The Thing about Dark Corners

Лаксе гнал по ночным улицам в состоянии между яростью, обидой и чувством несправедливости этого мира. Он всегда знал, что отличается от остальных, что не похож ни на кого из своего окружения. Но Лукас, Лукас был человеком, благодаря которому, познакомившись однажды, Лаксе поверил в то, что всё-таки существуют в этом мире люди, любящие проводить с ним время. Теперь у Лукаса неожиданно появилась девушка — и всё, что пришло ему в голову, что показалось ему приемлемым говорить парню, с котором у него были не отношения, но достаточно долгая и крепкая связь, было «можем и дальше дружить»? Он бы ещё «дело не в тебе, дело во мне» сказал — эффект создало было тот же. «Как человек — то ещё уёбище». Лаксе до боли прикусил губу, выруливая с перекрёстка налево. Время стояло позднее, у него в голове встречались и путались мрачные, обиженные мысли, руки на руле слабо подрагивали. И когда, стоя на светофоре в ожидании зелёного цвета, ему на глаза бросился тот самый круглосуточный, где они когда-то с Колбертом покупали ему наволочку, первой мыслью оказалось: надо выпить. Впрочем, он решил не рисковать своей жизнью — что-что, а к самоубийству у него наклонности никогда не было. Оставил мотоцикл у дома Колберта и пешком дошёл до супермаркета, по пути скурив аж четыре сигареты. Выбирал долго: не то чтобы было из чего, учитывая, что в такого рода крохотных магазинах набор спиртного всегда невелик; просто он не мог определится с тем, какой конкретно алкоголь помог бы ему напиться быстрее всего. В итоге предсказуемо остановился на вине. Дешёвом — потому что именно с самого дешёвого, сладкого, в бутылке, для которой не требуется винная открывалка, уносит быстрее всего. Взял сразу три бутылки. На всякий, так сказать, случай. Выйдя на свежий, по-зимнему холодный воздух, держа в левой руке пакет с бутылками, он посмотрел в небо почти тоскливо. Вот небо, подумал он, такое классное место. Облака, звёзды. И никаких тебе предателей с девушками и врачей с котами. Хотя Колберт и не был во всём этом виноват, просто… Ну, он тоже был частью картины. И тоже был виноват, посеив когда-то семена сомнения насчёт их с Лукасом отношений. Он прислонился спиной к фонарному столбу, запихнул кошелёк в карман кожанки и открыл первую бутылку. Принюхался — ну, да, бюджетненькое. Пахнет как сладкий виноградный сок. Ничего замысловатого: а потому первым глотком он не стал пытаться что-либо там распробовать, банально влив в себя сразу шестую часть бутылки. И неспешно отправился в сторону дома, поскольку ночь обещала быть холодной. Стоило ожидать утреннего снега.

***

Уилл, как Колберт вскоре выяснил — впрочем, об этом он догадывался с самого начала, — был не из робкого десятка. Как только все закончили готовить свои печенья, попробовали их за чашечкой чая, лишние решив взять домой, и Колберт вышел на улицу, положил свой пакет с печеньями в машину и встал рядом, закуривая, Уилл, проследовавший за ним в качестве «компании на покурить», предложил сходить в паб. Колберт колебался — вроде бы и хотелось домой, к Лаксе, дать ему печенье и посмотреть на реакцию, а вроде бы и что мешает? Он давно не ходил ни в клубы, ни в бары (за исключением того раза с Пейдж) и уж тем более давно не оставался наедине с приятным мужчиной, с которым можно не менее приятно провести ночь. В том, что Уилл именно приятный мужчина Колберт сомневался; но для одноразового секса внутренние качества, характер и манера говорить не имеют особого значения. Или не одноразового, а многоразового, учитывая, что они ходят на один и тот же курс. — Почему бы и нет, — согласился Колберт, выбрасывая сигарету. Уилл победно ухмыльнулся и с готовностью предложил несколько баров неподалёку. — В каком из них подают хорошее безалкогольное? Я всё-таки за рулём. Вообще-то «я за рулём» не было главной причиной. Он запросто мог бы заехать по дороге в бар домой или оставить машину где-нибудь в своём районе. Дело было лишь в том, что напиваться в компании кого-то другого, не являющегося Лаксе, казалось ему плохой идеей. Уилл завис на несколько секунд, обдумывая, устраивает ли его такая перспектива. В конце-концов, решив что-то для себя, решительно кивнул и посоветовал: — В «У Джонни» есть неплохое светлое с нулевым процентом. Примерно в минутах семи езды отсюда. — Отлично, — сказал Колберт. Пока они ехали до бара Уилл без умолку трещал о том, как увлекался спортом в школе и как это в итоге переросло в его нынешнюю любовь к тренажёрному залу. Когда Колберт признался, что занимается (или уже занимался?) плаванием и искренне любит скалолазание, Уилл выглядел как человек, уверенный, что у них с собеседником невероятное множество всего общего. Колберт умолчал о том, что это совсем не так — как