The Thing about Dark Corners

Разглядывая вылупившеесе на него из зеркала привидение, Колберт подумал о том, что не видел себя таким со времен университета. Вздохнул, набрал в сложенные ладони побольше воды и плеснул себе в лицо. О вчерашнем вечере воспоминания остались поскольку-поскольку — Колберт отлично помнил, как они с Пейдж сидели в баре и от темы «найди новое увлечение» плюс «намекни Лаксе о своей заинтересованности» перешли к переезду Пейдж в Грецию, потом к деталям её жизни в последнее время, а Колберт всё сидел и сидел, без особого энтузиазма позволял вливать в себя спиртное, да слушал. Помимо этого также помнил, как она переманила его на более крепкие субстанции, как ему недвусмысленно подмигивал бармен… дальше — пустота. Как добрался домой, как переоделся в пижаму, успел ли наговорить глупостей — всего этого он совершено не помнил. Поэтому, выйдя из ванной и разливая по чашкам кофе, он, сделав абсолютно невозмутимый тон, поинтересовался у сидящего на своем матрасе с тетрадкой в руке Лаксе: — Я вчера перебрал немного, натворил чего-нибудь крайне…? Ну, ты понял. Лаксе пару минут хмурился — Колберт, в очередной раз подумал о том, что совсем не знает, о чем этот парень думает, — и кивнул. — Ты заказал коту какие-то подушки, а потом потащил меня в кровать, — честно сообщил он. — Потащил?.. — переспросил Колберт, активно бледнея. Лаксе перевёл плечом. — Не в этом плане, — объяснил он, насмешливо усмехнувшись. — Ты одел пижаму, потянул меня за собой и уснул. Я тоже поспал, а когда встал вернулся в свою кровать. Это было плохо. На самом деле, даже очень. — Ну, — хмыкнул он, проходя к Лаксе и вручая ему его чашку, — если буду приставать — сразу говори. Лаксе смерил его настороженным взглядом, медленно кивнул и забрал кружку. — Если будешь приставать, — сказал он, весело приподняв уголки губ, — вылетишь в собственное окно. Разворачиваясь обратно к кухне, Колберт почувствовал, как отвратительно громко забилось сердце и устало вздохнул. Пейдж говорила намекнуть — но вот какое тут «намекнуть»?

***

Как так получилось, что он, тридцатилетний мужик, которому такого рода деятельность в принципе была не свойственна, впал во вселенское состояние подавленности на ближайшую неделю он и сам не знал. Просто вдруг всё изменилось. Опустело. Проблемы накопились и крутились внутри него водоворотом тяжёлых серых туч — таких, какие бывают перед долгой и шумной грозой. Их нельзя было сосчитать по порядку, поставить на полку, как книги, и прочитать названия вслух (так, само собой, было бы легче). Одна цеплялась за другую, эта другая за другую — и так далее. Заглянув внутри головы Колберта, можно было бы увидеть огромный парк, у самого края которого на узкой скамейке, сложив колени, сидит человек с лохматой копной волос и мешками под глазами. С неба на него капает дождь. Любому проходящему одного только взгляда в его сторону хватает, чтобы понять — неудачник. Даже если они не знаю всего, им понятно, что у этого человека все идёт наперекосяк. Колберт стянул с ладоней перчатки — каким-то чудом операция прошла успешно, — тщательно вымыл руки и вернулся в кабинет. Молодой парень, которому он помогал устранить некоторые неудобства с бровями, зашёл следом и поблагодарил его, пожал руки, после чего исчез. Колберт перевел взгляд на тёмную жидкость в бумажном стаканчике и потянулся к компьютеру. Отпуск стоило бы взять, Пейдж была правда. Но, во-первых, сейчас это было совершенно невозможно, а во-вторых — какой толк был бы от этого отпуска? Вряд ли кратковременный отдых поможет ему вернуться к прежнему ритму. А вот насчёт курсов по кондитерскому искусству стоило бы, наверное, задуматься всерьез. Надо только найти те, что