The Thing about Dark Corners

В принципе, план был простой, а изначальная мысль — проще некуда, но в какой-то момент Лаксе внезапно понял, что, в общем и целом, каким-то неизведанным и логически необъяснимым образом ему начало это нравится. Казалось бы — что такого может быть в обыкновенном поведении человека, благодарного за помощь и имеющего, как и почти все прочие люди, привычку по любому поводу заводить знакомства? Подумаешь, сделал кофе, подумаешь, помог с продуктами, подумаешь, согласился помочь выбрать коту новую подушку для сна. Велико дело! Просто «спасибо» и плёнка прикрытия, оболочка хамелеона, чтобы Колберт не пытался раскусить его, точно детектив — трудное дело. В этом не было ничего такого и уж точно получать от таких мелочей сомнительное удовольствие казалось Лаксе более чем странным. Ко всему прочему подобная перспектива никогда ему не нравилась, ещё с далёких школьных времён, ещё с того времени, когда он как-то поразительно незаметно для себя понял, что не располагает к подобному ни в коем возможном ключе. Родители, если так подумать, просили о весьма похожем. Хотели, чтобы больше времени проводил с семьёй за общим просмотром футбола; чтобы делился тем, что лежит на душе, чтобы был более открыт и в целом вёл себя как порядочный член семьи. Как порядочный среднестатистический человек, который споведается о делах других, даже когда и без этого ясно, что всё в порядке. Человек, считающий, что ничего увлекательнее просмотра телевизора, семейных настольных игр и статей в интернете нет и существовать не может. Человек, являющийся ещё одним кусочком пазла в картинке из миллиардов и миллиардов таких же. То был родительский дом — и сейчас Лаксе особенно остро казалось, что он далёк от них, как луна от земли. Удивительно, что ему потребовалось всего-то пара месяцев в чужой квартире, чтобы оставить их позади. Живя с Колбертом, он постоянно замечал, как тот его изучает, исследует. Потому и предположил, что, начав вести себя не так, как обычно, а более нормально, более обыкновенно, отобьёт у Колберта интерес. Оказалось, неверно предположил. Колберт отличался от остальных — он не пытался, разглядывая Лаксе, понять, что с ним не так и как бы ему это изменить, как бы подстроить под себя. Его совершенно не интересовали попытки переделать Лаксе. Он ничего не требовал: ни помощи в хозяйстве, якобы за то, что приютил, ни совместных развлечений и чего-то такого. Лаксе казалось это странным. Сперва он мало уделял этому времени, особо не заботясь о том, как именно и из-за какого угла на него смотрит Колберт, но потом не замечать это стало труднее. Вскоре после своей откровенно глупо провалившейся попытки возвести стену, он сообразил, что в Колберте было заложено нечто другое. Из этого следующий вопрос: что? Лаксе, конечно, всячески силился понять. Однако обрывался, точно путник с отвесной скалы, повисая в воздухе и задумчиво глядя в небо. Колберт, возможно, и был в нём заинтересован в каком-нибудь плане — но дело было не в этом, а в том, как он относился к существованию Лаксе в целом. И вот тут-то Лаксе и терялся в догадках. Впрочем, забивать себе этим голову не слишком хотелось. В первую очередь потому, что среди всех накопившихся за три месяца почти что безмятежного спокойствия проблем Колберт был в последних рядах. Гораздо важнее сейчас, к поспешно приближающемуся началу весны, было разобраться с жизненным путём. Проще говоря, Лаксе нужно было решить, что делать дальше. И этого делать он, естественно, категорически не хотел. Третьего марта вернувшийся с работы Колберт сообщил, что в пятницу у них на работе состоится небольшая вечеринка в честь того, что босс словил невероятно крупного клиента (как-никак, а после битвы насчёт конкуренции их клиника приобрела завидную известность) и Лаксе, если хочет, цитируя Колберта, «взглянуть изнутри на логово пластических хирургов», может тоже пойти.

