The Thing about Dark Corners

К плаванью Колберт вернулся несколькими днями позже случая с какао. И, надо сказать, сам того не ожидал — забрасывать столь неплохое занятие (а главное весьма умиротворяющее) он, разумеется, ни в коем случае не планировал, но, рассудив объективно, не мог быть уверенным в своей силе воли. Пожалуй, он бы даже полностью забил на бассейн, если бы на занятии, когда они пекли вафли с клубникой, Уилл не поинтересовался о видах спорта, которые нравятся Колберту. Рассказав, что ему нравится плавание, однако с этим как-то трудно сейчас, Колберт почувствовал желание вернуться к этому делу. Ощущение воды: как она окружает тебя, как ты рассекаешь её, как ныряешь в глубину, как всплываешь на поверхность, — вероятно, это, подумал он, именно то, что мне сейчас и нужно? Уилл окончательно убедил его в этом. Мол, да, плаванье бросать не надо, прекрасный вид спорта, молодец, Колберт, возвращайся к нему. Мышцы заметно отвыкли; однако после первой тренировки вспомнили и нужные движения, и лазейки, и то, что нужно, а что не нужно делать для собственной безопасности в поединке один-на-один с водой. Он пока не был уверен, что возвращение к плаванью идёт ему на пользу — и вообще что-либо меняет, — и всё же приятно было снова плавать, чувствуя прохладную, мягкую воду, откидывающую с плеч тяжёлую усталость, точно накидку. …Когда перед ним оказался мрачный, расстроенный и какой-то весь измученный Лаксе, планирующий снова напиться самым дешёвым и скучным образом, Колберт подумал: а почему бы не сводить его в бассейн? Поплавает, проникнется, почувствует воду… Конечно, не факт, что поможет, но освежить так уж точно. Особенно в это время суток. Благо, что бассейн этот закрывался почти в десять с лишним часов. Поколебавшись пару секунд, Колберт всё-таки заключил: вода имеет эффект на каждого человека. Положительный, негативный, нейтральный — без разницы, но какой-нибудь уж наверняка. Свой собственный, исключительный. Может, Лаксе и входит в группу тех, кому вода кажется страшнейшим врагом, а может, тех, кто попросту никогда не пробовал. Это неважно. Во-первых, смена обстановки полезна, когда что-то сложное происходит; что-то, заставляющее всё твое нутро сжиматься, а эмоциональную планку придавливать к полу. Во-вторых — любое мнение, любое отношение к чему-то, можно изменить, если правильный найти подход. Насколько подход Колберта был правильным, тот, конечно же, и сам не знал. Каким будет, таким и будет. Главное, смена обстановки. Главное, позволить Лаксе расслабится. Если у него что-то в мыслях, если голова забита, если не видно выхода — надо расслабится. Погрузить в холодное пространство, остудить, подождать. И станет легче всё по полочкам раскладывать. Пока они ехали до бассейна, Колберт обдумывал это — и, когда нужное здание замаячило за поворотом, с нескрываемым изумлением осознал, что как-то больно легко обкатывает в голове инструкцию по успокоению разума. И это при том факте, что сам в этом ничего не смыслил и буквально пару недель назад жаловался, что никак не может привести мысли в порядок… Он выглянул в окно, вырулил на соседнюю улицу и остановил машину перед красным светом светофора. Как я умудряюсь, подумал он, нервно постукивая пальцами по рулю, не замечать изменений в себе? Как вообще это можно было упустить, что в первый, что… Что во все бесчисленные разы? Ведь это — как не заметить, что занавески в комнате стали другого цвета. Или нет? Коберт слышал о том, что за внутренними изменениями труднее следить. Потому люди и не замечают, когда детство исчезает, когда вспыльчивый подростковый ход мыслей меняется на совершенно иной, более крепкий, более обкатанный и обтёсанный. Или как не замечают, как зарождается первое потенциальное ощущение предстоящей влюблённости — и как оно развивается. Только в какой-то уже порядком поздний момент спохватываются. О, чёрт, кажется, отныне я стал взрослым. О, чёрт, кажется, я влюбился. Такого рода вещи. Ну, да, кивнул Колберт самому себе. Сложно следить за собственным внутренним миром. Глядишь, и ускользнёт