работают в выходные дни. Проблема была в том, что заставить себя сделать это Колберт не мог. В голове вспыхивало: хочу заняться кондитерским делом, — и мгновение спустя мысль оседала пылью, стираясь до конца. Как будто что-то невидимое удерживало его. Что-то, утверждающее, что в этом нет смысла, что это не поможет, что это — совсем не то, что ему нужно. Опустошающее чувство, что ничего вокруг не значит, не значило никогда, это он просто сам с чего-то взял, что значит, будучи крупнейшим неудачником столетия. Вот такое чувство у него было — и оно росло, как растение. А Колберт поливал его водой. Первым делом он, разумеется, поискал советы в интернете и, сразу же отмахнув самые бездарные и нелепые, взялся за сильно рекомендованную «уборку» внутри себя и своей памяти. «Вспомните себя». Колберт относился к подобного рода советам с очевидным скептицизмом, но всё же попробовал выстроить последние годы: до того, как что-то треснуло. Обычная такая жизнь, ничего примечательного — школьное время, университет, аспирантура, практика, работа. Постоянство и стабильность. Всё расписано, всё в полном удобстве, никаких кривых отклонений. А тут, откуда не возьмись взялось вот это ощущение… пустоты. Потери, наверное. Собственно, почему? Что, когда и где он потерял — и почему сам этого не понял? Грубо говоря, ему надо было посмотреть на свою жизнь со стороны, как если бы это была не его жизнь, не его собственность, а фильм, снятый неизвестным режиссёром из канадской глубины (была у него некая любовь к канадскому кино). Из каждое действие, каждая сцена, каждый диалог на экране нужно было бы проанализировать. И в этом не было проблемы. Колберт вообще неплохо анализировал вещи. И себя мог, скорее всего, взглянув со стороны. Штука была в другом: как ни крути, а он решительно не мог вспомнить, что было раньше. Словно есть он — нынешний, тридцатилетний, работающий хирургом и приютивший у себя занятного паренька. И есть кто-то другой — кто обнимал своих родителей перед окончанием школы, кто проучился в университете, успешно окончил аспирантуру и под крылом одного врача проделал свои первые операции. И этот другой кто-то стоял в стороне, а между ними — мутное стекло. Не то чтобы Колберт внезапно взял — и разделился на двух людей. Это был бы не совсем тот случай. Он остался собой и, пусть и с некоторыми сомнениями, отчётливо чувствовал это в себе. Просто что-то изменилось, но вот как и когда — он не понимал. Бессонница перешла на новый уровень и теперь, засыпая на небольшое количество часов, он видел во сне бесконечные и достаточно однообразные кошмары — причем ощущение было такое, словно это чьё-то чужое подсознание, потому что он такие изощренные, дикие образы себе и наяву представить бы не смог. Главным их общим элементом была его неизбежная смерть в конце каждого сна. Кофе и еда казались абсолютно безвкусными, а Лаксе, с которым он их регулярно употреблял, с каждым взглядом будто бы отдалялся от него, уходил в сторону — и это, учитывая то, что они никогда особо не сближались. Лаксе также читал свои книги, ходил на работу, задумчиво молчал и иногда спрашивал, всё ли нормально, удалось ли поспать, успешно ли протекает работа, — разве что теперь Колберту стало казатся, что даже попытки раскрыть его изнутри обречены на провал. (Если бы кто-то подошёл к нему и сказал, что такой ход мыслей не правильный, что все это совсем не так, что он — не неудачник, и что проблема вообще не в том, в чем он полагает её найти, он бы только усмехнулся и ничего не ответил. Сталкиваться с чужими мнениями в избыточно большом объёме ему больше не хотелось. Он уже достаточно запутался в этой паутине.) В общем, на протяжении долгих почти двух недель он