***

Колберт вечеринки не шибко любил. Особенно шумные. Ходил на них только в тех случаях, когда был повод — или когда у него имелись свои личные причины идти туда. Поэтому когда Луиза донесла, что в пятницу планируется вечеринка, он было напрягся; но в следующий момент заявился босс, Кевин, чтобы объявить радостную новость — отличный по всем пунктам клиент захвачен, следовательно, успешность их клиники в скором времени стремительно потянется к небу. Собственно, это было едва ли не лучшей новостью года. Конечно, их клиника пользовалась достойной популярностью и раньше, но чтобы так… Две-три недели как к ним начнут родственники самых разных звёзд как минимум из городков неподалёку соваться — вот, как хорошо обстояли дела. Все праздновали: от новичков и временных стажёров, до уборщиков, втянутых во всю историю автоматически, врачей, работающих тут больше двадцати лет, и великой и ужасной Главы. А Колберт не почувствовал ничего. Когда Кевин, сияя, точно до блеска протёртая фарфоровая посудина, гордо разнёс торжественную новость, единственной мыслью, вспыхнувшей у него в голове, было «это может заинтересовать Лаксе, ведь недавно мы обсуждали, что он ни разу не был в клинике и хотел бы посмотреть…». Колберт не заострил на этом внимание, ещё две недели назад полностью приняв тот факт, что работа его на данный момент не интересует. Решил не заморачиваться насчёт всевозможных причин — не интересует и бог с ним, главное, что руки больше не дёргаются (вот так, в самом деле, взяли и прекратили), что ничего более не мешает. Ну, отбился интерес, да. Ничего страшного. Месяц-другой — и пройдет, как ветром сдует. Ко всему прочему, после «случая с какао» и изменений в поведении Лаксе Колберт, сколько ни старался, думать мог только о нём. И кондитерских курсах, тоже, в общем-то, завязанных на Лаксе. В общем, мысль о том, что придётся (а он обязан) присутствовать на вечеринке ему не доставляла никакого удовольствия, но, приободрившись вероятной возможностью похода Лаксе, отношение к событию немного изменилось. Домой он, тем не менее, ехал, слушая стучащее под горлом сердце. Даже — совсем чуточку — кружилась голова: настолько он волновался, согласится ли идти Лаксе. Не сочтёт ли… Не будет ли это слишком для него. Не разрушит ли это улучшение их отношений, не станет ли это чем-то резким и опрометчивым. С появлением Лаксе в своей жизни Колберт вообще постоянно спрашивал себя о таких вещах — не будет ли какое-нибудь его дейтствие чересчур значимым, не ошибётся ли он, сказав это именно в этой формулировке, не резковато звучит ли его голос… — Ты прав, — согласился Лаксе, спустя не меньше двух минут напряжённого молчания после предложения Колберта и его добавочного «сможешь понаблюдать за хирургами в их обычной среде обитания изнутри логова». — Я говорил об этом. На мой взгляд, это интересно — увидеть коллектив такого рода изнутри. — Как голову в улей сунуть, — сказал Колберт, занятый вовсе не тем, что несёт, а собственным вздрогнувшим и ухнувшим от облегчения сердцем. Лаксе смерил его удивлённо-задумчивым взглядом, который выражался лишь в слегка приподнятой брови, и медленно кивнул. — Не думаю, — восстановился Колберт, прочистив горло и отводя взгляд, — что вечеринка продлится очень долго, так что… Ну или нам необязательно надо оставаться до последнего тоста. Лаксе ещё раз кивнул. Колберт кивнул в ответ, подтверждая, и поспешил в свою спальню, чуть было не сказав «рад, что ты согласился». Этого уж точно говорить не стоит. В пятницу Колберт проснулся с мыслью о том, какой он идиот. Не потому, что пригласил Лаксе — хотя это определённо не было чудесной идеей, — а потому, что на вечеринке пришлось бы объяснять любому, кто спросить, что из себя представляет незнакомый никому пацан в свитере и с тощими ногами. Всё-таки странно как-то приходить на вечеринку в честь улучшения дел в клинике с подростком, с которым живёшь, но отношения с которым описать нельзя никакими человеческими терминами. (Ну правда, не скажешь же, что они дружат или, не дай бог, являются родственниками.) Кофе Колберт пил мрачно, уткнувшись взглядом в пустоту, пока Лаксе не проснулся и не спросил, всё ли в порядке. — В полном, — заверил его Колберт. Лаксе кивнул, бросив на него последний исследующий взгляд, и скользнул за дверь в ванную. Поднявшись со своего места, Колберт принялся варить ещё кофе, одной из самых дальних сторон сознания обдумывая, что бы сказал Лаксе, спроси он его о характере их