The Thing about Dark Corners

Следующим утром выпал снег. Так всегда и получается — ожидаешь одного, а получаешь другое. Колберт вышел в магазин за продуктами и первым делом ступил ногой в небольшой белоснежный сугроб. Ночью, не смотря на то, что лёг он привычно поздно, белых хлопьев видно не было. Стоит полагать, снег выпал к раннему утру, за каких-то часа два-три, пока весь город спал. Таинственно тихо пришёл, таинственно тихо и уйдёт, хмыкнул Колберт, вытягивая из кармана куртки сигареты. Всё-таки, последний в этом году. То есть, ещё есть вероятность, что снег выпадет где-нибудь к середине марта, никуда нельзя упускать всех фактов и шансов на вероятности; но Колберт чувствовал, что этот — последний. До продуктового он добрался пешком, разглядывая снег и вдыхая свежесть утренних, пока ещё не наполнившихся людьми улиц. Благо, что продуктовые у них открывались рано. И работали — по крайней мере этот конкретный, крохотный, туда почти никто никогда не заходил, а работник там был один и, очевидно, заняться в свободное время ему было нечем, — по воскресеньям. Порядком закупившись и прихватив заодно неплохого вина, он вернулся обратно домой, распихал продукты по изрядно опустевшему за всю прошлую неделю холодильнику, бросил взгляд на свернувшегося у стены и с головой погруженного в одеяло Лаксе, после чего скрылся в своей спальне. Открыл ноутбук, закурил, размышляя, и решил поискать рецепты увлекательных блюд — их с Лаксе обоих вполне устраивал пищевой рацион, с этим всё было в порядке, никто не жаловался. Ему просто захотелось разнообразить немного. Изменить. Что забавно, ведь, как правило, изменения и разнообразия не были его стихией. Лаксе проснулся часа через три. Колберт понял это по тому, как хлопнула дверь в ванную и поспешил вернуться в кухню, чтобы сделать кофе. Покормил мяукнувшего Хьюго. — О, — выдал Лаксе, выйдя из ванной и заметив прислонившегося поясницей к столешнице Колберта. На нём были чёрные джинсы и синий свитер — тот самый, подаренный, который безупречно сидел на худом теле Лаксе и, скорее всего, отлично согревал в такую погоду. — Доброе утро. — Доброе, — приветственно кивнул Колберт, указывая подбородком на кофе. — Присаживайся. Как спалось? Лаксе пожал плечами, усевшись за стол и подмяв обе ноги под себя. — Неплохо. Крепко. Думал, будет гроза, но, кажется, выпал снег? — Он самый. Я выходил сегодня утром — очень удивился. Наверное, последний в этом году. Лаксе несколько секунд молчаливо что-то обдумывал, потом согласился: — Похоже на то. Они с минуту молчали. Колберту, как ни странно, с каждым разом всё больше и больше нравилось просто находиться в одном помещении, утром, слушая, как кипит кофе и сопит кот; при этом ничего не говоря. Или говоря мало. Перебрасываясь короткими словами и мелкими разговорами, точно сосульки с карниза срывая. Всё-таки поразительно, как сильно можно измениться за каких-то три месяца в компании необычного, выделяющегося из всего подростка. — В Норвегии зима длится немного дольше, — вдруг заговорил Лаксе. Колберт поднял на него взгляд и с удивлением — и, может быть, слегка дрогнувшем сердцем, — заметил, что тот пристально на него смотрит. — Почти до самого конца марта то и дело идёт снег, земля очень медленно оживает. Даже в апреле бывает невероятно холодно — и тем не менее, весна там красивая. Неописуемо красивая. Особенно там, где я родился. — Она не похожа на английскую? — уточнил Колберт. Лаксе покачал головой. — Вообще ни капли. Здесь, конечно, симпатично. И теплее. И, очевидно, меньше снега, зато дожди. А весна тут… Ну, — он задумчиво почесал правую скулу, — помимо того, что растения начинают цвести и в небе выглядывает солнце особо ничего не меняется. Те же серые улицы, та же общая тоскливость, что ли. — Тебе кажется, что здесь — тоскливо? — переспросил Колберт. — Не то чтобы прям тоскливо, но ведь ты был в Италии и… Германии, да? — Лаксе, до этого рассматривающий комод позади Колберта, перевёл взгляд на него и тот кивнул. — Ну