ходил, ни за что не цепляясь вниманием, не разговаривая особо, не наливая себе вина под вечер и в целом так, будто его сознание выпало из мира. Устало, заявило, что требует отдыха, и уехало в отпуск не северное полушарие. Все его существование сократилось до базовых ежедневных действий и нервное истощение грызло его с обратной корки сознания неспешно и незаметно. Появление в высшей степени — такого страха он давно не испытывал, — жуткого кошмара удивило его тем, что тот не разбудил его привычным смертным концом. Наоборот, лежа в кровати, под сбившимся в комок одеялом, Колберт видел самое худшее из того, на что способно было его подсознание, и испытывал очень противоречивые эмоции: где-то глубоко внутри паниковал инстинкт самосохранения — да что там, банальный страх безысходности, который появляется всякий раз, когда снится кошмар, — но вся его паника крылась широким потоком ледяной реки. Или стены. Что-то преграждало и обрывало все эмоции. Из-за этого Колберт не мог проснуться — и сон повторялся, выкручивался наизнанку, а стоящие любого восхищения изощренность и ужас менялись, усиливались, кривились. До самого утра он бы так и пролежал, застряв в этом сне, — если бы тощие бледные руки с длинными пальцами не схватили его за плечи, сдавив кожу под тканью футболки, и не вернули в реальность, в темноту комнаты. Распахнув глаза, он увидел перед собой лицо Лаксе — сонное, удивлённое и немного обеспокоенное. От наличия последнего Колберт почувствовал, как что-то внутри — стена, река или стекло, — на секунду пропустили резкий, короткий сердечный удар. — Ты кричал, — пояснил Лаксе, всё ещё сжимая его плечи. Впрочем, недолго: заметив, что Колберт продолжает смотреть на него расфокусированным взглядом тёмных испуганно непонимающих глаз, — или, быть может, просто опомнившись, — он поспешил отнять руки и отстранится. Колберт отстранённо подумал о том, что хотел бы заснуть с ним, вжав его худые плечи в свою грудь, уткнувшись носом в светлые волосы или хрупкое плечо, — а потом чувства снова притупились, в голове опустело. Ветер из окна показался лишенным всякой температуры, хотя наверняка был по-зимнему холодным. — Спасибо, — произнёс Колберт неожиданно хриплым голосом, рассудив по напряженному взгляду Лаксе, что молчит слишком долго. — Какой-то очень настойчивый сон попался. Лаксе с минуту не шевелился, изучая лицо Колберта внимательно, с особой пристальностью цепляясь за глаза, после чего с пониманием кивнул. — Заснёшь обратно? Колберт поглядел на часы в телефоне. Шесть утра — до работы ещё несколько часов. Ложится сейчас не выгодно по нескольким причинам и всё они достаточно внушительны. — Нет, — сказал он, садясь на кровати. Футболка мгновенно отлипла от потной спины, волосы упали на лицо, облепили скулы. — Выпью кофе. Спасибо ещё раз и прости, что разбудил. Со мной давно такого не было, сам не ожидал. — Он вздохнул. Все это одновременно стало неловким, стыдным и странным. Каким-то неправильным. — Можешь ложится обратно спать. По тонким губам, неосвещённым светом луны, в отличие от правой скулы, пробежала лёгкая и крайне непредвиденная улыбка — пробежала и сразу же исчезла. Как ящерица, выбежавшая на дорогу и скрывшаяся в кустах. — Составлю тебе компанию за кофе. — Не пойдёшь спать? — уточнил Колберт, прочистив горло и отводя взгляд. — Уверен? — Сегодня мне никуда не надо, — отозвался Лаксе, пожав плечами. — Лягу потом, если захочу. Колберт кивнул, поднялся с кровати, подобрал одежду с пола и ушел в душ на деревянных, с трудом передвигающихся ногах. Взгляд, упирающийся ему между лопаток, чувствовал кожей. Кофе распивали в неуютной — что с началом депрессии Колберта стало частым неприятным элементом, — тишине.