отношений. Впрочем, это, заключил Колберт, не самая подходящая тема для обсуждения. Лучше… Лучше вообще её не касаться. На вечеринке он представил Лаксе просто и, можно сказать, со вкусом: — Это Лаксе, мой знакомый. — О, — осведомившийся о незнакомом парне Фрэнк весело, будучи уже в несколько подвыпившем состоянии, закивал. — Знакомые это хорошо… Чем больше знакомых, тем больше людей, следовательно, больше пациентов!.. Колберт отвёл Лаксе в сторону, к напиткам, чтобы Фрэнк не вовлёк их во всеобщее безумие на тему того, как бы клинике заполучить побольше людей. Вручил Лаксе стакан с шампанским, взял себе свой, осушил его почти не половину и, спохватившись о том, что выпивание в присутствии Лаксе, как правило, ни к чему хорошему не приводит, осторожно отставил сосуд в сторону. И заметил, что Лаксе смотрит на него с вопросительно выгнутыми бровями. — Что-то не так? — нахмурился Колберт, унимая поднявшуюся из глубин панику. — Ты какой-то странный, — сказал Лаксе. — Все здесь сейчас странные, — уклончиво заметил Колберт, многозначительно обведя взглядом толпу. Распределившись на небольшие группы, все что-то выпивали, что-то обсуждали, чокались бокалами и праздновали, босс в самом углу о чём-то беседовал с другим боссом. Лаксе смерил его задумчивым взглядом, но ничего не сказал, отхлебнув шампанского. Колберт перевёл дух. Что это со мной, и правда? Как будто на вечеринке ни разу не был, ей-богу. Наверное, стоило бы ещё выпить. Как раз тогда, когда он опустошил стакан шампанского и сглотнул, прислушиваясь к внутренним ощущениям и глазами отыскивая ещё спиртное, к ним, под руку с долговязым черноволосым парнем, подошла Луиза. — О, ты с парнем? — заулыбалась она, кивая на Лаксе. Тот невозмутимо глотал шампанское, изучая девушку пристальным взглядом, точно она была инопланетянином, пока Колберт чувствовал горящие уши и вспотевший лоб. — И я с парнем! — Нет, Луиза, это мой знакомый, — прокашлявшись, поправил Колберт, мысленно молясь Высшим Силам, чтобы Лаксе сейчас не смотрел на него, паникующего и крайне неловкого. — Лаксе, — он на долю секунды повернулся к нему и сразу же вновь посмотрел на коллегу, — это Луиза, наша секретарша. Судя по выражению его лица, Лаксе собирался ограничиться сухим кивком, как делал это с Фрэнком, но, очевидно, что-то заставило его передумать, поскольку он, неожиданно для Колберта, вдруг смилостивился: — Приятно познакомится, Луиза. — А мне-то как приятно, — заверила его ничуть не растерявшаяся Луиза. Колберту показалось, что кафельный пол уезжает у него из-под ног и переползает на стену. — А это, — она кивнула на стоящего рядом с ней парня, — Джош, мой бойфренд. Про которого я тебе рассказывала, помнишь? — улыбнулась она Колберту. Тот кивнул. Джош, видимо, посчитав это обязательным актом, протянул Колберту руку. Тот вежливо пожал её в ответ. — Джош занимается торговлей раковинами, — принялась рассказывать Луиза, устроившись у стены и явно планируя как минимум минут пятнадцать провести в компании Колберта, — и, представляешь, очень любит свою работу! Он отлично разбирается в раковинах! На днях — я тебе говорила, мы не такие, как все парочки, — он предложил съехаться, да, милый? — она бросила взгляд на Джоша и тот молча кивнул. — Первым делом, представь себе, — снова обращаясь к Колберту, — что он сделал? Раковину мне купил! Но необычныу, а… Колберт не слушал. Он был озадачен другим: ведь клубы ему жуть как нравились. Шумные, конечно, убийственно громкая музыка, потные, липнущие друг к другу даже сквозь одежду тела… Ему нравилось совсем не это, а то, как легко и просто можно взять и прийти в клуб, выпить коктейль, станцевать по возможности и настроению, подцепить симпатичного парня и провести ночь в приятной компании за не менее приятным делом. Но сейчас, стоя в компании шумных коллег на вечеринке, ему было не по себе. Он попробовал представить, как идёт в клуб. Как заходит, садится за барную стойку, исследует толпу, выискивая подходящих ему. Как вливается в общим шум и гам. Почему-то картинка не собиралась в единое целое. Вроде бы и он мог представить себе то, чем занимался на протяжении довольно долгого времени — до того, как самым неудачным из всех возможных способов наткнулся на странную парочку с затейливыми способами мести, — а вроде бы и нет. Как с годами до недавнего времени. Вроде бы и существовали они, конечно же, у всех есть прошлое, а вроде бы и вспомнить, как именно он тогда жил, никак не получалось… — Ладно, пойду я, вижу