве оснований «ноябрь слишком холодный, время слишком неподходящее» — и воспоминание это показалось настолько не к месту, что Колберт собрал всю силу воли и отогнал его. Сейчас не хотелось больше думать об этом. О Лаксе. Он откровенно устал ходить и думать о нём. Хотелось упасть в кровать и заснуть, желательно лет так на двадцать, чтобы никто не беспокоил, а мир, изрядно пошатнувшийся за последнее время, вернулся к исходному положению. Чтобы Лаксе возвратился к родителям или подыскал себе квартиру — терять его не хотелось катастрофически, но разумом Колберт обязан был признать, что это должно однажды произойти, — чтобы к работе и жизни в целом вернулся смысл. Когда, черт возьми, произошел тот конкретный момент, в который всё сложенное в его последние многие годы труда и саморазвития, покачнулось, точно стоявший на краю скалы камень, и рухнула в бездну? Ведь было же… Хоть убей, а Колберт не мог вспомнить, что было. Как будто прошедшие десять с лишним лет кто-то погрузил в мутную воду — потопил на дне грязного пруда. Притащил к нему Колберта и велел смотреть до тех пор, пока тот не увидит на илистом дне поблескивающую железяку или что-то вроде. И Колберт не видел — ни железяк, ни заброшенных серебряных ювелирок, ни металлических проволок и плоских наконечников для бритвы. Он вздохнул, докурил сигарету — понятия не имея, какая по счёту эта за сегодня, — вышвырнул её на асфальт и пару минут ещё потоптался перед дверью, прежде чем войти. На лифте добрался до своего этажа, целых пять минут потратил на ковыряние ключом в замке и только потом ввалился в саму квартиру — вымотанный и переполненный тяжёлыми, густыми мыслями. Погладил встретившего его Хьюго, поймал взглядом выглянувшего из-за стены Лаксе и широко ему улыбнулся. В духе «а вот и сам виновник празднования пожаловал». Лаксе, конечно же, этого не понял и не оценил — лишь привычным жестом вскинул белёсую бровь, окинул его изучающим взглядом и поинтересовался, все ли в порядке. Колберт кивнул, спихнул с ног ботинки, прошагал в кухню, поставил кофе, напевая какую-то неприметную песню под удивлённый взгляд Лаксе, а потом посмотрел на кота и решил: новый старт — значит новый старт. Первым делом купим коту чего-нибудь! На протяжении следующих пятнадцати минут ни в чем ни повинному Лаксе пришлось наблюдать за тем, как Колберт, продолжая напевать невесть что — впрочем, голос у него был приятный; низкий и резкий на протяжных поворотах, — залез с ногами на стол, устроил ноутбук на коленях и принялся искать Хьюго, как он сам выразился, «самую идеальную на всём этом грёбанном свете» подушку с лавандой и валерьянкой. Когда та нашлась, с удовлетворенным лицом захлопнул крышку ноутбука, спустился со стола и пошёл в свою спальню, оставив дверь открытой. Лаксе решил, что он сразу уснул, но секунду спустя раздался громкий звук падения чего-то однозначно тяжёлого — и Лаксе счёл нужным проверить, не убился ли этот пьяница там. Не убился. Просто комод свалился. Точнее — Колберт швырнул его на пол, разбив стоящую на нём небольшую лампу, скинув книги и зарядку для телефона. Когда Лаксе вошёл и поинтересовался, что произошло, картина была следующая: Колберт, в пижамной футболке и шортах, стоял, наклонившись к кровати и явно собираясь возлечь на неё так, словно вовсе не опрокидывал деревянный комод секунды назад. — Опять какая-то вечеринка на работе? — попробовал Лаксе, когда повисшая между ними пауза недосказанности неприлично затянулась. У Колберта в тёмных глазах расширенными кругами расплывались зрачки, а на ногах он, судя по дрожи, стоял не сильно уверенно. И смотрел — внимательно, разглядывая Лаксе как посторонний объект. И напряжённо о чём-то думал. А потом дёрнул его за запястье и повалил за собой на кровать. — Встречались со старой подругой, — объяснил он, накрывая их одеялом и прикрывая глаза. То, что он, во-первых, затащил совершенно этого не ожидавшего Лаксе к себе в кровать, а во-вторых — тот был полностью в одежде, его, судя по всему, нисколько не беспокоило. Наверное, подумал Лаксе, мне нужно очень осторожно выпутаться и выскользнуть из этого захвата. Очевидно, Колберт перебрал. И будет жалеть об этом утром. А извинения — жутко неловко выслушивать. Это если он вспомнит, конечно, — впрочем, рисковать не стоит. Поправочка, не стоило бы — Лаксе поднял взгляд и засмотрелся на сонное, умиротворенное лицо Колберта, в особенности на ресницы. Он никогда не думал, что у мужчины могут быть такие длинные ресницы — длинные и пушистые, тёмные, красивые. А еще во сне выражение лица Колберта разительно менялось: мягче линии, плавнее изгибы, немного натянутая кожа вокруг глаз раслабленнее, напряженная переносица ровнее. Мало того, что он разом стал выглядеть моложе, так ещё и утратил всю свою привычную хмурость. Лаксе никогда не видел такой трансформации — впрочем, ему и за спящими мужиками раньше особо наблюдать не доводилось. В конечном итоге он заснул, щекой на подушке рядом с Колбертом, к тому моменту уже начавшим посапывать.