и как бы в сравнении с ними ты описал Англию? Или не всю Англию, а конкретно этот городок? Колберт нахмурился, почесал отросшую щетину. Как бы описал?.. — Ну… Здесь пасмурно. Много туманов, дождей и почти всегда облачно, — наконец сообщил он. Лаксе поглядел на него пару секунд, затем кивнул. Кофе вскипел и Колберт занялся тем, чтобы разлить чёрную крепкую жидкость по фарфоровым чашкам. — Пасмурно — это в точку, — согласился Лаксе, когда Колберт поставил перед ним его чашку. — Спасибо. — Он сделал глоток. — Собственно, другого и не скажешь. Облачно, дождливо… А когда солнце — невероятно жарко. Достаточно приятное место, надо сказать, но слишком серое и облачное. В Норвегии даже если и есть облака, выглядит это по-другому. — По-другому? Лаксе медленно кивнул, подбирая слова. — Небо всё равно кажется бескрайним и великим, в отличие от того, что происходит здесь, — пояснил он. — Когда ухудшается погода, кажется, будто небо сужается в зависимости от количества облаков и туч. А в Норвегии такого нет. Так всегда простор и свобода; хотя, вполне вероятно, такое ощущение создают горы. Колберт посмотрел в потолок, отхлебнув кофе, и зачем-то совершенно случайно вспомнил своё детство. Ничего примечательного там не было, поводов вспоминать сейчас, собственно, тоже не имелось. — Я бывал в горах, — признался Колберт. — Занимался скалолазанием. Глаза Лаксе на секунду заинтересованно расширились. Колберт хмыкнул про себя — да уж, чего-чего, а он вряд ли ожидал услышать подобное от него. За последние месяцы, не взирая на то, что Колберт постоянно что-то рассказывал, тема скалолазания ни разу не высвечивалась. — Скалолазанием? Где, в Италии? — И там тоже, — кивнул Колберт. — Везде, куда ездил отдыхать. Лаксе смерил его недоверчивым взглядом и сделал ещё глоток. — Вот уж никогда бы не подумал, — честно сказал он. — Почему тебе нравится скалолазание? Разве это не страшно? Колберт пожал плечами. Случайно озвучил вслух свои мысли: — Я достаточно давно этим не занимался… — И, поймав на себе изучающий взгляд, прокашлялся. — Мне нравится сам процесс. Когда цепляешься за выступы в скале и ползёшь к самому верху, зная, что смотреть вниз не рекомендуется. Конечно, это страшно. Но и увлекательно. К тому же у меня нету боязни высоты, так что всё в порядке. Лаксе несколько долгих секунд смотрел на него. И наконец вынес вердикт: — Занятный вид спорта ты себе выбрал. Колберт кивнул, усмехаясь, и в несколько глотков опустошил кружку почти на половину. А потом, пока Лаксе справлялся со своим кофе, принялся рассказывать о том, как впервые, после многочисленных лет подготовки, забрался на скалу.

***

Колберт понятия не имел, чем себя занять. Во всём теле чувствовалась странная опустошенность: с одной стороны он мог заняться чем угодно, теми же делами, что и обычно, в то время как с другой стороны мозг посылал ленивые сигналы о том, что делать что-либо из всего возможного он отказывается. Но лежать весь день в кровати, курить и разглядывать потолок — тоже не выход. Потому к двум часам дня он набрал побольше силы воли, целеустремлённо вышел в гостиную и встал напротив ничего не подозревающего Лаксе, мирно читающего книгу. Тот целых десять секунд делал вид, будто его не замечает, а потом всё же сдался, опустил книгу на колени и вскинул вопросительный взгляд. — Что? Колберту стоило гигантских усилий, чтобы не растерять всю собранную в кулак волю. — Я хотел спросить, — начал он, но запнулся. Выдохнул, продолжил. Может, Уилл и говорил, что надежда — всего лишь крупица, за которую не выгодно цепляться, однако Колберт собирался заниматься именно этим. — В общем, ты не мог бы, при случае, посоветовать мне какую-нибудь музыку? — Музыку? — переспросил Лаксе, озадачено нахмурившись. — Ну, помнишь, мы обсуждали какое-то время назад… Ты сказал, что знакомится с музыкой никогда не поздно. Пару секунд Лаксе обрабатывал полученный запрос, потом резко кивнул. — О, точно, — сказал он, видимо, вспомнив подобный разговор. — Ты