что-нибудь невероятно важное. Припарковав машину на свободной стоянке и выключив двигатель, он отстегнулся и посмотрел на уставившегося безучастным взглядом в окно Лаксе. — Приехали, — объявил на тот случай, что Лаксе не понял по тому, как автомобиль остановился. Тот коротко кивнул, не двигаясь с места. Колберт осторожно сглотнул вставший посреди горла комок. Сжал правую руку на колене. — Слушай, это просто идея, я не знаю, сработает ли, но хуже тебе уж точно не будет. …и ускользнёт что-нибудь невероятно важное. — Пожалуй, в этом ты прав, — насмешливо согласился Лаксе после небольшой молчаливой паузы, видимо, посмеявшись над тем, как Колберт сформулировал свою мысль. И эти тщедушные попытки поддержать, помочь ему — сущее удовольствие наблюдать. — Ладно. Он отстегнулся и выкарабкался из машины под облегчённый взгляд Колберта. Тот вышел следом, прихватив полотенца. Лаксе всё также было совершенно фиолетового, куда его привезли и что с ним собираются делать, будь то хоть бальная студия, хоть библиотека, хоть вечерние курсы по изучению языка жестов. Внутри помещения оказался длинный коридор, по обе стороны которого располагались несколько дверей, а в самом конце горел слабый свет. Характерный запах хлорки и прохлады сразу же ударил в нос — Лаксе хмыкнул. На непонимание, удивление, вопросы и всё прочее сил не было абсолютно. Бассейн — в конце-концов, почему бы и нет? То, что Колберт вполне себе сумасшедший он понял давно. Бассейн, по сути, меньшее из того, чего стоило ожидать. Они прошли до самого последнего помещения. Самое типичное, надо сказать — панорамные окна, за которыми видно чёрное небо и какое-то небольшое поле, длинные ряды бассейнов, поблескивающая вода, небольшая комнатка в самом углу. Оттуда, как только Колберт толкнул дверь и прошёл внутрь, выглянул высокий мужчина с крайне хмурым выражением лица, в шортах и свистком на шее. — Мы закрываемся через полчаса, — сказал он, окинув вошедших свирепым взглядом. — Знаю. Я сюда плавать хожу, — кивнул Колберт. Лаксе, стоя позади, переводил взгляд с одного на другого и думал про себя о том, нервничает ли Колберт. — Мы ненадолго. Поплаваем и уйдём. Настойчиво сверля обоих оценивающим взглядом, мужчина помолчал несколько минут, очевидно, взвешивая стороны «за» и «против». В конечном итоге опустил плечи, смягчил взгляд и сказал: — Так и быть. Если вы, как говорите, к нам ходите… Я тогда выйду, покурю, кофе попью, а то сидеть устал — не представляете, как сильно. Вы же не устроите тут бедлам? — Вряд ли, — покачал головой Колберт, вежливо улыбаясь, — тут можно такое устроить. Мы только поплаваем, не волнуйтесь. Минут двадцать — и уйдём. Мужчина кивнул, расслабил напряженный лоб и, пожелав хорошего плавания, ушёл как ни в чём не бывало. То ли это у Колберта было такое честное лицо, то ли работой он своей мало дорожил, то ли и впрямь устал, мало ли, что за день выдался, то ли просто — забил; этого ни один, ни другой не знали. Колберт развернулся к Лаксе с такой широкой улыбкой, что тот даже удивился. — Как удачно, правда? — хмыкнул он, направляясь к длинной, ведущей вдоль стены, скамейке. Лаксе неуверенно последовал за ним и секунду спустя уставился на то, как Колберт, без малейших стеснений, принялся стягивать с себя одежду, пока не оставался в одних тёмных боксерах. — Раздевайся. Лаксе вскинул брови. Колберт, переполненный решимостью и уверенностью всего мгновение назад, сразу же потупил взгляд — и даже, Лаксе готов был поспорить, слегка покраснел. — Ты же… ну, не боишься воды? — спросил он. — Не испытываешь фобии к бассейнам? Стоило уточнить, прости. Если совсем не… Лаксе ощутил иррациональное желание рассмеяться. И, сам не слишком соображая, что и зачем делает, в несколько резких движений снял с себя всё, кроме трусов. Колберт поглядел на него с абсолютно неописуемым выражением лица, улыбнулся и зашагал по гладкому холодному полу к бортику бассейна. Пронаблюдав за тем, как копна спутанных тёмных волос опускается под прозрачную воду, Лаксе вздохнул, присел на самый край, и медленно принялся спускать ноги в