***

Последней каплей стал приезд сестры к концу января. Стрессовая ситуация на работе немного ослабила хватку на шее и работать в субботние дни, перенимать у своих коллег лишних пациентов и покупать в три раза больше сигарет, чем обычно, отныне не приходилось, хотя в основном ничего толком не изменилось. Колберт даже с некоторым весельем пил таблетки (Луиза настояла, как-то случайно наткнувшись на него, привалившегося всем телом к стене) от всего, что подходило его состоянию — от бессонницы, от подавленности и ноющей боли, банальные антидепрессанты, и прочее, — ходил на работу, возвращался домой, делал ужин для Лаксе, упорно стараясь не засматриваться на его выразительные глаза и всё остальное, не менее выразительное, валился на кровать, включал любой сериал, содержавший больше трёх сезонов и до самой ночи смотрел его, кутаясь в плед от холодного ветра. Поэтому появление самого нежеланного во всем мире человека несколько пошатнуло этот, однако, несколько кривой баланс. Стоял поистине тусклый день: ни снега, ни дождя, ни грозы, ни даже тумана, — только слой серых туч, без единого просвета солнца. На работу и с неё обратно домой Колберт возвращался в самом что ни на есть никаком состоянии. Припарковал машину у дома, поднялся на свой этаж, помыл руки и принялся делать кофе. Хьюго играл на полу со своей лавандовой подушкой, посылкой полученной вчера, а Лаксе был на работе. Колберт перетащил ноутбук в кухню, уселся за стол и включил брошенный прошлым вечером сериал, всецело отключая себя от реальности и погружаясь в запутанный сюжет истории. Десять минут спустя, словно она прекрасно знала рабочий график Колберта и свободно им распоряжалась, постучали в дверь. Сперва он решил, что отвечать не будет, но потом подумал, что это мог быть Лаксе, забывший ключи — однажды такое уже случилось и тому пришлось ждать в кафе, пока Колберт не вернётся с работы. Когда прямо перед ним возникла Хельга, он банально не успел хлопнуть дверью перед её носом — она шагнула в комнату и с присущей ей уверенностью в себе поглядела на скривившегося братца. — Да закрой ты её, — велела она в привычной тональности голоса, махнув рукой на дверь, которую Колберт продолжал держать открытой, не сразу сообразив, что вообще происходит. — Так просто я не уйду. По телефону ты внезапно стал недоступен, так что я решила заехать на, так сказать, личную беседу. С глазу на глаз поговорить всяко лучше, согласен? Закрыв дверь, Колберт прислонился спиной к двери, скрестил руки на груди и молча поджал губы. Подумал о том, что блокировать номер сестры стоило сильно раньше. Всё это стоило прекратить раньше. Так, в напряженной тишине, они простояли около двадцати секунд: больше Хельга не выдержала. — Ну, хорошо, — вздохнула она, показывая, что принимает и не интересуется тем, с каким лицом Колберт её встречает. — Сделаешь нам по чашечке кофе? — Не сделаю, — сообщил Колберт равнодушно. — Говори, что хотела, и уходи. — Я хотела обсудить с тобой твое решение не помогать мне, — сказала она, сняв с плеч светлое пальто. Легким движением положила его на стол, отодвинула крайний стул и уселась с невозмутимостью человека, считающего, что её компания — лучшее из земных удовольствий. — Мне показалось, что я не рассказала тебя о всех деталях и ты не смог увидеть всю ситуацию, потому и отказался. Как бы сгоряча. В общем, про то, что Фрэнсиса собираются уволить… — Так его всё ещё собираются? — хмыкнул Колберт, подчеркнув последнее слово. — …ты знаешь, но я решила рассказать тебе и об остальном: на моей работе тоже разузнали о произошедшем. Это, кстати, было что-то вроде сделки. Неудачной сделки, как ты понимаешь. — Она перекинула одну ногу через другую и выглянула в окно. Сидевший на подоконнике кот буравил её полным неприязни взглядом, оторвавшись от подушки. — Родителям я об этом сказать никак не могу — если помнишь, папа Фрэнсиса недолюбливает, а маме лучше не беспокоится лишний раз. Итак, помимо того, что моя и его работа под угрозой, этот самый брат Фрэнсиса из-за которого все и произошло, нагрянул к нам на днях и заявил, что… — Так, Хельга, — прервал её Колберт, уставший выслушивать сестру, явно увлекшуюся собственным рассказом, — если ты думаешь, что более подробный рассказ о том, какие у вас проблемы и как вы с ними не умеете справляться изменит моё мнение, могу тебя с уверенностью заверить — это не так. Не изменит. Я остаюсь при том, что говорил с самого начала: помогать не буду. Ни тебе, ни Фрэнсис, ни его брату, ни кому-либо из этой линии ещё. Хельга бросила в его сторону уничтожающий взгляд, перекинула волосы через плечо и вздохнула. Более жёстко и коротко — демонстративно. — Это детское поведение, Колберт, — сказала она. — Не помогать мне только из-за того, что когда-то в прошлом кто-то кого-то обидел… — Когда-то в прошлом? — переспросил Колберт