ни странно, происходящее начало его немного веселить. В компании с Лаксе он пытался понять и раскусить его, хотел узнать, о чём и как он думает, а Уилла он понимал и без подсказок. И мог расслабиться. По-своему. В баре устроились у столика возле окна, Колберт заказал безалкогольное, Уилл, — тёмное нефильтрованное. Обсуждали разное. Ну, как «обсуждали». Правильнее будет сказать — Уилл говорил, а Колберт делал вид, будто ему безумно интересно. В какой-то момент Уилл прекратил рассказывать о себе и спорте, и начал жаловаться на свои сложные отношения с девушками. Потом, покончив с самобичеванием, заказал себе ещё пива и захотел разузнать о работе Колберта. — Но если не хочешь обсуждать работу, можем поговорить о другом, — добавил он. — Да нет, всё в порядке, — отмахнулся Колберт. А про себя подумал: давай, я тебе сейчас расскажу, а ты мне тоже скажешь, что увольняться совсем ни к чему, у меня просто кризис среднего возраста. …В общем-то, именно к этому всё и свелось. Уилл, допивая уже свой третий по счёту стакан и, очевидно, решив, что лучше психолога чем он во всём мире и не сыщешь, заверил Колберта в том, что у него сейчас такое время, когда переходишь на новую ступеньку. Следовательно, ему стоит ожидать либо крупных изменений в личной жизни, либо повышения на работе. Услышав это, Колберт многозначительно хмыкнул — и Уилл сразу же потребовал узнать, что же такого у него с личной жизнью. Колберт промолчал, послав ему многозначительно таинственный взгляд. Может, Уилл и был не из робкого десятка — но насчёт того, как начинать с человеком отношения — кстати, Колберту начало казаться, что Уилл, в отличие от него самого, склоняется к совершенно другому типу отношений, — у него были иные взгляды. После своего четвёртого стакана пива, когда на часах время стояло уже порядком позднее, он глянул на часы и, спохватившись, сообщил, что ему завтра рано надо быть в одном месте. Колберт удивлённо вскинул брови, но ничего не сказал. И, как ответственный за сильно выпившего Уилла и попростому вежливый человек, не любящий лишние проблемы, подвёз его до дома. Перед тем, как фанат спорта покинул его машину и отправился к себе домой, он предложил Колберту обменяться номерами. — На всякий случай, — пояснил Уилл, убирая мобильник обратно в карман и звонко хлопая нового знакомго по плечу. — Неплохо провели время, согласен? Ну, до следующей встречи? Колберт не стал уточнять, имелась ли в виду встреча на курсах или встреча личного характера. Кивнул, пожелал ему удачно добраться и поехал в сторону дома, раздумывая о том, к чему всё это может привести. Если Уилл в какой-то момент предложит вступить в отношения или, к примеру, полезет целоваться — согласится ли он? Технически, он свободен. А Уилл, конечно, высоким интеллектом не отличается, да и говорит об одном и том же, но… Колберт вздохнул. Вырулил на нужную улицу, завидев знакомое здание. Сложно судить по первой встрече. Сколько опыта ни набирайся, сколько на людей не смотри, сколько чего не запоминай; а судить кого-либо лишь по первой встрече всё равно невозможно. В сексе Уилл, судя по его телосложению и успеху, как он рассказал, у девушек, более чем неплох. Пожалуй, можно было бы что-нибудь да построить. Не в плане долгих романтических отношений — но на «друзей с привилегиями» Колберт был согласен. Почему нет? Клубы больше его не привлекали, сайты знакомств вообще никогда не казались чем-то серьёзным, и единственный человек, к которому он испытывал нечто довольно неуместное был Лаксе, живущий у него в квартире. Шанс на то, что Лаксе мог бы заинтересоваться в нём также, как Колберт в нём, был настолько крохотным и жалким, что легче было признать его отсутствие. Плюс, конечно же, риск. Пейдж говорила намекнуть — но «намекни» он, какова была бы вероятность того, что Лаксе после этого останется с ним, в его квартире, в его обществе? …Ничтожная вероятность. Поднимаясь на свой этаж, он думал о том, какая жизнь неудобная штука. Обычно ему в голову не приходили мысли такого специфического рода, но почему-то сегодня настроение особенно к этому располагало. Возможно, размышлял он, сжимая в ладони ручку пакета с печеньями для Лаксе, возможно, жизнь всё-таки стоит того, чтобы прожить её так, как хочется по-настоящему?.. И как он раньше об этом не задумывался? …Открывая дверь в квартиру, он уж точно никак не ожидал увидеть Лаксе, сидящего на своём матрасе, прислонившись спиной к стене и пряча голову в коленях, с валяющимися возле ног бутылками вина. Колберт замер, даже не сняв ботинки, пересчитывая бутылки. Одна — полностью пустая, вторая — на треть заполненная, третья — полная, нераскрытая. Осторожно сняв ботинки и положив печенье на стол, он подошёл к Лаксе и окинул его, скрючившегося, не