воду. Ожидаемо ледяную, чистую, освежающую. Настолько освежающую, что когда он всё же решился опустить макушку под воду, все мысли из головы точно ветром сдуло. Осталась одна лишь бескрайняя пустота. Под водой Лаксе видеть не умел и не любил, а потому в кромешной тьме пересилил себя проплыть немного вперёд, погрузившись в ощущения, и только тогда вынырнул. Протёр глаза, убрав с лица влажные волосы и посмотрел на Колберта, повисшего в воде, с такими же мокрыми волосами внимательным взглядом и ухмылкой. — Ну как? — поинтересовался он, пока Лаксе прислушивался к ощущениям. — Предполагалось, что это меня взбодрит? — усмехнулся тот. Колберт невозмутимо пожал плечами — мол, даже не знаю, я просто привёл тебя в пустой бассейн поздно вечером, а что ты там чувствовать должен уж полностью твоё дело. — Неплохо. Весьма… освежающе. Удовлетворённый Колберт кивнул, улыбнувшись, бросил взгляд на часы и нырнул обратно под воду. Подплыв к бортику, Лаксе завороженно наблюдал за ним, плывущим вдоль стенки к самому концу дорожки. Плавные, отточенные движения, выверенный размах, он будто бы и не разрезал воду, не боролся и не дружил с ней, а слился с нею, стал морским обитателем. Когда Колберт отплыл так далеко, что разглядывать его особо возможным не представлялось, Лаксе перебрал всех вспомнившихся жителей царства солёных и пресных вод, после чего решил: Колберт — вылитый осьминог. Лаксе повернул голову и поглядел на сгущающиеся за окном тучи. Медленные, их было почти не видно, безобидные — дождь если и пойдет сегодня, то либо глубокой ночью, либо к утру. Колберт на мгновение высунулся из воды, чтобы набрать воздуха, и нырнул обратно. Когда он приплыл к точке старта, схватился руками за бортик и принялся оттирать воду с глаз, Лаксе насмешливо хмыкнул, глядя на мокрые тёмные волосы, длинные, такие же мокрые ресницы, крайне забавно зажмуренные глаза, и тоже поплыл туда-обратно. Вода ощущалась приятно, не только освежающе. Но слов для описания нашлось бы немного, ведь по сути это одна сплошная прохлада, хлорка, прозрачность, и лёгкость. Не то, что в море, хотя у Лаксе не с чем было сравнить, поскольку на море он ни разу не был. И не то чтобы сильно хотел — пляж, горячий песок, палящее солнце, ракушки, тяжёлая, солёная вода… Всё это — явно не его. Конечно, вероятно, нельзя быть полностью уверенным в этом до того, как и впрямь съездишь на море, однако Лаксе с большим удовольствием думал о возвращении в Норвегию, чем путешествии в какую-нибудь Италию. Приплыв обратно, он протёр глаза, откинул со лба чёлку и кивнул Колберту — в знак того, что они могут по очереди плавать туда-сюда и сейчас его черёд. Перед тем как исчезнуть в воде, Колберт посмотрел на него так, словно с трудом сдерживал смех. Лаксе почесал в затылке и удобнее разместился возле бортика, глянув на часы. Минут десять спустя вернулся мужчина. Посмотрел на них с Колбертом, кивнул, и скрылся в угловой кабинке. Лаксе почувствовал себя странно смущённым — пока помещение было полностью в распоряжении его и Колберта, ощущалась свобода, ощущалась явственное раскрытие этого небольшого времени, точно кувшинка; когда границы лежащей за горизонтом реальности расплылись мутными контурами и чётким стала только вода, пропитанная хлоркой, молчаливое кивание и плавание, оттирания глаз от воды и влажная свежесть волос и рук после выныривания. Сейчас же, стоило только вернутся мужчине, странное ощущение пропало. Было — и нету. Одной секунды, одного появления человека хватило, чтобы полностью разрушить… — Лаксе, — позвал вдруг Колберт. Вынырнув из мыслей, Лаксе понял, что тот внимательно и напряженно всматривается ему в глаза, паря напротив в воде, точно медуза. Осьминоговая медуза. — Ты чего? — Просто, — он покачал головой, смущаясь зачем-то ещё больше (может, подумал краем сознания, внезапная волна смущения-по-любому-поводу накатила? бывало у него такое в школе раньше…), — задумался. Колберт бросил взгляд на кабинку, где за стеклом, уткнувшись в телефон, сидел ничего не подозревающий о душевных метаниях восемнадцатилетнего паренька