Роуз пришла, — сказала Луиза, судя по всему, покончив со своими рассказами и потихоньку начав удалятся. Колберт кивнул ей и помахал на прощание Джошу, пожелав обоим приятного вечера. А потом прижался плечом к стене и взял со стола бокал с шампанским. — Кажется, — вдруг изрёк Лаксе (не то чтобы Колберт забыл о его присутствии, просто слишком сильно погрузился в мысли), — тебе здесь не очень уютно. Колберт бросил на него хмурый взгляд через плечо. Сделал глоток, позволил бурлящему пузырьками спиртному осесть на дне желудка, хмыкнул: — Сам не знаю, почему. Ласке вскинул брови. — То есть раньше тебе такие мероприятия были в радость? — Да не то чтобы… — тяжко вздохнул Колберт. Как вообще Лаксе умудрялся подливать масла в огонь, не зная, о чём Колберт думал минуту назад? Хорошее настроение как рукой сдуло. Захотелось на свежий воздух — а между прочим, они не больше получаса тут проторчали. Всего-то тридцать минут. И уже Колберт чувствовал себя так, словно больше не хочет ничего на свете. — Я собираюсь выйти на свежий воздух, — сказал он, развернувшись к Лаксе и указав в сторону дверь, — и покурить. Можешь остаться здесь, но что-то мне подсказывает, что тебе не захочется. — Ну, скажем, — кивнул Лаксе, следуя за ним к выходу, — изнутри логова я посмотрел. И достаточно впечатлился. На всю жизнь хватит. — На всю жизнь, говоришь… На улице стояла холодная, всё ещё зимняя погода. Колберт закутался в свою куртку, Лаксе — в шарф. Был у него такой серый, довольно лёгкий и не слишком надёжный. Почти десять минут они простояли, не проронив ни слова — это со временем уже вошло в привычку. Стоять и молчать. Колберт закурил, прислонившись к перилам, Лаксе последовал его примеру, оба разглядывали мелькающую между облаков луну. Колберт задался вопросом: видит ли Лаксе ту же луну, что и он? Белую, утончённую, красивую. Двух стаканов шампанского ему точно много быть не могло, но откуда тогда такие сомнительные размышления?.. Колберт почесал подбородок. И вдруг понял, что Лаксе опять смотрит на него. Что-то он сегодня, хмыкнул про себя, особенно много меня разглядывает. — Что? — усмехнулся он на пристальный взгляд холодных глаз. — Да, мне тут, как выяснилось, не очень комфортно, но… — Нет, — Лаксе покачал головой, — мне тоже не очень. Чего они так веселятся? Колберт почувствовал, как от «мне тоже» вздрогнуло сердце и невозмутимо пожал плечами. — Ну, хорошие времена начались. Повод отпраздновать. — Если хорошие, почему ты тогда не рад? — поинтересовался Лаксе чуть погодя. Колберт задумчиво поглядел себе в ноги, стесняясь признаваться. — Мне… — он вздохнул, выбросил сигарету, достал новую, — мне что-то вконец разонравилась работа. — Лаксе вскинул на него напряженно-недоумевающий взгляд и Колберт отмахнулся. — Не-не, скоро пройдёт. Я уже не думаю, что это кризис среднего возраста — просто такой период сейчас, бывает. Было бы странно, если бы работа мне всегда нравилась. Без исключений. Лаксе медленно, будто бы подчеркнуто демонстративно, затянулся. Выпустил дым. Смерил Колберта тяжёлым взглядом — таким, словно был разочарован в нём. И никак заявление Колберта не прокомментировал, видимо, решив, что он вполне самостоятелен, чтобы разобраться с этим самостоятельно. — А как твоя работа? — поинтересовался Колберт минуты три спустя. — Нормально, — ответил Лаксе. Ему не о чём было рассказывать. — Знаешь, — вздохнул Колберт, затянувшись, — мы вроде как только пришли, но, может, лучше сходим прогуляемся? К мосту, например — через часа два, когда небо прояснится, оттуда можно будет увидеть звёзды. — Пойдём, — согласился Лаксе. Колберт расплылся в улыбке. Перед уходом пришлось задержатся — босс как раз заканчивал свою торжественную речь и они остановились у двери, чтобы дослушать её и не привлекать внимания уходом, потом Колберт перекинулся парой слов с Кевином о том, какие все молодцы и как он тоже очень рад, затем их поймала Роуз. В конечном итоге вышли они, когда облака на небе сбились в мелкие рваные кучки. Лаксе смотрел на Колберта тем же пристальным наблюдательным взглядом и глубоко в душе ему сочувствовал, а тот кусал губы и почему-то нервничал. — Тебе нравится этот город? — спросил он в какой-то момент — судя по выражению лица и походке, уже немного расслабившись. Лаксе пожал плечами. — Ну, в плане, тебе здесь уютно? Наверное, меньше, чем в Норвегии, я прав? — Лаксе кивнул. — Ты планируешь туда возвращаться же, верно? — И ещё раз кивнул. — Хм. — Планирую, конечно, — осторожно