издающего ни единого звука, взволнованным взглядом. Он что, напился? Специально взял — и напился? О, понял Колберт, всматриваясь в Лаксе. Он был у Лукаса. И что-то произошло. Вероятно, они… расстались? В целом, это было хорошей и плохой новостью одновременно. Хорошей — потому что теперь Лаксе был свободен, теперь он больше не стал бы пропадать у этого парня, теперь он, возможно, мог бы обратить внимание на Колберта, а плохая — потому что, судя по позе и бутылкам, он был расстроен. И расстроен сильно. По всей видимости, Колберт был неправ тогда — и Лаксе на самом деле питал какие-никакие чувства к этому типу. От этого предсказуемо защемило где-то под сердцем. Колберт мысленно стукнул себя и, наклонившись к Лаксе, осторожно взял его за плечо. — Лаксе, — позвал он секунд тридцать спустя, когда тот не отреагировал на прикосновение. Парень что-то нечленораздельно промычал и резким движением плеча спихнул с себя чужую руку. — Лаксе, — повторил Колберт, неуверенно присев напротив, — что произошло? Тот, естественно, ничего не ответил. Только будто бы больше сгорбился. Колберт подавил вздох. Убрал бутылки с матраса, поставил их на пол, посмотрел на спящего на подоконнике Хьюго и мелькнувшую между облаков луну. Видел ли её Лаксе? Нравится ли ему вообще смотреть на луну? Умиротворяет ли его это также, как умиротворяет меня? — Хочешь кофе? — спросил он, снова вернувшись к Лаксе и его состоянию. Ответа не последовало. — Чаю? — Всё ещё никакой реакции. Вдруг Колберт вспомнил о купленном недавно молоке. — Тогда, может, какао? Лаксе поднял голову — резким, неожиданным движением, — и расфокусировано посмотрел Колберту в глаза. — У нас есть какао? — удивился он, слабо подняв брови. Колберт кивнул. — Ладно. Буду. — И уронил голову обратно на колени. Колберту ужасающе сильно захотелось потрепать его по светлым, упавшим на лоб волосам, но он мужественно сдержался и пошёл делать какао. Пока кипел чайник, смотрел на Лаксе и чувствовал, как медленно в груди сжимается сердце. Как острое желание подойти и коснутся его, успокоить, утешить, заверить в том, что, судя по его же рассказам, Лукас — мудак, что того не стоит, что Колберт — лучше в разы, увеличивается с каждой секундой. И поджимал губу, на краю сознания ругая себя за то, что позволяет собственным эмоциям так беспечно колыхаться от одной — слишком бурной, неположенной ему, — к другой. Размешав в чашке какао, вернулся к Лаксе и снова несмело коснулся его плеча, опустился напротив, держа чашку на коленях. Лаксе вскинул голову — тем же резким, отрывистым движением, — кивнул, взял кружку, сделал глоток. Кивнул ещё раз — одобрительно, стоит полагать, — и продолжил пить. Колберт облегчённо выдохнул. — Я понимаю, — начал он крайне осторожно, когда Лаксе сделал по меньшей пере глотков десять, — что ты, скорее всего, не захочешь об этом говорить, но… — Поймав на себе холодный, недовольный взгляд, он покачал головой. — Я не буду заставлять тебя. Не хочешь — не рассказывай. Просто… Я на своём опыте узнал, что если рассказать о чём-то другому человеку, становится легче. Лаксе никак не отреагировал. Пару секунд мерил Колберта пристальным взглядом, из холодного перетёкшего в ледяной, потом возобновил глотки, концентрируясь на их маленьком размере, чтобы не обжечься. Колберт устроился поудобнее, сложив колени. Принялся ждать. И вдруг вспомнил: — Кстати, мы на курсах печенье пекли. С малиной. Будешь? Лаксе поднял на него заинтересованный взгляд. — Печенье? — переспросил он. Колберт, сдерживая рвущуюся наружу улыбку гордости, указал рукой на стоящий на столе пакет. И, не дожидаясь, пока плохо соображающий Лаксе сформулирует положительный ответ, поднялся, взял его, достал контейнер с печеньем, сел обратно, открыл и вручил Лаксе. Тот окинул его изучающим взглядом, взял одно, попробовал. — Спасибо, — сказал, хрустя печеньем. — Нравится? — не удержался Колберт. Лаксе кивнул — и сердце Колберта вот уже в какой раз за последние каких-то там десять минут вздрогнуло. — Я рад. Какое-то время они просидели в тишине. Лаксе жевал печенье, запивая какао, пустым взглядом глядел в одну точку на полу, и моргал, а Колберт смотрел то на него, то на луну за окном, раздумывая над тем, как бы получше утешить первого. Как бы помочь ему. В итоге, ничего не придумав, хотел было спросить, оставить ли его одного, уже зная, что ответом будет кивок, когда вдруг заметил, что Лаксе смотрит на него. Не сквозь — прямо на него. Он автоматически посмотрел в ответ — и минуты две ничего не менялось. Медленно голова Колберта, вместо того, чтобы заполнятся паникующими мыслями, пустела, как квартира, жильцы которой уехали раньше предполагаемого срока. И тут Лаксе заговорил. — Мы с Лукасом расстались, — произнёс он. Колберт, растерявшись