ещё сказал, что никогда особо её не слушал… Ты хочешь, чтобы я посоветовал тебе какую-нибудь музыку? — Колберт кивнул, пытаясь вычитать на лице Лаксе хоть одну понятную ему эмоцию. Разумеется, попытка провалилась. — Какую-то определённую? — Нет, ничего такого, — покачал головой Колберт. — Что угодно. Что-нибудь, что тебе самому нравится, например. Лаксе долго раздумывал. Колберт наблюдал за мыслительным процессом со стороны, почти не двигаясь, — Лаксе будто бы банально взял и выпал из реальности, сосредоточившись на том, как ему реагировать и что, собственно, от него хотят. Смотря в пустоту, хмурился, задумчиво перебирая какие-то мысли в своей голове. Так, в тишине, прошло несколько минут, пока он наконец не вернулся и не поднял на Колберта слегка неуверенный взгляд. — Я составлю плейлист, — сообщил он абсолютно ровным тоном. — Это недолго. Колберт активно закивал: — Это не срочно, можешь не… В общем, — он прекратил кивать и убрал руки за спину, — только когда у тебя будет свободное время. И спасибо. Большое. Лаксе прошёлся по нему внимательным взглядом и медленно кивнул. Колберт скрылся в дверях спальни, ещё раз коротко поблагодарив напоследок. Как начать сближение в более конкретном плане по-другому Колберт не знал. Это — единственное, пришедшее ему в голову. Возможно, Лаксе всё ещё отказывался делиться всем, что считал личным — рассказы о семье входили в самую первую очередь, — и, возможно, особо сильно не изменился с того дня, как они познакомились. Да впрочем зачем бы ему меняться? Колберт вовсе этого не хотел. Ему лишь нужно было, чтобы Лаксе пустил его в свой мир — хотя бы немного. Он бы посмотрел из своего угла, никак не мешая. Со времён случая с какао Лаксе теперь помогал ему в каких-то крошечных мелочах, словно вспомнил, что, вообще-то, живёт тут бесплатно, является человеком и знаком с такими понятия как благодарность и вежливость. Иногда к этому примешивалось что-то другое, причину появления чего Колберт не знал и понимать не спешил: иногда Лаксе спрашивал, самостоятельно интересовался о чём-то, иногда явственно шёл на небольшой контакт и в целом в разговорах и действиях был более открытым. Так это и продолжалось до сих пор. В какой-то момент это стало настолько привычным, что если Лаксе не желал ему с утра удачи на работе, Колберт заранее считал день испорченным. В общем, когда он основательно заключил для себя вероятность на какую-никакую надежду, ему нужно было как-то вытолкать Лаксе из его панциря. Ну, по крайней мере так, чтобы образовалась более понятная связь… Проблема была в том, что Колберт, поскольку особо этим не блистал, понятия не имел, что ему теперь делать, что происходит между ним и Лаксе, что может и могло бы происходит и как, собственно, к этому прийти. Короче говоря, как путаница была — так она и осталась. Не сдвинулась ни на сантиметр. Вероятно, на долю миллиметра, не больше. Но сближение через общие интересы определённо не могло быть плохой идеей, в этом Колберт был уверен на все сто тридцать процентов. Ну или на сто двадцать — всё-таки, как ни крути, с какой стороны не рассматривай, а Лаксе был слишком необычным, чтобы полагаться на общепринятые рамки и базовые правила человеческой коммуникации. Однако на одной уверенности в своих поступках и одновременно столкнувшимися с нею стыдом и чем-то такого рода — к великому его сожалению, от время от времени проступающей палитры эмоций неловкого подростка деваться ему было некуда, — долго в комнате не просидишь. Колберт уселся возле окна, закурил и подхватил первую лежащую рядом книгу, даже не взглянув на обложку. Раскрыл там, откуда торчала скромная закладка, перекинул одну ногу через другую и постарался вчитаться в буквы. Ожидаемо, ничего не вышло. И вовсе не только потому, что пробегаясь по буквам он автоматически подумал о том, какие книги нравятся Лаксе. И не потому, что не менее автоматически вспомнил один из их недолгих дискуссий за ужином, когда он утверждал, что не понимает сути романов