мужчина. Подплыл к бортику, вцепился ногами в выступ под водой, на котором стоял Лаксе, осторожно всмотрелся в его глаза. — Можем уйти, — сказал он. Легко, непринуждённо, расслабленно — ни к чему не принуждая, ничего не выражая ни тоном, ни выражением лица, давая Лаксе полную свободу действий. Ещё одна его непонятная черта, на взгляд второго. Лаксе посмотрел на свои ступни, бледные, окутанные водой, на развевающийся край боксеров, на светлые волосы на ногах, с трудом различимые сверху. На ноги Колберта, противоположные его собственным — более крепкие, более устойчивые, что ли. Наверное, подумал он, куда Колберт не встанет, какая земля не окажется под его ногами, везде он будет стоять стойко, но всё же неуверенно. Потому что для того, что стоять ровно, выпрямившись, чтобы стоять и смотреть вдаль, зная, что ждёт тебя там, нужно быть психически решительным, а Колберт… Не слишком решительный в любом из возможных планов. — Дома есть ещё какао? — поинтересовался Лаксе спонтанно, внезапно ощутив странную тоску и сочувствие к Колберту. Тот кивнул. — Тогда пойдём. Если ты не против. — Конечно, я не против, — хмыкнул Колберт, вылезая из воды. Лаксе подумал: у меня сейчас с вероятностью в девяносто девять процентов покраснеют уши. Хотя вроде бы причины для этого не было, вздохнул он, следом вытаскивая себя из воды. Боксеры мгновенно прилипли к телу. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Колберт после того, как оба приняли душ, переоделись и переместились в кухню. Ожидая, пока вскипит чайник, приоткрыл окно, у которого привычно спал Хьюго, сверху, взял с подоконника пепельницу и, поставив её на край стола, принёс свои сигареты из спальни. Отложив их в сторону, соорудил Лаксе какао, вручил его ему и неспешно закурил. Тот пожал плечами, заинтересованно пронаблюдав за всеми медленными, будто бы умиротворёнными движениями Колберта. — Ну, объективно: лучше или хуже того, что было час назад? Лучше. Но довольно туманно. То есть, с одной стороны — лучше, конечно же, в голове беспорядка, заполненного эмоциями и путанными мыслями, больше не было. С другой же стороны мало того, что назойливо в мозг лезло требующее логического объяснения странное, совершенно точно неестественное в своей среде чувство, так ещё и в целом как-то ничего не сходилось. Ни хлорка, ни прохлада воды, ни осьминогом рассекающий воду Колберт не помогли ему ответить ни на один из тысячи вопросов, заглавным из которых являлся «что теперь делать?». Так что, по сути, бассейн помог и не помог одновременно. Он пожал плечами. Всё-таки произнёс, когда заметил, что Колберт многозначительно возвёл взгляд к потолку: — Думаю, лучше. Относительно. — Это хорошо, — с явным облегчением кивнул Колберт. Хотя при том, что тон и общая атмосфера сказанного вышла спокойной и уравновешенной, лоб его прорезали задумчивые морщинки, а взгляд устремился в никуда. Лаксе не считал постыдным признавать то, что следить за мимикой Колберта ему нравилось. Потому несколько молчаливых минут обдумывательной тишины Колберта он ждал, пока тот наконец не заговорил. — Слушай, — затянувшись, начал он, — я… В общем, мне почему-то кажется, что тебе озадачивает вопрос насчёт нашего… сожительства. Насчёт того, что ты живёшь у меня — звучало бы правильнее, подумали оба почти одновременно. Лаксе нахмурился, сосредоточенно вслушиваясь. На самом деле, он вообще не ожидал от Колберта такой наблюдательности и навыка угадывания. Не мог же он быть слишком открытым, так как тот понял? — Я подумал-подумал, — продолжил Колберт, потушив сигарету в пепельнице и разглядывая собственные пальцы, — тебе тут нормально? Ну, скажем… Не хочется сбежать каждый день? Не вызывает желания вернуться на улицу? — Какой странный вопрос, — вырвалось у Лаксе; настолько его удивило сказанное Колбертом. Тот кивнул, полностью соглашаясь, не отрывая взгляда от своей руки и продолжая скручивать сигарету в стеклянный пол пепельницы. Лаксе сделал глоток какао, нахмурился. — Нет, не вызывает. Квартира, конечно… Хорошая квартира, не жалуюсь. Колберт опять