от неожиданности, смог только кивнуть. Лаксе больше не смотрел на него, изучая какао в своей чашке. — Сказал, что завёл себе девушку. Я говорил: наши отношения не романтического плана. Стоило ожидать. И дело… Дело не в нём. И не в девушке. И том, что он выбрал это всё. Я понимаю. Каждому хочется. Мне почему-то нет, но… Короче, — он перевёл взгляд на свои полосатые носки, — дело в другом. И замолчал. Колберт пристально глядел на него, изучая, как он закусывает губу, как хмурится, выбирая между тем, чтобы рассказать, и тем, чтобы промолчать, как обдумывает, смотрит на одно, потом на другое. Впервые он видел его действительно пьяным — всякий раз, когда они пили вино за ужином, или после, обсуждая что-то непринуждённое и поверхностное, Лаксе пил мало. С пары бокалов его не уносило. Становился разговорчивей, с бо́льшим энтузиазмом что-то утверждал, делился своим мнением насчёт чего-то, но в основном оставался тем же молчаливым и отстранённым. Сейчас, после почти двух бутылок весьма дешёвого, как понял Колберт, вина из супермаркета, он говорил много, неровно, обрывистыми клочками, коротко и с паузами между некоторых слов. Словно хватал всплывшую в голове мысль и пытался как можно быстрее сформулировать её, чтобы она не успела ускользнуть. — В чём? — всё же спросил Колберт, когда понял, что Лаксе завис. Тот, продолжая смотреть куда-то в пол, сделал глоток какао и повёл правым плечом. — Во мне, — пояснил он наконец, коротко вздохнув. — Я считал, что он отличается от остальных. Потому что говорил, что ему со мной интересно. Это было видно. И взаимно. У нас много общего, я говорил. И секс. Хороший секс. Никогда не жаловался. Всё было отлично. Я пытался подкатить к нему… в «этом» плане. Говорил иногда какие-то штуки. Намекал. Звал на концерты, в кафе. Такого рода... Он — ничего. Естественно. Чего я ожидал? «По-братски» для него это было. Дружба. С привилегиями, да. Скорее всего я был не одним таким. Он же постоянно по клубам ходил, по гостям. Экстраверт... Социальный, дружелюбный. Взгляда хватает, чтобы заинтересовать человека в себе. Простой метод. На меня также когда-то подействовал, думаю. В общем… — Он умолк. Нахмурился, сделал глоток и вновь захрустел печеньем. Растёр свободной рукой лоб — а Колберт сидел, даже громко дышать боясь, чтобы не спугнуть. Внутри он чувствовал только желание набить морду этому Лукасу. С другой стороны он, кажется, понимал ситуацию и догадывался, что, в сущности, Лукас — не то чтобы и виноват. То есть, конечно, виноват. В той или иной степени. Однако нельзя не учитывать того, что он - просто такой человек, в отличие от необычныго, слишком необычного Лаксе. Колберту опять захотелось погладить его по волосам. — Не знаю. Он предложил дружить. Типа, не трахаться, но дружить. Странный какой-то компромисс. Ведь... с ебли-то всё и начиналось. Я не расстроился из-за него. Мудак мудаком. Подумаешь... Как будто я не знал. Я расстроился из-за себя. Из-за того, что подумал… Он отвёл взгляд в сторону, подтянул колени ближе к груди, сделал один большой глоток и отставил чашку на пол. Видимо, понял Колберт по тому, как он прикрыл глаза и откинулся головой к стене, на этом его энергия иссякла. — Слушай, — сказал Колберт, сглотнув, — ты особенный, и это не плохо. Лукас — самый обычный, ты и сам, кажется, это понял. Я не знаю, что ты чувствуешь, потому что никогда не думал об этом. Наверное, я даже чем-то похож на Лукаса… но не суть. — Что-то я совсем не о том говорю, понял Колберт. Но как бы правильно выразится? — Я хочу сказать, — снова попробовал он, — что ты — невероятный. Люди не ценят этого. Твои надежды в том, что Лукас видел тебя так, как было… правильно, разбились о камни, но… Да блять, выругался про себя Колберт. Что я вообще несу? Я не это имею в виду, я хочу сказать, показать ему, что... Проблема была в том, что он этого даже в голове сложить не мог. Вздохнув, принялся рассматривать свои руки. И сделал вторую попытку: — Лукас не видел тебя самого. Ты говорил, что у вас много общего и… хороший секс: Лукас, судя по всему, только это и видел. Но ты весьма неординарная личность, ты интересный и, конечно, довольно скрытный, однако с тобой увлекательно и… Тут он боковым зрением заметил движение — и, подняв взгляд, увидел, что плечи Лаксе мелко вздрагивают, а голова его лежит поверх согнутых на коленях руках. И вздрагивает. Он плачет, с ужасом осознал Колберт. Чёрт, надеюсь, не от моих слов. Какой же идиот. Никогда не умел правильно выражаться. И, поскольку больше ему ничего в голову не пришло, пододвинулся, убрав контейнер с печеньем на пол, протянул руку и с огромной осторожностью, словно держа стеклянную вазу, потрепал Лаксе по волосам. Прошёлся от макушки к затылку, вплёл пальцы между