о приключениях, где экшена в разы больше сюжета, а Лаксе отбрасывался своими аргументами против этого утверждения. Сидя за книгой, он просто не мог сконцентрироваться. Странное чувство. Даже не всего-навсего странное. Нет, странно это когда тебе день за днём снятся то кошмары, после которых начинаешь задавать вопросы о собственном психическом здоровье своему же подсознанию, то неясные размытые силуэты и яркие, пронзающие мозг вспышки света. В потери концентрации на ровном месте было нечто иное. Колберт поразмыслил. Анализ, особенно анализ самого себя, никогда не входил в список того, с чем он справлялся по принципу «да легче лёгкого». Анализировать себя вообще могут не многие люди. Тем не менее, кое-как окончательная мысль сформировалась в его голове и он даже тихонько проговорил её вслух, не вынув сигареты изо рта, закрепляя в себе покрепче: его тянуло к Лаксе, к его компании, к совместному нахождению в одной комнате. Он вздохнул. Сгорбились плечи, потяжелели руки, голова склонилась к столу, ткнулась лбом в край книги, волосы закрыли глаза. Ну, молодец, сказал он себе обречённо. Просто умничка. Тридцать лет. Что же пошло в моей жизни не так, что я сейчас вот так сижу за столом, сутулясь и думая о том, как бы мне так под видом какого-нибудь серьёзного дела оказаться в гостиной? …В конечном итоге он расправился, завязал волосы в неуклюжий пучок на затылке, потушил сигарету и вышел из комнаты. Без единого плана в голове. Просто взял и вышел, на автоматике прихватив телефон, сигареты и ноутбук. Положил их на стол, принялся делать кофе и негромко постукивать пальцами по столешнице. Лаксе решительно не обращал на него никакого внимания — хотя, кажется, когда Колберт только вошёл, едва заметно изогнул одну бровь. Заварив себе кофе, Колберт уселся за стол и раскрыл ноутбук, делая вид, будто чем-то глубоко занят. Примерно так они просидели минут тридцать семь — после чего Колберт не выдержал, встал, устроился возле окна и, приоткрыв его сверху, чтобы в помещение проникло больше воздуха, занялся тщательным разглаживанием кота. Даже расчёску откуда-то притащил. Лаксе осторожно поднял взгляд и наблюдал за сомнительной картиной несколько минут, не зная, как на это реагировать — и стоит ли вообще. Когда спустя какое-то время Хьюго, удовлетворённый, но не желающий слишком долгого внимания к своей роскошной и бесспорно божественной персоне, спрыгнул с балкона, исчезая в районе прихожей, Колберт с такой тоской опустил руки, что Лаксе мысленно закатил глаза и вздохнул. Затем выключил и отложил электронную книгу, взял телефон, поднялся с матраса под растерянно-изумлённый взгляд Колберта, и разместился за столом как ни в чем ни бывало. Колберт помедлил пару секунд, после чего убрал кошачью расчёску, счистив с неё комочки мягкой шерсти, и вернулся на своё место за вошедшим в спящий режим ноутбуком. Лаксе молча, позволяя Колберту на него весьма откровенно пялиться, копался в телефоне почти десять минут. Может, одиннадцать, может даже семнадцать. Колберт особо не следил. В конце-концов Лаксе положил телефон на стол, завязал ноги в позу по-турецки, провёл рукой по волосам и посмотрел на Колберта. Спокойно, расслабленно. — Я составил небольшой плейлист, — сказал он. Колберт, было запаниковавший, что его застали за пристальным разглядыванием, начал краснеть; потом осознал, что сказал Лаксе, и продолжил краснеть едва ли не в два раза быстрее (хотя, казалось бы, как у него вообще получается краснеть?). Однаком, судя по тому, как не изменилось от слова «совсем» выражение лица Лаксе, снаружи это было не слишком заметно. Или… — О, — кивнул Колберт, подрезая свои мысли, чтобы те не пустили корни. — Спасибо. Правда. Очень мило с твоей стороны. Я могу перекинуть их на свой компьютер и… — Могу просто включить их на своём телефоне, — предложил Лаксе. — Если что понравится — скажу название. — О, да, отличная мысль. Так и сделаем, если ты не против. Лаксе вскинул брови. — Конечно, я не против, раз сам