без интонации — наверное, будь он в своем привычном состоянии, голос звучал бы более возмущённо, но сейчас на это не было сил. — Дело не в детских обидах. Дело в принципе ситуации: у меня нет поводов помогать тебе. Братско-сестринская любовь тут точно не всплывёт, если ты её и ожидаешь. Равно как и вы с родителями вечно велели мне разбираться самостоятельно, равно как ты сама ни разу не пыталась… — Да мы же взрослые люди! — Хельга вскочила со стула и раздражённо махнула рукой, словно муху отгоняя. — Сколько можно уже? Мне нужна твоя помощь, тебе что, сложно? Я как будто часто тебя прошу о чём-то! Колберт всё также смотрел на нее безразличным взглядом, донельзя отчётливо чувствуя, как внутри, в распростёртой там пустоте, неспешно и тихо загорается глухая злость. — Дело не в этом, — повторил он, надавливая на каждое слово в отдельности. — Ладно, скажем так: я в любом случае не хочу тебе помогать. Не хочу, не хотел никогда и хотеть не буду даже в самом далёком будущем, можешь не сомневаться. И не мои проблемы, опять же, что отец недолюбливает Фрэнсиса. Хельга запальчиво, возмущённо и с очевидной готовностью вспыхнула малиновым цветом. — Я, может, тоже не хотела помогать тебе когда-либо, — фыркнула она, — но помогала же! — Разумеется, — кивнул Колберт. Злость пульсировала, но совсем не так, как должна была: точно спичка, которую затушили, дым и запах гари продолжал беспрерывно идти и забиваться под потолок черепной коробки. Колберт не мог вспомнить, как ощущалась ненависть в своем чистом виде, без скорлупы и панциря, а оттого ощущал очередную «потерю». — Так охуенно помогала, что всё либо только хуже становилось, либо никак не менялось, — добавил он спокойно, не меняя тона. Так, будто они тут обсуждали не, мягко говоря, неудавшиеся семейные отношения, а последние новости или погоду. И, подумав об этом, неосознанно похвалил себя. Хельга тем временем продолжала расцветать гневом: — Да как ты можешь! Я всегда, всегда тебе помогала, когда ты в передряги встревал, а ты! Не мне говорить тебе о том, что люди должны помогать друг другу — об этом ты в любом случае знаешь от родителей, но как насчёт того, что твоё положение в разы лучше моего? Ты забываешь: родители всегда предпочитали тебя, это же ясно как день! Помогали с деньгами, подыскали универ, квартиру купили… То, что ты живёшь в месте, которое выглядит как пещера неандертальца не даёт тебе права забывать о своём денежном положении!.. Денежном? Колберт поглядел на свои ноги, размял пальцы под тканью полосатых носков, и растянул рот в широкой гадкой улыбке. Денежное, значит, положение. Родители, получается, помогли. Предпочитали, видите ли. — Может, не стоило подставлять задницу под кого попало? — осведомился он деловито, подняв непроницаемый взгляд на сестру — та стояла, в модной блузке от кого-то там, джинсах в обтяжку и сапогах на высоких каблуках, в ушах блестели гвоздики, под вырез убегала серебряная цепочка, на макияж, судя по количеству цветовых смесей и ровно проведённым стрелкам, потратила не меньше часа. В детстве она была такой же. Конечно, без блеска для губ и черного карандаша для глаз, без дорогущих украшений и пальто последнего писка моды; но, в общих чертах, такая же фарфоровая кукла с обложки журнала для себеподобных. Полная противоположность Колберта. Пока Хельга бушевала насчет того, что никому она задницу не подставляла, что Колберт права не имеет такое о ней говорить, когда сам-то в старших классах был застукан с одним из старшеклассников в подсобке, что у неё работа — высший класс, Колберту не понять, и что для того, чтобы получать заслуженное уважение нужно всего-то хорошо выглядеть и производит правильное впечатление, Колберт попробовал вспомнить самого Фрэнсиса. Особо в памяти ничего не всплыло — только то, что он носит очки в тонкой оправе и странно подергивает руками, когда здоровается. Интересно, а он Хельге изменяет? Было бы забавно: свободные отношения, за исключением того, что обе стороны об этом не в курсе. Когда сестра сделала три широких шага к нему и с размаху влепила пощёчину, Колберту с некоторым удивлением пришлось отметить, что гнев отступил, что всё это его больше не интересует и сейчас, по сути, даже самые обидные слова Хельги не вызвали бы у него эмоций — как положительных, так и отрицательных. Она топталась на месте в его пещере — создавала пыль, но ничего вокруг не дергалось, не обращало на неё внимания, её попытка разрушить округу проваливалась с каждым хлопком пыли, визги и вопли уносились в глухое эхо. Было кристально понятно: что бы он сейчас не сказал, как бы резонно и справедливо это не звучало, как бы что ни сделало, — эффекта никакого не было бы. У Хельги наверняка имелись все нужные, заготовленные ответы, оправдания и никому не давшиеся мнения на свой и чужой счёт. Заведомо бесплодная ссора.