прядей, взлохматил, пригладил — в целом серьёзно увлёкся этим. Лаксе сперва никак не отреагировал, только как-то заметно притих. А потом пошуршал рукавами своей домашней кофты, вытирая слёзы, поднял взгляд на Колберта — тот, занятый его волосами, и не заметил, — и одой рукой обхватил его за талию. Притянул, наклонил к себе. Ткнулся макушкой в грудь и замер в такой позе как ни в чём не бывало. Первым делом Колберт заставил свою руку двигаться дальше в чужих волосах, чтобы не разрушить момент и вести себя непринуждённо — так, словно ничего такого в происходящем и близко нет. Но не прошло и секунд восемь, как его настиг испуг: в таком положении Лаксе мог запросто услышать его быстро стучащее сердце. Вряд ли бы он догадался — вряд ли бы такое могло прийти ему в голову. И всё же… И всё же Колберт не хотел отстраняться. А потому попробовал подумать о чём-то другом, отвлечь себя от того факта, что сейчас, в данный конкретный момент, в эту самую секунду его жизни, Лаксе прижимается к его груди своей головой. Представил себе усыпанное звёздами небо, Северное Сияние, которое никогда не видел вживую. Только на картинках в интернете. Вообразил, как сидит в лодке и смотрит на высокий, мощный и великий ледник. Возвышающиеся скалы на горизонте. Пропитанный холодом, свежестью, которая незнакома людям, живущим в городе, воздух. Примерно минут семь спустя игр с собственным воображением, расчёсыванием пальцами волос Лаксе и тихим дыханием, Колберт осторожно прочистил горло и несмело поинтересовался, скользнув рукой на затылок Лаксе: — Слушай, а ты не мог бы рассказать мне о Норвегии? И сразу же подумал: неправильно сказал, надо было мягче, плавнее… Впрочем, мгновение спустя Лаксе дёрнулся, отстранился, прислонившись снова спиной к стене, и кивнул. — Если сделаешь ещё какао. Колберт ошарашенно моргнул, отнимая руку, прежде чем улыбнутся и, подобрав с пола чашку, пойти выполнять условие «сделки».

***

…Он не ожидал, что после их недообнимашек что-то изменится. Он, безусловно, слышал и догадывался о том, что такое бывает; нечто особенное может перенести любые отношения на новый уровень. Друзья детства попадают в передрягу и после неё, пережив немыслимое количество совместных эмоций, становятся любовниками. Коллег отправляют на задание, после которого они возвращаются, держась за руки. Ну, окей, — предположить, что после этой неопределённой близости они внезапно станут любовниками было бы даже не глупо, а попросту нелепо. Тем не менее, не заметить, что что-то между ними изменилось, было невозможно. Если раньше Колберт был уверен в своей безответной безысходности, то теперь он, пусть и неуверенно, нерешительно, но всё-таки понадеялся. Когда он уходил на работу, Лаксе, даже если ещё сонным облаком валялся на своём матрасе, желал ему удачи. Впервые помог с ужином: готовить он не умел категорически и умудрился за те три секунды, что Колберт отвернулся, просыпать и соль, и чеснок, и красный перец, но Колберту было настолько приятно само его участие, что никакие мелкие катастрофы в виде рассыпанных специй значения не имели. Покормил кота, когда у Колберта был длинный день и вернулся он только к девяти, усталый и истощённый. Однажды за ужином рассказал о том, как в детстве сломал ногу и мать его за это отругала (не за саму ногу, а за падение и неосмотрительность). Спросил, будет ли Колберт и дальше ходить на курсы, потому что ему понравилось печенье. Понравилось. — Было увлекательно, так что, думаю, да, — сказал Колберт, пожав плечами. От того факта, что Лаксе понравилась сладость — и того, что он открыто об этом заявил, — сердце у него уже минут как пять заходилось восторженным трещанием. — Следующее занятие в эту субботу. — И что вы будете готовить? — поинтересовался Лаксе. — Понятия не имею, — ответил Колберт. — Нам заранее не говорят. Но можешь не сомневаться: чем бы это ни было, я притащу это домой. Лаксе, до этого читавший свою книгу, кивнул и сделал вид, будто полностью поглощён чтением и вообще не предвкушает возможность попробовать что-нибудь сладкое. Колберт ценил это внимание и радовался. Нет, он не тешил в себе бессмысленную надежду. Он догадывался, что, как ни крути, а вероятность того, что Лаксе посмотрит на него в этом ключе, всё также мала. Но было уже неважно. Главное, что что-то изменилось. Не было никакого преувеличения в том, чтобы сказать: он чувствовал себя окрылённым. Наверное, впервые с начала их с Лаксе совместного проживания он ощущал себя очень даже неплохо. Впрочем, продолжалось это не так долго, как ему бы хотелось. Обыкновенным субботним вечером, пока Колберт кормил Хьюго, одновременно с этим обдумывая, что бы ему такого приготовить на ужин, Лаксе вдруг встал с матраса, прошёл в кухню и предложил: — Может, прогуляемся? Конечно