предложил. — Ну, мало ли, — пожал плечами Колберт. Лаксе смотрел на него своим типично внимательно-холодным взглядом секунд семь, потом покачал головой и включил плейлист. Первая песня — плавная, мягкая, воздушная. Симпатичная мелодия. Такая, какую трудно разобрать, не смотря на то, что помимо неё в песне нету ничего особенного. Колберт, несомненно, не эксперт и судить не может; впрочем, песня ему в целом понравилась. Но… Как бы это сказать: песня, по крайней мере первая — хотя Колберт не сомневался в том, что вкус в музыке у Лаксе прекрасный, — конечно, замечательная, но вот сколько их там? Десять? Двадцать? Тридцать? По времени — полчаса, час, больше? Как они планируют просидеть весь плейлист вот так, в этой странной вербальной тишине, за столом в гостиной, посреди бела дня, просто слушая музыку вдвоём? Колберт заставил себя не думать об этом и сконцентрироваться на музыке. Минуты две спустя началась новая песня — и тогда Колберт понял, что весь плейлист состоит из самых разных жанров. То есть, Лаксе решил показать ему не исключительно то, что сам слушает, а то, что считает неплохим из всех жанров, чтобы Колберт мог вслушаться в каждый и выбрать себе что-то по своему предпочтению. Колберт не знал почему, но ему захотелось улыбнуться. Так они просидели около пяти минут. Потом Лаксе начал медленно, толком незаметно качаться из стороны в сторону в такт музыке, а иногда останавливался и стучал пальцами по краю стола. Колберт всё ещё чувствовал себя странно и не знал, как долго они будут продолжать так сидеть, пока им обоим не станет неловко. Почему Лаксе предложил послушать музыку таким образом, когда мог просто переслать её Колберту и тот послушал бы в наушниках наедине самим с собой? Хотя, насколько он мог судить, Лаксе не выглядел так, словно испытывал самую малейшую каплю дискомфорта. Сидел, вслушиваясь в музыку, погрузившись в неё с головой, смотрел в какую-то точку, на лице — невозмутимая умиротворённость. Как будто ничего сверхъестественного не происходило. Колберт бесшумно выдохнул, посмотрел на часы, на спящего кота, на облачное небо за окном. Изменил позу, переложил одну ногу на другую, сложил руки на столе и принялся рассматривать окно. Когда одна из песен показалась ему знакомой, он порылся в памяти в поисках того, откуда знаком с нею, после чего уточнил: — Это «Queen»? Лаксе кивнул. Прошло ещё какое-то время, Колберт внимательно вслушивался в слова песни. Следующая показалась ему не менее знакомой, но название никак не приходило в голову. — Это тоже что-то знакомое, — сказал он, прекратив пытаться строить догадки. Лаксе поднял взгляд и посмотрел на него. — «Spending my time», — сообщил он. — Группа «Roxette». — Красивая. Лаксе безучастно кивнул. Спустя ещё какое-то время: — О, эту я тоже где-то слышал. — «Rocket man» Элтона Джона, — подсказал Лаксе. Примерно так всё и продолжалось следующие двадцать минут. Время от времени Колберт узнавал что-то — самую классику, можно сказать, — а затем снова слушал. В какой-то момент настолько отвлёкся, что присутствие Лаксе вплелось в общий фон квартиры и неловкость исчезла. Попроси его кто-нибудь объяснить — не смог бы однозначно. Колберт осторожно прикрыл глаза. — Эти шесть последних, — сказал он ещё время спустя, поднимаясь из-за стола и делая кофе, — довольно грустные. Лаксе выгнул бровь: — Они не грустные, просто то, как построена мелодия и последовательность аккордов вызывает такую реакцию. — Но смысл в них тоже не слишком весёлый, — заметил Колберт. Лаксе кивнул. И секунду спустя насмешливо усмехнулся. — Вгоняет тебя в меланхолическую тоску? Выключить? — Нет, мне нравится, — дёрнул головой Колберт. — И эти последние — тоже. Такую музыку ты обычно слушаешь? — В том числе, — кивнул Лаксе. Колберт задумчиво проследил за тем, как вскипел кофе. Разлил его по чашкам, одну поставил перед Лаксе, другую взял в руки, прислонившись поясницей к столешнице. — Спасибо. Колберт кивнул. — В том числе — значит, это не совсем то, что ты