***

За перепадами эмоционального настроения Колберта Лаксе перестал следить с того самого раза, когда тот завалился в три ночи и затащил его к себе в постель. Тот факт, что он такой сдержанный и не полез Лаксе в штаны, в общем-то, удивлял, но, с другой стороны, тот изначально в этом свете на него не смотрел. В этом Лаксе не сомневался. Или сомневался — совсем чуть-чуть, только в силу некоторых пойманных боковым зрением взглядов, пару случаев и… общей атмосферы, что ли. За настроением он не следил, но резкую смену в том, как тот внезапно прекратил с энтузиазмом трещать обо всём подряд, разливать по бокалом вино, есть по-человечески, и в целом существовать в обычной своей манере, не заметить было также не возможно, как и то, что трава — зеленая. По-началу Лаксе полагал, что дело в работе — Колберт упоминал на днях о каких-то сложностях, что-то насчет финансов, резкого падения, а следом и взлёта пациентов. Но прошло много времени, а Колберт всё ходил бесцветной серой тучей. Вроде бы и существовал, вроде бы и нет. Спал меньше. Плюс, конечно, тот случай с кошмаром. Больше Лаксе, впрочем, не пришлось будить его посреди ночи — возможно, думал он, Колберт всё-таки нашёл какие-то подходящие лекарства. Лаксе бы и обратил побольше внимания, наверное, — да только у него самого проблем хватало. Лукас в последнее время изрядно отдалился. Нашел кого-то, вероятнее всего. Теперь его реже можно было найти в его квартире, дозвонится было практически нереальным занятием, о клубах, куда он ходил, рассказывать ему почему-то не хотелось, с кем спит, само собой, тоже. За последние две недели они с ним виделись только один раз и тогда Лукас вел себя довольно необычно для себя. По лицу видно было — ему некомфортно. Нервно. Секс ничуть не испортился, но… На все вопросы Лаксе ответы был примерно одинаковым: «да что-то сейчас напряженная ситуация, ты не парься». Что за «напряженная ситуация» такая и откуда она вообще взялась ни с того ни с сего Лаксе не знал. Решил дать Лукасу время, хотя и начинал потихоньку нервничать. К тому же, в свете одного разговора с Кристой, когда та предложила ему, как она выразилась, «замутить», отношения с Луксом, построенные на непонятно чем, не то, чтобы пошатнулись, но верно — свет на них теперь пролился другой. И вообще все — что Криста, что Колберт, — порядком успели запутать Лаксе. Он никогда не влюблялся, не знал, как это ощущается, не знал, как люди строят отношения на романтической основе, не знал, как это все работает и не знал, чего хотел. И совершенно запутался. А ведь до этого всё в порядке и подобные мысли никогда не появлялись в его голове — и это натурально злило. Возвращаясь с работы Лаксе думал о том, какой чертовски холодный ветер. Размышления о погоде всегда успокаивали и, что важнее, здорово отвлекали. На прошлой неделе был снег, обещали, вроде, что скоро еще будет, но кто их знает… Погодные условия тут, мягко говоря, не то, что в Норвегии. По приходу в квартиру Лаксе застал Колберта с крайне разозленной девушкой — очевидно, сестрой, учитывая невероятное сходство. Разве что эта казалась более эмоциональной и сильно отличалась внутренне. Это чувствовалось, это витало, как незримое облако в воздухе — и отчего-то Лаксе она сразу же не понравилась. Он картинно медленно опустил шлем на пол и вскинул брови, держа взгляд преимущественно на Колберте. — Я помешал? — поинтересовался в самом своем недоброжелательном тоне — в таком, в каком поначалу разговаривал с