кивнул, видимо, подбирая слова, складывая нужную формулировку в голове. — Хорошо. В таком случае, — взял пачку сигарет, прикурил и медленно выпустил сизый дым изо рта, — ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе понадобится. Я не планирую тебя выгонять, проще говоря. И если ты не знаешь, как быть дальше… Мы можем обсудить это — я, разумеется, на оригинальность идей не претендую, со своим-то… Короче, — он вздохнул раздражённо-отчаянно — сходу и не поймёшь, — вдвоем над чем-то мозги ломать в любом случае легче. Ну или не то чтобы очень легче, но как минимум лучше, чем в одиночестве. Я вот тоже всегда в случае чего совета у подруги прошу. Да, он не всегда точный и полезный, но, по крайней мере, можно разделить груз… Понимаешь, о чём я? И даже отважился на то, чтобы поднять взгляд. Зажав сигарету между губ, постукивая кончиками пальцев по гладкой столешнице, пока где-то со стороны раздавалось тихое сопение кота, посмотрел на Лаксе совершенно непроницаемым взглядом. Тот как-то сразу весь растерялся от неожиданности. Кивнуть, однако, ни составило никакого труда. — Можешь не рассказывать, если не хочешь, — продолжил Колберт. — Я не настаиваю. Когда захочешь… Если захочешь, я с удовольствием послушаю и помогу, чем смогу. Главное, можешь не беспокоится — выгонять тебя я на полном серьёзе никуда не собираюсь. Меня всё устраивает. И если тебя тоже — оставайся на здоровье. Всё это звучало порядком странно. По-другому и не скажешь. Лаксе изучал Колберта несколько минут, силясь понять, что с ним не так, но тот был таким же, что и всегда — нерешительным и немного потерянным, будто бы с трудом решился на то, что сказал, и одновременно с тем казался уверенным в своих действиях. Лаксе негромко выдохнул, погрузил полученную информацию глубоко в себя, впитывая её, как губка — воду. И спросил, не сдержавшись: — Почему? Колберт сразу оживился. — Почему что? Почему я тебя не выгоняю? Почему предлагаю оставаться тут и дальше? Лаксе медленно кивнул, смотря прямо на него — чтобы не пропустить какую-нибудь важную дёрнувшуюся мускулу на лице. Колберт несколько минут напряженно думал. Потом невозмутимо пожал плечами. — Ну, я же когда-то уже говорил, что ты мне понравился, — пояснил он, затянувшись. Лаксе недоверчиво вскинул правую бровь. Понравился — недостаточная причина для того, чтобы приютить у себя какого-то пацана аж на три с лишним, а то и больше, месяца. — А что? Вот, по-твоему, с чего бы мне тебя выгонять? С тобой интересно, тебе нравится то, что я готовлю, с Хьюго вы, кажется, нашли общий язык, ты… — он покрутил рукой в воздухе, словно это даже не требовало особого объяснения, — что меня должно не устраивать в этой картине? Я, например, подумал Лаксе, сверля его тем же недоверчивым взглядом суженных глаз. Колберт посмотрел в ответ — и завис на секунд двадцать, после чего, судя по всему, смутился. Принялся варить кофе, повернувшись к Лаксе боком и оставив сигарету в пепельнице. — В общем, — прочистив горло (в последнее время он делал это безумно часто), вновь заговорил он некоторое время спустя — и было видно, ощущалось в воздухе, как нелегко ему далось произнести это вслух, — мне нравится проводить с тобой время. И выгонять тебя я не хочу. Лаксе с минуту проделывал в нём своим упрямым взглядом дырку. Однако так ничего и не понял. Ни что Колбертом на самом деле движет, ни что заложено в его это сомнительное «ты мне понравился», ни его странное отношение к нему, ни вообще что-либо из того, что он делает и делал — туман неясности и не думал рассеиваться. Только плотнее стал. Лаксе сделал глоток какао, обречённо опустив плечи. По-видимому, гадать, что такое с Колбертом, было пустой тратой времени. — Ладно, — сказал он в конечном итоге, подведя черту. Заправляя волосы за ухо, Колберт, не ожидавший ответа, вздрогнул и бросил в его сторону настороженный, переполненный чем-то (надеждой? Лаксе уже и не знал) взгляд. Лаксе посмотрел на него в ответ, собрав всю свою человеческую благодарность в кучу и старательно постаравшись выдать её в тоне. — Спасибо. Губы Колберта секундную заминку спустя рассекла, точно нож, неуверенно торжествующая улыбка. Через минуту кофе в кофейнике переключил всеобщее неловкое внимание на себя.