слушаешь? — уточнил он. Лаксе перевёл плечом, делая глоток. — А ты… Нет, ладно. — Он опустил плечи и тоже отпил кофе. Крепкий, чёрный. Лаксе многозначительно вскинул бровь и поставил чашку на стол. У Колберта, может, мимика была и не шибко богата — если он был в трезвом состоянии, как сейчас, — но всё же каким-то образом ему феноменально удавалось выдавать себя с головой. В некоторых случаях. Как сейчас. — Я могу поставить тебе то, что сам слушаю, если так хочешь, — произнёс он. — Никаких проблем. Колберт почувствовал, как собственное сердце ухнуло куда-то в пятки, подпрыгнуло и вздрогнуло. Непроизвольно подумал о том, что дверь в мир Лаксе совсем немного приоткрылась. Приятное ощущение. Странное, не слишком ясное; но приятное. Как когда после тяжёлого дня на холодной погоде приходишь домой, с дрожащими от холода пальцами, весь промокший-продрогший, делаешь себе ягодный чай или кофе, пьёшь его в одиночестве и смотришь в окно. И горячая жидкость напитка расплывается по стенкам желудка, заполняя всё изнутри, окутывая внутренним теплом. — Было бы… — он прочистил горло, возвращаясь к реальности, — было бы очень мило с твоей стороны. Я бы хотел послушать. Лаксе смерил его долгим, пронизывающим взглядом, коротко кивнул и продолжил слушать музыку. — Осталось ещё четыре песни, — предупредил он, прежде чем умолкнуть. Всё время, пока шли эти песни, Колберт смотрел в свою чашку кофе, думая о том, как неплохо в конечном итоге всё обернулось. А Лаксе сидел и удивлялся, уставившись в тёмный экран телефона, медленно прокручивая чашку в руке. Никаких проблем, сказал он только что; и это было правдой. В том, чтобы показать Колберту нечто незнакомое ему, было что-то завлекательное. Знакомить его с чем-то новым, неизведанным и порядком странным было, Лаксе не мог этого не признать, достаточно классно. Возможно, та музыка, которая нравится конкретно ему, Колберту и не понравится — но это неважно. Не в этом всё дело. Как бы это сказать: дело не в этом, у всех свои интересы, да, но всё в том, что когда мысль «покажу-ка я ему свой личный плейлист» мелькнула в голове, Лаксе её не отбросил, не запер на тысячу триста замков; более того — он её вслух произнёс. И даже добавил, что никаких проблем нету. Это не только удивляло, это ещё и серьёзно настораживало. С тем, что делать иногда самому кофе, помогать с ужином, покупками, желать удачи и самостоятельно начинать разговоры ему нравилось, Лаксе уже успел смирится. По крайней мере, на процентов семьдесят восемь — а это для него большая цифра. И, несомненно, это он сказал Колберту, что знакомится с музыкой никогда не поздно. Но музыка ещё с раннего детства была самой личной частью Лаксе. Или, вернее, она была тем, что он хранил глубоко внутри, иногда доставая наружу, чтобы насладиться, никому постороннему не показывая. За три месяца Колберт, быть может, и отошёл немного от статуса постороннего — однако не настолько, чтобы, ну, например, рассказывать ему о своих проблемах с семьёй, ежедневных мыслях, желаний и взглядов на какие-то очень определённые вещи. Всё равно что подойти к абсолютно незнакомому человеку на улице, оттащить его в какое-нибудь скрытое место и раздеться догола. Лаксе сделал глоток. Вероятно, так было раньше? Судя по всему, за последнее время все довольно-таки сильно изменилось, это, как факт, сложно отрицать, верно? Это ладно. Но каким образом Лаксе вообще мог захотеть самостоятельно показать ему самую личную часть себя?.. Он задумчиво потёр лоб. Стоит полагать, ещё немного — и он предложит ему послушать своё пение? Обойдёмся мы лучше без этого, фыркнул про себя Лаксе. Ещё чего не хватало, вот честно. Посмотрел на Колберта. Что, интересно, приходит ему на ум, слушая старую-добрую классику истории музыки? Если включить ему нечто абсолютно иное, как изменится поток его мыслей? Лаксе поймал себя на странном желании узнать об этом. Он и до этого большую часть времени не слишком понимал, что у Колберта в голове, но одно дело не понимать, а