Колбертом. …Тому, подметившим и это, и то, каким взглядом он окинул Хельгу, пугающе сильно захотелось притянуть его к себе и стиснуть в объятьях, но делать этого он, конечно же, не стал. Вместо этого заверил: — Ни капли. — И напоследок обдал сестру, удивлённо-возмущённо уставившуюся на Лаксе, прохладным взглядом — подытоживая, что «разговор» окончен. — Мы как раз закончили. Хельга, тебя проводить или сама разберешься, где лестница, а где дверь? — А это кто? Очередной пацанёнок на ночь? — хмыкнула Хельга, хватая пальто — кажется, ей не больше самого Колберта хотелось продолжать находится в одном совместном обществе. Непременно уже распланировала, как ворвётся к нему в следующий раз — где-нибудь через пару недель; тут уж в зависимости от Фрэнсиса, его брата и всего, что там происходит. — Тебя это в любом случае не касается. — Между прочим, я могу рассказать… — Да мне-то какая разница? — Колберт подождал, пока он оденет пальто, продолжая уперто о чём-то твердить, — все же удивился, что с приходом Лаксе её точно ветром сдуло, — крепко ухватил за локоть и, пока Лаксе любезно придерживал дверь открытой, выпихнул наружу. — Желаю тебе наебатся с твоими проблемами и этим уёбищем дантистом, — пожелал он ей, охотно хлопая дверью. Чашку, стоящую на столе, из которой он недавно пил кофе, ужасно сильно захотелось разбить. — Пацанёнок на ночь? — переспросил Лаксе, сверля Колберта этим своим пристальным взглядом. — Это была твоя сестра? Колберт кивнул, прошагал к столу, взял чашку и медленно, плавно, со вкусом, можно сказать, провел её по столешнице к краю. Сбросил. Звук расколовшегося фарфора звонким эхом повторился в ушах и даже немного отрезвил — но не сильно. Ни стена, ни река, ни стекло никуда не делись. — Пригрозил ей Хьюго, чтобы не приходила снова, но, боюсь, — он вздохнул, бросил взгляд на кота и пошел за метёлкой, — это ей сильно не помешает. — Подобрав с пола все осколки под удивленно-настороженным взглядом Лаксе, он вышвырнул их в мусорку, вытер разлитые остатки кофе тряпкой, кинул её в раковину и устало плюхнулся на край стула. Посмотрел на Лаксе почти отрешённо. Сил не было вообще. От слова «совсем» — ни одна из шести ста сорока мышц в теле не хотела выполнять положенные функции. — Как работа? Лаксе пару минут задумчиво молчал, изучая его скептическим взглядом, потом почесал за ухом, буркнул «нормально», прошёл в кухню, налил себе стакан воды и вернулся к двери. С Колбертом, решил он, надо что-то делать. Определённо. Так дальше продолжаться не может — и так особо веселым нравом не отличается, а если теперь ещё и вот таким понурым станет… Да на нем же лица нет. Ему бы… Впрочем, не Лаксе об этом говорить с его-то проблемами. Конечно, в мотивации о подбадривании людей он, пожалуй, хуже, чем во всех остальных вещах, но, по-видимому, никого кроме него здесь нету, чтобы это сделать. — Слушай, — сказал он пару минут спустя, — мне нужны сигареты, поедёшь со мной? — За сигаретами? — переспросил Колберт. Лаксе раздраженно вздохнул и немного нервно поглядел на свои руки. — Да, за сигаретами, говорю же. Так поедёшь? Колберт пару секунд сверлил Лаксе непонимающим взглядом, потом кивнул и, принеся из спальни кошелек и куртку, принялся зашнуровывать ботинки на ногах. Ехали они по мосту той же дорогой, что и во вторую из первых встреч. Лаксе старался ни о чем не думать, концентрировался на дороге, сильном ветре, выплывающем из-за огромных облаков месяце и пастельных оттенках ночного города, отражение