сказал Лаксе, когда Колберт продолжил задумчиво молчать, — но я пока не знаю, когда и как это будет. Всё достаточно сложно сейчас. — А ты был где-нибудь кроме Норвегии? — Мои родители не большие любители путешествий. Колберт взглянул на него, спрятав руки в карманах куртки. — А хотел бы? — Наверное, — пожал плечами Лаксе. — В мире много всего есть красивого и завораживающего. Я бы хотел побывать везде, где нету джунглей, пустыни и пугающих людей. — Пугающих людей? — усмехнулся Колберт. — Люди во всех странах разные. Ты был где-нибудь, кроме Англии? — Лаксе тоже посмотрел на него — всего на секунды три, потом снова отвернулся, шурша под ногами асфальтом. — В Италии, Франции, Германии и Бельгии, — с готовностью отрапортовал Колберт. И, припомнив народ в каждой из этих стран, негромко рассмеялся. — Ты прав. В Италии, я помню, люди очень общительные и бодрые — могут запросто заговорить с тобой без всякой на то причины, а если ресторан пуст, и ты садишься в самый угол, в скором времени они налетят туда и обустроятся именно вокруг тебя — будто больше в помещении места нет. Очень странно. А в Германии создается такое впечатление, что они только хлебом питаются — но, в целом, люди довольно симпатичные, хотя имеют привычку разговаривать в резком низком тоне. Дружелюбные… — Вот видишь, — сказал Лаксе, смотря себе в ноги. Выглядел он совсем не грустным, скорее измотанным и привычно отстранённым, однако Колберт просто не смог не полюбопытствовать: — В каких странах ты хотел бы побывать? Лаксе вскинул на него почти что удивлённый взгляд — хотя казалось бы, не такой уж и странный вопрос Колберт задал. «В каких странах ты хотел бы побывать». Что-то вызвало у Лаксе такую реакцию; что? — Ну… — протянул парень, отвернувшись таки после минутного всматривания в непонимающие глаза Колберта, — я надеюсь как-нибудь съездить в Азию. — В Азию? — переспросил Колберт. Лаксе кивнул, закуривая. — В Китае, Камбодже и на Филиппинах. И много ещё где, пожалуй. Пока не знаю, как это устроить, но когда-нибудь попозже обязательно съезжу. Колберт чуть не предложил им съездить вместе в пасхальные каникулы. Благо, что вовремя сдержался — рушить существующую ниточку между ними никак не хотелось. До моста они дошли, обсуждая Китай и его древнюю культуру. Лаксе, как оказалось, знал целую кучу всего — и, конечно, не сказать, что взрывался знаниями, но определённо получал удовольствие, посвящая ничего в этом не смыслящего Колберта в такие штуки как Синтоизм, Дао и Даосизм, Моизм, Усин и прочее. Колберт слушал, осторожно переспрашивая и уточняя, впитывая новую информацию, пусть и, вероятнее всего, не слишком нужную ему, точно губка, и с пропускающим редкие удары сердцем наблюдая за тем, как вечно холодное и погруженное вовнутрь себя лицо Лаксе приобретает краски, живую мимику и свежесть. …Поскольку бессонница никуда деваться и не думала — хотя, стоило признать, в последнюю неделю спал он больше обычного, — ночью ему снова пришлось испытать не самое увлекательные эмоции, пялясь в потолок. Когда стрелка на часах охотно перескочила на отметку «02:30», он обречённо вздохнул, откинул одеяло и, закурив, уселся за ноутбук, гуглить подробности китайской древней культуры, о которой с таким энтузиазмом вещал Лаксе.

***

Стояла середина дня, Лаксе сидел в гостиной, на своём матрасе, «по-турецки». На коленях позабытой лежала книга, у приоткрытого сверху окна спал кот. Лаксе покусывал губу, полностью погруженный в мысли о книге, когда лежащий возле зарядного устройства телефон зашёлся дикой трелью. Вздрогнув от неожиданности, он, спрашивая себя, кто бы это мог быть в такое время и такой день, повернулся. И уставился на всплывшую иконку приёмной сестры. Размышления о том, почему, собственно, герой книги оказался таким тупым, а посыл, тем не менее, очень даже углублённым, из головы словно ветром унесло. Телефон продолжал трезвонить. Он осторожно приложил его к уху, отвечая на звонок. — Думала, не ответишь, — первым делом сказала Камилла. Лаксе кивнул самому себе. Пару недель назад, пожалуй, и не ответил бы, но сейчас, когда семья казалась чем-то далёким, оставшимся позади, он мог бы даже снова с ними встретится — не то, что просто поговорить по телефону. — Всё ещё на улице живешь? — предсказуемо без тени сочувствия. Лаксе улыбнулся стене. — Нет. — И не стал уточнять, у кого именно. Сестре этого знать вовсе не обязательно. К тому же, навряд ли «да вот, у одного мужика, на улице познакомились», её