***

Стряхнув лимонную цедру с тёрки в широкую пластиковую миску, Колберт убрал со лба волосы и в последний раз поглядел на скрученное в причудливый комок тесто. Кивнул, решив, что с ним всё в порядке и оно определённо готово, надавил в середину, размял в лепёшку, положил внутрь цедру, сложил обратно, скатал в шар и, поместив на деревянную доску, пододвинул вперёд, показывая, что уже закончил. Нелла кивнула ему через весь стол и продолжила наставлять стоящую рядом с ней девушку, чуть моложе её самой. В духовках уже всё место было занято и Колберту теперь, по правилам клуба, предполагалось помогать тем, кто ещё не закончил. Помогать кому-либо он, впрочем, не слишком хотел, а потому сделал вид, будто активно следит за тем, что там намешивает Уилл. — Я что-то неправильно делаю? — спросил тот, поймав на себе беглый взгляд Колберта. — Нет, — тот покачал головой, — просто не хочу никому помогать. Я не очень хорош в… объяснениях. Уилл вскинул бровь. — В самом деле? Ну, бывает. Но в таком случае тебе бы потренироваться! — Потренируюсь, — заверил его Колберт без особого энтузиазма, — как-нибудь в другой день. Более удачный. — А что не так с сегодняшним днём? — нахмурился Уилл. Колберт пожал плечами. Он и сам не знал, что не так. Пару минут они простояли в молчании, прислушиваясь к тому, как сбоку две женщины начали спорить насчёт распродажи чего-то там, потом Уилл тоже закончил со своим тестом и поднял на Колберта этот свой обаятельный взгляд. — Может, тебя развеселит кружка пива? Колберт бросил взгляд на часы. Кружка пива… Почему бы и нет? — Возможно, — согласился он, вдобавок кивнув Уиллу, явно не ожидавшему иного ответа. …Так и получилось, что к вечеру они оказались в каком-то пабе, за столиком в самом углу, обсуждая марки машин, скорости и двигатели. Колберт, как правило, не очень любил вести подобные разговоры — с тем же успехом они могли бы поговорить о бритвах, ботинках-на-работу и дезодоранте. Потому сам говорил мало, отдавая ведущую роль Уиллу, определённо восхищенному и машинами, и наверняка ботинками-дезодорантами. Была у него такая манера болтать так, словно он разбирался в этом лучше любого на всём белом свете. Наблюдать за этим казалось Колберту забавным, хотя ничего примечательного в этом не было и таких мужчин в мире — пруд пруди. Да что там — половину его коллег можно было бы в эту же кучу швырнуть. И вроде бы, если так подумать, Колберт не был далёк от них… Разве что их устраивала жизнь, которую все они жили в одном общем социуме, с одними схожими правилами и штампами, а его — нет. Более того — его не просто не устраивало (сколько ни оправдывайся и не уверяй себя, что это скоро пройдёт), его не устраивало беспричинно. (Или он что-то напутал; но ведь не придёт же подобная мысль к человеку сама по себе, в конце-то концов.) Осушив ещё одну кружку, он выглянул в окно. Собирался дождь. Начало марта — самое время для отвратительнейшей непогоды. Жестикулируя руками так, что навороченные часы то и дело съезжали к правому запястью, Уилл вещал о чём-то постороннем и поверхностном. Вслушавшись на секунды три, Колберт сообразил, что сейчас они обсуждают преимущества внедорожников, утвердительно хмыкнул-кивнул и вернул взгляд к окну. Странным образом после их с Лаксе разговора насчёт жилья и сожительства, его всё чаще и чаще начало клонить в сторону мыслей о работе. Хотя, казалось бы — решил, что подождёт, пока не вернётся в нормальное состояние, и не о чём больше думать. Однако… Видимо, некоторые углы всё же остались открытыми, неразрешёнными. Из размышлений его вырвал настолько по всем параметрам неожиданный вопрос — и это, учитывая, что секунд восемь назад речь шла о машинах! — что Колберту сперва почудилась слуховая галлюцинация: — Слушай, а ты не гей, случаем ли? Конечно, то, что Уилл тут с ним не совсем подружится пытается, Колберт понимал с самого первого предложения сходить в бар, но ведь он так усердно