другое — хотеть понять. Мелодия остановилась. Лаксе глянул в телефон: последняя. Колберт, разглядывающий свою чашку, поднял взгляд и выжидающе уставился ему прямо в глаза. — Сейчас поставлю свой, — на всякий случай предупредил Лаксе, несколько смутившись под пристальным взглядом Колберта, настолько переполненным заинтересованностью, что становилось даже страшно. Чем он заинтересован? Музыкой? Самим Лаксе? И как заинтересован? Лаксе отпихнул эти мысли куда подальше, включил свой плейлист и положил телефон обратно на стол. Его коллекция песен — смесь рока, построка, альтернативы, классики, электронной, местами старые норвежские песни, которые ему показывала бабушка, местами нечто, больше похожее на песнь китов, чем звучание инструментов в человеческих руках, а местами наборы непонятно чего. Колберт внимательно слушал — это было видно по лицу. Он будто впитывал в себя каждый звук мелодий, каждую строку; даже если сам посыл-смысл-текст ему не нравился. Потом, спустя почти семь минут вслушивания, допил кофе, поставил чашку на стол и изрёк: — Мне нравится. …И что-то внутри Лаксе, что-то, о чём он и сам не подозревал, что было внушительно напряженным секунду назад, с каким-то подозрительным облегчением расслабилось.

***

Колберт заснул только к утру, будучи психологически не в силах прекратить думать о прошедшем дне. А потому и проснулся поздно, чуть не опоздав на работу. Всё воскресенье, почти до полуночи, они так и проторчали в кухне. Спустя полчаса после того, как Лаксе включил свой личный плейлист, Колберт предложил вина. Лаксе вскинул на него настороженный взгляд и спросил, точно ли ему нравится, ведь, в конце-концов, ему не обязательно так говорить и в любой момент можно взять и включить что-нибудь другое. Однако Колберту в самом деле нравилась эта музыка. — Я слушаю её с удовольствием, — сообщил он Лаксе, доставая купленное утром вино. Глаза того расширились, потом недоверчиво сузились. Музыку он, тем не менее, не выключил. Очень долго они просто сидели, слушая, иногда обсуждая ту или иную песню, запивая музыку вином. Потом Колберт соорудил незамысловатый ужин, а после него они, как ни странно, продолжили заниматься тем же. Когда настал черёд почти десяти песен сплошь на норвежском, Колберт попросил Лаксе перевести их и тот, объясняя, о чём в них поется, забавно хмурился и тёр кончик носа. Возможно, несколько смущался. Чем бы ни была эта новая замеченная на его лице эмоция, Колберту илось за этим наблюдать. Было задано куча вопросов — Колбертом — и выдана куча объяснений, аргументов, коротких представлений певцов — Лаксе. Когда стрелка на часах коснулась отметки «12:00», Колберту стало неловко за то, что он практически вынудил Лаксе провести всё воскресенье в чисто его компании; отвлёк от книг, заставил сидеть напротив себя и погружать в музыку, точно в чан с водой. Окей, технически, Лаксе сам подсел. И сам предложил. Но Колберт, до этого чувствующий себя на самом правильном для себя месте, вдруг выпал из него и весь растерялся. От Лаксе это, естественно, не укрылось: он в привычной себе манере покачал головой, допил вино, коротко усмехнулся и сказал, что теперь-то Колберт определённо знаком хотя бы с частью музыки. Примерно так вечер и закончился — на приятной ноте. Сейчас же от этого ощущения не было и следа. Вина они вовсе не перебрали — вышло в самый раз, не больше, не меньше, как определили бы шведы: «lagom», — и голова не болела, всё было в порядке. За исключением разве что того, что стоило Колберту разомкнуть глаза, как всё его тело налилось свинцом. Вакуум в комнате будто бы потяжелел с рассветом. Целый час он не мог сдвинуться, пытаясь понять, что вообще происходит. Подавленность — очень большая, тяжёлая, угрюмая и тёмно-серая подавленность, заключил он, выбегая из дома. Прибыв на работу, первым, он чём он подумал, было: «чёрт, я не выпил утреннего кофе и Лаксе не пожелал мне удачи, день будет отвратительным». …Тем не менее, нельзя сказать, что именно так и вышло.