бы впечатлило. — Вот как, — изрекла Камилла многозначительно. — Ну, поздравляю. Хотя я не за этим звонила… В общем, — она на секунд двадцать умолкла, будто не зная, как получше это преподнести. Потом вздохнула в исключительно своей манере — длинный вдох, короткий, резкий выдох, почти раздражённый. — Родители готовы принять тебя обратно. — Что, соскучились? — насмешливо фыркнул Лаксе. В груди отчётливо полыхнуло обидой. И, естественно, удивлением: вот уж чего-чего, а того, что родители так скоро «примут его обратно» он никак не ожидал. — Очевидно, — недовольно отозвалась Камилла. — Но ты должен извинится — иначе не пустят. — Не прошло и… — Слушай, — прервала она его, судя по всему, не слишком довольная тем фактом, что звонить пришлось ей, — не начинай. И вообще, если собираешься возвращаться, чего я тебе, впрочем, делать не рекомендую, завязывай с этим. Приведи себя в порядок. Мать говорит, если прекратишь быть таким пиздюком — примем тебя с распростёртыми руками. — Прям так и говорит? — не поверил Лаксе, изучая свои ноги. — Почти, — отозвалась сестра. — Короче, понял, да? Ориентировочно ждём тебя в следующую неделю. Комната твоя свободна, всё на своих местах, если что. Так что… — она опять умолкла. Конечно, беззвучно усмехнулся Лаксе, ей наверняка пришлось перебороть себя, чтобы набрать его и потянуть разговор чуть дольше, как жевательную резинку, совершенно точно не было в её силах. — Понял я, понял, — бросил Лаксе в трубку, прежде чем отключится и швырнуть телефон обратно в одеяло. Первые секунд тридцать — а может и целых пятьдесят, он за временем не следил, — новость казалась абсолютно лишённой эмоциональных факторов. Но потом, когда мысль наконец достигла основного сознания, отпугнув остальные мысли, точно акула — рыб, он осознал, что только что услышал, и, наклонившись вперёд, уткнулся головой в согнутое колено. Родители считали, что теперь ему дозволено возвращаться. Освободили вновь комнату, расчистили место, галантно попросили не быть пиздюком… Кто бы мог подумать, что каких-то трёх месяцев вдали от них понадобилось, чтобы вызвать желание позвать Лаксе обратно. Или то было не желание? Может, они вспомнили изначальную цель? Ту, в которой есть престижный технический университет, хорошая карьера, жена, обеспечение родителей роскошной старостью. Логичней было бы, будь тем, что сподвигнуло их на звонок именно вторая причина; но, с другой стороны, и первой бы Лаксе не удивился. Всё же он их сын и учитывая, сколько сил, сколько просьб они в него вложили… Первой мыслью было: ни за что не вернусь. Мне и тут хорошо, плюс, в конце-то концов, я вполне самостоятельный! Сам на работу устроился, сам… Ну, ладно, не такой уж и самостоятельный, раз ничего так и не решил. Сидел на ровном месте, да ждал, пока что-нибудь произойдет. Вот сейчас «что-то» и произошло — теперь нужно было действовать, принимать решения. Те, которых он не особо умело избегал с самого начала ухода из родительского дома. Надо вернуться, сказал себе Лаксе, зажимая голову между локтей и отчаянно кусая губу. Надо вернуться. Иначе всё полетит к чёрту, как камни или туристы — в ущелье. Если не вернусь, застряну здесь, а если застряну здесь, буду чувствовать себя ужасно максимум месяца через полтора, когда окончательно усядусь Колберту на шею. Не могу же я всё время у него оставаться. И на улице жить тоже не могу. А с жизнью, как ни крути, надо что-то делать. Хотя бы если взять университет: заявки открытыми черновиками висят в почте, отошлёшь, примут — и будет тебе хорошая, распланированная, расставленная по полочкам жизнь. Как у Колберта, вдруг с безысходностью осознал Лаксе. Отлепил голову от колен, отложил книгу, схватил кожанку, шлем с сигаретами, обулся и практически выбежал из здания, внезапно ставшего слишком тесным, слишком давящим (потолки, кстати, и правда были больно низкими) на свежий воздух. Забрался на мотоцикл, вырулил в сторону родительского дома. Надо вернуться, твердил он себе. Надо. Жизнь его дальнейшая не поставлена под ту же угрозу, что жизнь Колберта — тот выбрал её нарочно, тому хотелось такого развития. Да, он буквально недавно говорил, что вконец потерял интерес к работе; да, с ним явно что-то происходит, кризис или не кризис это, чем бы ни было, — и всё же он сам выбрал подобный исход. Родители не заставляли, он рассказывал. Никто не заставлял. Однажды просто сообразил, что так нужно, что сделав так, обретёт счастье и комфорт — ну, промахнулся, с кем не