же, Колберт был всецело за. — С удовольствием. Можем сходить в парк недалеко от центра, там ещё кафе есть неплохое. — Хорошо, — кивнул Лаксе. — Тогда пошли. Там и поедим. Колберт проводил его, удаляющегося в прихожую, предвкушающим прекрасный вечер взглядом; но, заметив, с каким отстранённым, пустым и блёклым выражением лица Лаксе посмотрел, проходя мимо, на своё отражение в гладкой поверхности шлема; заметив, каким легким, небрежным движением он отмахнулся от лезущих в глаза волос, ему отчётливо показалось, что что-то не так. Что Лаксе какой-то не такой. Конечно, хмыкнул он про себя, не мог же он просто так предложить им прогуляться. До парка они шли пешком. Преимущественно, молча. Колберт искал в облачном небе звёзды, размышляя о причинах возможного изменения с Лаксе и не в самом ли деле показалось ему это. Не сказать, что он мог и имел право заявлять, что знает Лаксе достаточно хорошо для определения даже малейших изменений в нём. Быть может, Лаксе был занят чем-то, в корне не связанным с Колбертом. Например, раздумывал над поступлением в колледж. Или представлял, что будет делать дальше… Колберт удивлённо моргнул. Эта мысль ни разу не появлялась у него раньше, но, в сущности, это было правдой, это было реальностью: в какой-то момент Лаксе ушёл бы из его квартиры. Оставил бы её… Колберт поглядел на идущего рядом парня — светлые волосы, колышущиеся на ветру, серьёзный, холодный взгляд прозрачных, как стекло, глаз, поджатые тонкие губы, гладкие скулы; столько всего восхитительного, что Колберту потребовалась бы по меньшей мере вечность на рассмотрение, — и заставил себя отбросить эти мысли. Ни к чему было возвращаться к мрачному состоянию. Лаксе почему-то шёл на контакт — неважно почему, главное, что шёл. И это было прекрасно. По всем вероятностям не было никакого шанса на то, что что-либо, возникшее между ними, продлится долго, но это казалось Колберту незначительным в эту конкретную секунду. Сообразив, что Лаксе уже как десятую секунду смотрит на него в ответ со смесью вопросительности и привычной настороженности, Колберт покачал головой, мягко улыбнувшись, и возвёл взгляд к небу. Подумал о том, что как-то подозрительно щекотно горят уши, негромко вздохнул, опять разочаровавшись в себе, и попробовал отыскать в голове увлекательную тему для беседы.

***

После случая с непредвиденным телесным контактом Лаксе счёл нужные возведение определённой стены между ним и Колбертом. Проще говоря, стал вести себя как нормальный — или относительно нормальный — человек. Это оказалось совсем несложным занятием, а иногда делать кофе и помогать с ужином даже в каком-то смысле его повеселило. Например, Колберт показал ему, как готовить суфле. И каждый раз чуть ли не сиял солнечным светом, когда Лаксе говорил ему «удачи на работе». Как будто это стоило чего-то большего, чем самых крохотных усилий, как будто в этом было какое-то особенное значение. Нет, в самом деле: Колберт с самого начала показался ему человеком несколько романтичного характера, учитывая его подчеркнутую театральность, то, как он излагал мысли, как рассказывал о старых знакомствах и своём восприятии мира, но что-то было не так. Какая-то чересчур острая реакция. Была у Лаксе одна теория, заключающаяся в том, что учёным и великим математикам, пытающимся раскрыть нечто неизведанное и сложное, присуще такая же острая реакция. Профессор расколол тяжелое уравнение, потраченные время и усилия приобрели значительный вес — и он радуется этому, как радуется любой на его месте. С этим сравнением он мог понять поведение Колберта. Проблема была не в этом, хотя, безусловно, такое внимание… Грубо говоря, проблема была в этом самом внимании. Оно могло нести в себе как и научный или чисто человеческий интерес, как и совсем иного характера. И что-то Лаксе подсказывало, что в этом ином характере вложенным была не дружба — которая, впрочем, привлекала его также мало, как и романтического рода отношения. Как влюблённость. Подсознательно он уже решил, что не знает, чего хочет — и потому должен в этом разобраться. Но это что-то — уж точно никак не связано с любовью. После Лукаса так тем более. Судя по его с ним опыту, сближение с Колбертом неважно в каком плане было бы неправильным решением, следовательно — отдалятся. В общем, Лаксе делал это не потому, что Колберт ему не нравился как человек. Конечно, он был странным и немного… странным, короче, каким-то шероховато кривым. И при этом с ним было интересно, его компания не доставляла чувства дискомфорта, хотя неловкости время от времени было внушительно много. Лаксе был благодарен Колберту за тогдашний какао, за печенье. И за то, что он продолжал их приносить. Сделать пару-тройку раз кофе по утру, помочь собрать на