медленно, небольшими шажками гнул свою палку — чтобы в один момент взять и банально поинтересоваться, не гей ли Колберт? — Меня интересуют и мужчины, и женщины, — ответил тот, непонимающе хмурясь. — Почему ты спрашиваешь? — Ну, знаешь, — Уилл улыбнулся, прекратив жестикулировать, — я тоже, как ты выразился, и теми, и другими интересуюсь. И, насколько я понял, мы оба свободны на данный момент. — Расценив долгое бесцветное молчание Колберта как непонимание, он чуть наклонился вперёд. — Двум холостякам лучше держаться вместе, как считаешь? Двум холостякам… Но я, заметил Колберт, наблюдая за тем, как пальцы Уилла накрывают его собственные, я вовсе не холостяк. Холостяк, дословно, — мужчина, не состоящий никогда ранее в браке. К чему эти клички и термины? Колберт никогда не воспринимал брак как что-то, чего у него нету. Или что у него может быть. Если так подумать, брак для него всегда существовал и витал в воздухе, точно огромная туча, которую не заметить попросту невозможно, не говоря уж и о том, что нелепо; при этом облако это находилось в другой вселенной. Словно была одна нить, разделенная на тысячи и тысячи волос, и другая — такая же по структуре. И вот в ней, внутри, хранились, переплетаясь между собой, такие вещи как брак, дети, семейная жизнь, место в обществе, прочие штуки. А в той, первой, где жил Колберт, этого всего не было. И, вполне вероятно, не было никогда. Не смотря на то, что Колберт с самого детства считал нужным сплетение из этих двух нитей косы — которая, впрочем, в этом случае невозможна и без всяких деталей и моральных терзаний. Колберт отложил внезапные догадки на попозже и сфокусировался на происходящем. Итак, двум холостякам лучше держаться вместе. Он всмотрелся Уиллу в его слегка поплывшие и явственно самоуверенные глаза. Ну не будет же он ему сейчас все свои мысли насчёт «я — не холостяк, брак меня никогда не касался», в самом деле. И к тому же… Скажем так: он мог бы переспать с Уиллом. Даже можно больше одного раза. Без проблем. Мог бы — если бы кое-что не удерживало его. Теперь, когда появилась ниточка надежды; теперь, когда в голову снова лезла картина разваливающейся руины, когда Колберт оборачивался и не видел за своей спиной ничего, кроме густой пустоты, покрытой туманом; теперь Уилл с его костюмами и рубашками успешного спортивного мужчины никак не лез в нынешнюю, бесспорно странную жизнь Колберта. — Слушай, — произнёс он наконец, осторожно отобрав собственную руку у Уилла, — я в некотором смысле польщён, но у нас с тобой ничего не выйдет. Я уже занят. Уилл нахмурился. Естественно, прямого отказа он совсем не ожидал. Колберт почувствовал, как начинает потеть шея. — Занят? Ты говорил, что давно не вступал ни с кем в отношения. Колберт кивнул. — Это так. Я не состою в отношениях сейчас, но я… — он почесал за ухом, всеми силами стараясь не отводить взгляда, — влюблён в кое-кого и, вполне вероятно, у нас с ним есть шансы. Я надеюсь. — Надеешься? — переспросил Уилл, вскинув брови. — Дружище, в таком деле надежда — крупица! Зачем цепляться за неё? Гораздо продуктивней будет, если бы с тобой… Колберт проследил за тем, как рука Уилла вновь потянулась к его запястью. Утолщённые в середине пальцы обхватили его, сжали, потянули на себя через весь стол. Подняв взгляд, Колберт несколько секунд очень внимательно смотрел Уиллу в глаза — и, не найдя там ничего, кроме всепоглощающей уверенности, гордости, желания овладеть, желания иметь всё, что нравится, негромко вздохнул себе под нос. Был ли я когда-то таким же, подумал он, отнимая руку и допивая оставшееся на дне стакана пива в несколько глотков. Может, и был. Когда-то. В самом начале карьеры врача. Забавно, мы с Уиллом — почти одного возраста, однако он продолжит быть таким же, как и сейчас, за исключением того, что однажды успешно женится на какой-нибудь красавице, а я в свои тридцать путаюсь, выныриваю из этой паутины, снова оказываюсь внутри, проделываю в ней дырку и тону, оказавшись в воде. Наверное, с пивом всё-таки немного переборщил, заключил он, доставая из кармана куртки