которых расплывчатыми пятнами плясало на поверхности реки. Доехали до магазинчика, Лаксе остановил мотоцикл неподалёку и, снимая шлем, взглянул на Колберта — все то же выражение безучастия, но, кажется, ему стало лучше. В самом магазине Лаксе взял себе блок своих любимых сигарет, а Колберт набрал кучу самых разных. Потом вышли на улицу, встали возле мотоцикла и в темноте улицы, освещаемой только некоторыми фонарями, почти одновременно задрали головы к небу. Капюшон куртки Колберта упал ему на спину, волосы выпутались и легли поверх. Почти десять минут они простояли, не проронив ни слова. Лаксе безумно хотелось закурить, но нарушить тихое спокойствие — и то, с каким выражением на лице Колберт смотрел на редкие звезды, на плывущие облака и месяц, — казалось не самой лучшей идеей. — Красиво, — сказал Колберт в конце-концов. Громко, будто бы облегчённо выдохнул, высунул руки из карманов, распаковал одну из пачек сигарет — вишневые лёгкие, — вынул одну, зажал между губ и полез за зажигалкой, абсолютно не замечая на себе взгляда Лаксе. А тот и сам не знал, с чего пялится. Просто никогда не замечал, как элегантно Колберт вертит сигарету в пальцах — и какие эти самые пальцы у него тонкие. Колберт прикурил, вернул зажигалку, вместе со свободной рукой в карман и поднял уставший, но, по крайней мере, уже не такой потухщий взгляд тёмных, насыщенных глаз на Лаксе. Тот стушевался, подумал о что вроде бы и хорошей идеей было позвать его за сигаретой, а вроде бы, может, и не очень. Тоже достал сигарету, сунул её в рот и принялся искать собственную зажигалку — дешёвую, пластиковую, купленную за копейки, — как Колберт вдруг наклонился, не высовывая руки из кармана, и, на секунд десять заглядывая Лаксе в глаза, легонько ткнулся своим горящим кончиком сигареты в чужой. Простоял так, пока сигарета Лаксе не загорелась, переняв огонь. — Спасибо, — растерянно кивнул Лаксе, автоматически затягиваясь и удивлённо следя за тем, как Колберт, вновь отодвинувшись, смотрит в сторону. Подумал: почему он просто не поделился зажигалкой? Лень было руку из кармана доставать?.. Ещё пять минут они опять молчали, а потом Лаксе подумал-подумал и всё-таки решил спросить. — Лучше? Колберт нахмурился. — В каком смысле? Ласке пожал плечами, покрутил сигаретой в руке, чувствуя себя малость не в своей тарелке. — В последнее время ты выглядел довольно… — не найдя нужное слово, он посмотрел на Колберта — и тот, к его удивлению, слабо ухмыльнулся. — Как-то многовато навалилось, думаю, — признался он, выпуская сизый дым наружу, в тёмное небо. — Подруга посоветовала мне «новый старт», но… — «Новый старт»? Колберт вздохнул. Перевёл взгляд с неба на Лаксе — смотрел долго — и обратно, затянулся особенно сильно, прикрыв глаза, и почувствовал, что совершенно, в общем-то, не хочет сейчас говорить об этом. Поэтому только коротко кивнул, вышвырнул докуренную сигарету в мусорку и вернулся к рассматриванию звёзд. Лаксе проследил за всеми этими его движениями пристальным взглядом, также докурил и выбросил сигарету. Какая странная ситуация, подумал он. — Может, выпьем вина, когда вернёмся? — предложил Лаксе (довольно неожиданно даже для себя самого). Колберт опять кивнул — и ничего больше. Возвращаясь обратно домой, Лаксе, следящий за тем, как резко сменяются цвета, огни и дома, отчётливо ощущал сжимающиеся на его куртке чужие пальцы и почему-то это было единственным, на чем он мог концентрироваться. А в голове — «какая странная ситуация».