стол, покормить кота, когда Колберт не может, пожелать удачи или первым начать какой-нибудь незначительный, лёгкий разговор, — меньшее, по сути, что он мог сделать, если думать о глобальном. В плане: Колберт приютил его у себя. Готовил ему ужины, с самого первого дня упрямо шёл на контакт, интересовался, помогал. Его до ужаса смешная попытка поддержать Лаксе во время случая с какао, которую он, даже будучи тогда в состоянии полнейшего опьянения, почему-то запомнил, тоже была какой-никакой помощью. В каком-то смысле получался замкнутый круг. Колберт помогал Лаксе, одновременно с этим проявляя к нему много лишнего внимания из, очевидно, личных побуждений, а Лаксе, хоть и был благодарен за эту помощь, запутывался, натыкаясь на внимание Колберта. В том числе и поэтому отдаление показалось ему верным решением. Плюс, ко всему прочему, на дворе стоял февраль. Скоро — март. Весна, цветение, возрождение природы. Вполне вероятно, что к тому моменту Лаксе настало бы время решать, что, всё-таки, он планирует делать со своей жизнью, в какую сторону движется, уедет или останется… — Лаксе, — позвал Колберт, вырывая его из напряжённых и внезапных мыслей. Они сидели за небольшим столиком в уютном кафе с выходом на свежий воздух. От фонарных столбов друг к другу тянулись тонкие черные веревочки, на которых, повинуясь дуновениями ветра, слабо покачивались круглые оранжевые фонарики — Лаксе догадывался, что в более тёплые времена, когда можно сидеть на улице, тут гораздо приятней. Впрочем, внутри было ничуть не хуже. Всюду деревянная мебель, запах мёда, апельсинов и корицы в воздухе, голоса людей и бодрые шаги официантов; ощущение, что находишься в каком-то старинном трактире из книг того же Ремарка. — Задумался, — пояснил Лаксе, сделав глоток вина. Колберт изучал его сосредоточенным взглядом. Донельзя несвойственным себе, стоит признать. Возможно, подумал Лаксе, я слишком надолго выпал. — О чём? В последнее время у Колберта появилась определённая… не привычка, привычкой это не назовешь даже с огромной натяжкой; скорее это было нечто сродни новой фишки или просто — новой черты, которую он счёл достаточно уместной, решив, как и предполагал Лаксе, что их отношения немного улучшились. Он как будто всё ещё помнил о том, что Лаксе держит дистанцию и себя, со своей личностью, мыслями, внутренними такими штуками, просто так открыть не может, но при этом считал дозволенным себе копать чуть глубже обычного молчания и смены темы. Вероятно, он вынес решение, что это то, что нужно Лаксе?.. — Да так, — отмахнулся Лаксе, поджав губы. Надо было срочно подыскать что-нибудь поверхностное. Что-нибудь в духе «об аэропланах» или «о молекулярном составе ядерных частиц». Однако Колберт удивил его. Несколько секунд мерил тем же внимательным взглядом, а потом пригубил вина и легко покачал головой: — Можешь не рассказывать. Кстати, — отставив стакан, поднял на Лаксе уже другой, свой обычный взгляд, — давно хотел спросить: я могу поинтересоваться о твоей музыке? О том, что ты, ну, пишешь, сочиняешь? Лаксе почти ошеломлённо моргнул. Может, Колберт над ним издевается? Подчёркивает черту, которую Лаксе вечно проводит тем, что спрашивает, о чём можно интересоваться, а о чём нет? — Можешь, думаю, — сказал Лаксе, озадаченно хмурясь. Он правда не понимал Колберта и сейчас получился один из таких моментов, когда ему пришлось в этом убедиться. — Прекрасно, — восхитился Колберт. Ещё чуть-чуть — и вышло бы с сарказмом. Выходит, всё-таки издевается. — Я не буду спрашивать, откуда у тебя берутся идеи и как ты всё это начал и какие глубочайшие тайны детства у тебя на этом завязаны… — Точно издевается, вы только посмотрите на него! Лаксе даже возмутился, что над ним так бессовестно подшучивают — но потом Колберт посерьёзнел. — В каком жанре ты пишешь музыку? Лаксе задумчиво покрутил бокал с вином в руке. Автоматически вспомнил, как много раз они с Лукасом обсуждали музыку. Небрежно и с наслаждением — эти разговоры были чем-то самим собой разумеющимся, чем-то, что развлекает после секса. — Ты знаком с построком? — Колберт нахмурил лоб, припоминая. И, судя по тому, как он покачал головой, ничего в голове не отзывалось. — Это направление в экспериментальной музыке, некая смесь между всем альтернативным и классическим поздним роком. Сложно объяснить. Мне нравится, — он сглотнул, силясь найти подходящую формулировку и отчаянно её не находя, — когда резкие звуки перетекают в мягкие и сливаются с ним. Как вода. — Это как? — не понял Колберт. Лаксе вдруг подумал, что с удовольствием посвятил бы его в эту тему. — Ну, когда сочиняешь музыку, — принялся пояснять он, — в твоих руках находится всё. Если ты неправильно настроишь, звук и вся песня в целом, даже если текст совсем другого