бывало, выхода у него два и, вне зависимости от того, что выберет, это уже давным-давно всецело и полностью его личная жизнь. Это — Колберт. По сравнению с ним Лаксе изначально не хотел быть кем-то посредственным в общей системе. Если он вернётся к родителям, будущее прояснится. Сперва — университет, следом… Дождавшись зелёного светофора, Лаксе махнул в левую сторону. До нужной улицы оставалось ещё два с половиной квартала. Мысль он так и не сумел закончить. Но и остановится тоже не мог — надо или не надо возвращаться, решать или не решать, что делать дальше, а поговорить, встретиться, взглянуть друг друга в глаза им уж точно надо. Не сказать, впрочем, что Келда и Гейб сильно обрадовались. Разумеется, так скоро блудного сына они никак ждать не могли — и тем не менее, безжизненные сухие лица, холодные глаза, взгляд с высока привёл Лаксе в состоянии сродни возмущению. И веселью. Он стянул с головы шлем и очень внимательно заглянул родителям в глаза. — Камилла позвонила, — пояснил, не найдя там ничего интересного. Мать кивнула. — Конечно, позвонила, — согласился, выплюнув это насмешливым тоном, её муж. — Мы ж её попросили. Не думал же ты, что ей взбрело бы в голову… — Дорогой, — остановила его Келда. Гейб смерил его недовольным вопросительным взглядом, фыркнул, и удалился. Келда развернулась к сыну. — Она тебе сказала, что необязательно прямо в сию же секунду возвращаться? — Сказала, — кивнул Лаксе. — Я не возвращаюсь пока. Мать вскинула светлую бровь. — Зачем тогда приехал? — Поговорить, — пожал плечами Лаксе. Келда вздохнула. — Ну, говори. …Даже не смотря на то, что именно этого он и хотел, рот почему-то не открывался. Что он мог им сказать? О чём было говорить? Почему они не пускали его в дом? Как вообще полагалось действовать? Лаксе окинул мать оценивающим взглядом, исследуя на предмет изменений. Ничего не обнаружилось. Ни внешне, ни внутренне. Всё та же крепкая, стойкая женщина, терпящее только одно, и никак не другое. Лаксе почувствовал себя неуютно, не на своём месте. Захотелось отмотать время, вернуться в квартиру Коберта и… Сделать что-нибудь другое. Он приехал, чтобы решить хоть что-нибудь уже наконец — но сейчас, стоя перед собственной матерью, мог думать только о том, что достаточно увидел. Больше подтверждений ему не нужно. Он не может к ним вернуться. — Я бы хотел забрать оставшиеся здесь вещи, — сказал он в итоге. Келда высоко вскинула брови. Однако удивлённой просьбой не выглядела. Да, верно: они «были готовы принять меня обратно» не потому, что соскучились, а потому, что я им нужен, как шахматная фигура, как средство передвижения в обществе. — Ты… — начала мать, почесав острую скулу, — не станешь возвращаться? Таковое твоё окончательное решение? Жить на улице? Не поступить в хороший университет, не устроится на правильную работу… Испоганить свою жизнь решил? Лаксе пожал плечами. — Я не живу на улице и у меня всё есть, — с неподдельной лёгкостью сообщил он. — А то, что я делаю со своей жизнью — тебя больше не касается. Я поступлю туда, куда хочу, займусь тем, чем хотел заняться всю жизнь, буду жить там, где хочу. Повисла пауза. Келда мерила его долгим молчаливым и непроницаемым взглядом. Хотелось ли ей окончить всё на такой ноте? Хотелось ли, чтобы вот так их общение прекратилось — и они больше никогда друг друга не увидели? Хотелось ли, чтобы Лаксе взял и ушёл, забрав свои вещи, навсегда? Этого он не знал. Должно быть, нет, ведь она мать и их это связывает, как связывает всякую мать со своим ребёнком — ко всему прочему, Лаксе ведь был её единственным кровным, — но, судя по всему, в этот конкретный момент её это не беспокоило. Возможно, подумал Лаксе, глядя ей в глаза, однажды, лет эдак через пять-шесть, они свяжутся, чтобы убедиться, всё ли в порядке. И всех такой расклад устроит. Плюс у них всё ещё есть Камилла — пока необработанный материал, тёплая глина, из которой они могут лепить всё, что душе угодно. В конце-концов мать кивнула. — Как скажешь. Все твои вещи у тебя в комнате. — И пропустила его вглубь квартиры, ни капли не изменившись в лице. — Спасибо, — сказал Лаксе, проходя внутрь. Откопав среди вещей свою старую дорожную сумку, с которой когда-то ходил на баскетбол по указу родителей, он запихнул в неё всю нужную себе одежду, все свои тетрадки-блокноты-записи, пеналы с карандашами, собранными механизмами, постерами любимых групп и прочими разными вещами. Застегнул сумку и, перекинув её через плечо, взял гитару, упакованную в