кошелёк и кладя деньги на стол под недоуменным взглядом Уилла. — Сходи как-нибудь в клубы «Флай», «Мост» и «Вишня» — тебе понравится, гарантирую, — посоветовал он, медленно поднимаясь из-за стола. — Я, может, и цепляюсь за крупицу, но меня всё устраивает. Так что нет: я отказываюсь держаться вместе холостяками. — Уилл открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Колберт кивнул. — Увидимся. И ушёл, не дожидаясь, пока Уилл скажет «пока» или «до встречи» — как бы он не ответил, Колберту было бы без разницы. До дома он возвращался пешком, обдумывая накопившееся за вечер. Сильный ледяной ветер ударял в спину, зарывался в капюшон, нырял за шиворот и заплетался под ногами на протяжении всей невероятно длинной дороги, но теплота и своеобразный уют захламленной квартиры смыли это, как буйный поток воды — прилипшую к обратной стороне кувшиного листа пиявку. Разувшись и скинув с плеч куртку, он сделал себе кофе и выпил его за несколько минут в полной тишине квартиры. Хьюго спрыгнул с подоконника, потёрся о его ногу. Колберт наклонился, погладил пушистое животное по голове, затем положил ему еды и бросил взгляд на часы. Одиннадцать часов вечера. Лаксе нет — следовательно, ездит сейчас по району. Погода наконец-то неплохая. Впрочем, судя по ветру, ночью однозначно будет что-то. Когда чашка опустела, а кот насытился и спрятался где-то, Колберт почесал одну ногу о другую, вздохнул, растёр, старательно надавив, виски, и подорвался с места. Схватил куртку, одел ботинки, проверил, на месте ли сигареты, и спустился на лифте в самый низ. Вышел на улицу, встал у стены, прислонившись к ней спиной. Закурил, пожевав перед этим кончик фильтра — так, просто, без причины. На улице было холодно, он закутался сильнее в свою куртку, затянулся и посмотрел в небо. Три месяца назад примерно в это же время он сидел в своей спальне, а за раскрытым окном то и дело проносился навороченный современный мотоцикл со своим оглушающим мотором. И каждый раз он отвлекался на него, думал — а что если я спущусь и спрошу, зачем он в это время ездит? Что если попрошу показать модель мотоцикла? Попрошу прокатить меня? Конечно, такого бы он никогда не сделал даже сейчас. Но это уже было неважно. Как странно всё получилось, хмыкнул Колберт себе под начавшись мёрзнуть нос. Стою тут, как последний идиот, жду пацана, живущего у меня в гостиной, который ездит нам том самом навороченном мотоцикле. Очень странно. Полчаса спустя послышался отдалённый звук знакомого мотора. Разумеется, Колберт догадывался, что это мог быть кто-то другой. Но это оказался Лаксе — выехав из-за угла, рассекая узкую улицу, он припарковал мотоцикл на первом свободном месте, стянул с головы шлем и побрёл в сторону дома Колберта. И только потом, подняв взгляд, заметил его фигуру. Удивленно вскинул брови, нахмурился. Тот только помахал ему свободной рукой и Лаксе, нахмурившись сильнее, ускорил шаг. — Что ты здесь делаешь, на улице же пиздецки холодно, — ровным тоном возмутился он. Почти без вопросительной интонации. Колберту показалось, что голос его сквозил усталостью. Он равнодушно пожал плечами, докуривая. — Только с курсов, — соврал он. — Решил тебя тут подождать. Лаксе сделал вид, будто не услышал второе. Поинтересовался: — Что пекли? — Лимонные кексы. Тебе понравится. — В таком случае, нам бы уйти с этого ужасного холода? Колберт окинул его долгим взглядом, затягиваясь в последний раз. Светлые волосы, прямые черты лица, мягкая линия скул. Глаза — как два хрусталика в огромном часовом механизме. Тонкие запястья, скрытые под узкими рукавами черной кожанки. Слегка ссутуленная осанка. Интересно, увидев такого парня в толпе, обернулся бы? Выбросив сигарету, он наконец кивнул и направился в сторону входа. По дороге спросил: — Как покатался? — Хорошо. Проветрил голову. Проголодался. Ночью, кажется, гроза будет? Колберт согласно хмыкнул, обернувшись на Лаксе через плечо. Тот хмуро поглядел на него своими серыми взглядами и вопросительно улыбнулся краешками губ. Колберт был уверен, что кексы с лимоном придутся ему по душе.