характера, будут резать слух. Ты можешь, впрочем, сделать это намеренно: также, как можешь сделать песню плавной, обтекаемой и гладкой. Главное — слышать. — Логично, — хмыкнул Колберт. Лаксе бросил на него задумчивый взгляд, прежде чем погрузиться в собственные мысленные формулировки процесса сотворения музыки. Он не мог подобрать нужные слова — и, говоря откровенно, немного смущался болтать об этом. — Нет, в плане… — Лаксе чуть заметно покачал головой, — слышать не саму песню, а самую изначальную, подложенную под всё остальное мелодию. — Изначальную? — переспросил Колберт заинтересованно. Лаксе кивнул. — У каждой песни есть изначальная мелодия. Или ритм. В зависимости от того, на чём именно она строилась. Это и надо услышать. Повисло молчание. Колберт изучил задумчивым взглядом свой бокал вина, темную скатерть, расплывчатый узор на ней, свои лежащие поверх руки, обтянутые длинными рукавами черной водолазки — была у него, как понял Лаксе, некая любовь к водолазкам. Потом рассмотрел свои ногти, внимательно и тщательно. Когда он что-то обдумывал, часто так делал. Лаксе с любопытством и ожиданием следил. — Как с книгами? — спросил Колберт пару минут спустя, оставив в покое свои руки и сфокусировавшись на Лаксе. Видимо, подумал тот, в его голове всё встало на полочки. — Ну, насчёт изначальной мелодии, — пояснил он. — Хотя в книгах это, наверное, заложенный туда первостепенный замысел. Как в героических рассказах, где самым важным оказывается не само приключение, а вложенный в него посыл. — Во всех произведениях искусства есть какой-то первостепенный замысел, — согласился Лаксе, в очередной раз с интересом отмечая картинку мировозрения Колберта. — Но, как правило, большая часть людей его не видят. — Не могут разглядеть, — кивнул Колберт. Сделал глоток вина и спустя секунд тридцать благополучно сменил тему под пристальным взглядом Лаксе. — Ну что, проголодался? Колберт остановился на феттучини с лососем, Лаксе выбрал овощи и рыбу под чесноком, заказали ещё вина. Даже не смотря на то, что добирались они пешком, Колберт не планировал сегодня напиваться — а потому пил маленькими, неспешными глотками. Напиваться в компании Лаксе, как он сообразил достаточно давно, идеей было плохой и заканчивалось всегда какой-нибудь глупостью со стороны Колберта. Когда официант ушёл с заказом, Лаксе проводил его долгим взглядом. Не потому, что заинтересовался в каком-то левом парне — на это он в целом вряд ли был способен, — а потому, что фигурой он ужасно походил на Лукаса. Вне всяких сомнений, это был не он. Просто похож. Те же широкие плечи, та же тонкая талия, уверенная, стойкая походка, лёгкие движения. У многих мужчин подобный внешний образ и, естественно, людей он привлекал по всем пунктам. Вот и Лаксе тоже. Он отвернулся, когда заметил, что Колберт смотрит на него. Как ни в чём не бывало сделал большой глоток вина, облизнул нижнуюю губу и отстранённо подумал о том, что сам Колберт фигурой от Лукаса тоже отличался, хотя и был не меньше подтянут и неплох в физическом плане. Странно, впрочем, думать об этом, решил Лаксе и поднял взгляд; Колберт, естественно, мигом сделал вид, будто всё это время смотрел вообще в другую сторону. — Знаешь, — начал он пару минут молчания спустя, — а я никогда особо музыку не слушал. Лаксе вскинул брови. — Все слушают музыку, — недоуменно проговорил он. Ситуация сильно походила на ту, когда Колберт заявил, что не является большим любителем диванов. Тот пожал плечами — мол, что поделать. — Ну, я слушал её в компании, на вечеринках, праздниках, в особых случаях… Там, если на свидании или что-то в таком духе. Но так, в свободное время — нет. Вообще-то, — он хмыкнул, — мне нравится музыка. Так что, может, ещё не поздно знакомится. — Знакомится с музыкой? — усмехнулся Лаксе почти насмешливо: вот уж глупость сказал Колберт. — С ней знакомится никогда не поздно. Колберт кивнул — и снова утащился в свои какие-то мысли, скрытые постороннему взгляду. Лаксе, впрочем, и не собирался подсматривать. Ему в голову вдруг пришла идея, заставшая его врасплох самым бесцеремонным образом. Он вдруг подумал, что мог бы сыграть Колберту что-нибудь. Спеть ему одну из своих песен. Поборов удивлённость, он отмахнулся от этой идеи — не хватало ещё человеку, от которого отдаляешся, собственные песни петь. Из всего возможного, это — самое личное, что у него есть. Самое сокровенное. А Колберта можно и по-другому с музыкой познакомить. И это вовсе необязательно должен делать Лаксе, между прочим. …Остальную часть вечера Колберт рассказывал о том, как встречался с девушкой, играющей в рок-группе в последних классах школы. Лаксе слушал, время от времени вставляя некоторые замечания и размышляя о том, всё ли, собственно, в порядке.