чехол и грустно стоящую у стены. Выбегая в пылу скандала, он не взял её с собой — мать не разрешила. Сказала, мол, общий инструмент, а на улице этим деньги зарабатывать она ему не позволит, сломают ещё или, не дай бог, украдут. Теперь же он мог забрать её с собой — и это безумно радовало. Покидая дом, он попрощался со всеми, не чувствуя ничего, кроме лёгкого раздражения и потрясающего, но слегка удручающего ощущения свободы. Сел на мотоцикл, уехал. Проезжая мимо круглосуточного супермаркета остановился, прикупил дешёвого вина, хмыкнув себе под нос на наплывшую ностальгию, и поехал в сторону квартиры Колберта. Родительский дом окончательно отцепился от него и уплыл в бескрайнее море, как пустой корабль без капитана, без управляющих. Надо было только разобраться с новым жильём, но на этот счёт у Лаксе было парочку заготовленных идей. Первая основывалась на Кристе — насколько он успел понять по её рассказам, жила она в небольшой квартире, где имелось только самое нужное, в том числе и крохотная гостевая комната на всякий случай. Этим всяким случаем Лаксе полагал стать. Криста наверняка не была бы против. Второй были остальные его коллеги. Третьей, понятное дело, была улица, куда он, впрочем, совсем не хотел возвращаться. Швырнув вещи на матрас, Лаксе уселся рядом, подтянув колени к груди и выудив из пакета первую бутылку вина. Из спальни, услышав хлопок двери и шорох, производимый им, появился Колберт — и спокойное, уставшее выражение лица в одно мгновение поменялось на обеспокоенно-удивлённое. — Что случилось? — спросил он. Лаксе покачал головой — не хотел отвечать. Открыл бутылку, потянулся было к горлышку, но Колберт в два шага оказался возле и, схватив её за горлышко, ловким, плавным движением отобрал у Лаксе. — Ты что делаешь? — осведомился тот недовольно. Настроения как было, так и не стало. Полчаса назад, стоя перед матерью, он думал, что теперь освободился, что отныне его ждёт сплошной полёт, сплошное стремление к небу. Минут десять назад, минуя ночные улицы английского города, представлял себе, как спрашивает Кристу, может ли пожить у неё какое-то время, пока не найдёт новую квартиру, потому как с Колбертом дальше оставаться никак нельзя. Сейчас, в погруженной в полумрак квартире, где стоял запах кофе, сигарет, лаванды, пыли и книг, запах своеобразного уюта, запах особенной, малопонятной идиллии, Лаксе чувствовал себя прижатой ко дну морской звездой. Колберт смотрел на него пристально, изучающе. Секунд двадцать, не меньше. Потом поставил бутылку на стол, вздохнул, разгладив напряжённую переносицу — трудный день, судя по всему, вряд ли это исключительно из-за беспокойства за состояние соседа, — и, схватив Лаксе за запястье, осторожно потянул наверх. Какие холодные пальцы, заметил тот автоматически, упорно продолжая сидеть на своём месте. Колберт переложил пальцы по-другому — теперь они сомкнулись вокруг тонкого запястья Лаксе мягким кольцом. Пару минут они в полном молчании успешно продолжали заниматься этим невесть-знает-чем — Колберт тянул его на себя, Лаксе отказывался. Когда он всё-таки раздражённо, даже, в общем-то, назло, резко поднялся, Колберт неожиданно крупно вздрогнул. Однако сразу же взял себя в руки. — Если хочешь напиться, — проговорил он, прочистив горло, — можем сделать это потом, составлю компанию. Или не составлю — как захочешь. Заставлять рассказывать не буду. Но у меня есть идея. Времени вроде… — он бросил взгляд на висящие в прихожей часы и кивнул, — нормально. Не поздно, ещё открыто. Пойдём. Лаксе смерил его настороженным взглядом и скептически хмыкнул. — Куда? Хочешь, чтобы я завёз нас на край леса, где ты меня убьёшь? Колберт улыбнулся — почти растерянно-нервно, как показалось Лаксе; хотя явно планировал показать другую эмоцию. — Тебе правда кажется, что я способен на убийство? — усмехнулся он. Лаксе пожал плечами. — Хрен тебя знает, — лаконично заметил он. Колберт согласно кивнул. — Вероятно. Ну… в общем, пойдём. Если не хочешь садится за мотоцикл, давай на машине. Лаксе было плевать, на чём и куда ехать, что и как делать. Потому он кивнул, позволяя Колберту перехватить полное право над собой и своим телом. Тот, окинув его последним встревоженным, но, кажется, уверенным в своих действиях взглядом, с готовностью запихнул его в машину, зачем-то прихватив полотенца, и пообещал, что ехать недолго. Лаксе безучастно кивнул, уставившись окно. В груди покалывало; как когда касаешься тёплыми пальцами ледяного иния на стекле.