The Thing about Dark Corners

Колберт подал заявление об увольнении. В день, когда на улице лежал оставшийся со вчерашнего снег, рассвет принёс с собой немыслимую подавленность и состояние транса, традиционно утренний кофе не был сделан, а Лаксе не пожелал ему удачи, поскольку крепко спал; и потому что Колберт слишком быстро выбежал, даже привычно не посуетившись в гостиной. В этот день он подал заявление. Ничего неестественного на работе не происходило. Луиза, когда он влетел в главный коридор, разговаривала по телефону и приветственно ему кивнула. А полчаса спустя зашла к нему в кабинет, чтобы полюбопытствовать, как он провёл выходные и по какой такой причине цвет лица его столь бледен. Фрэнка и Роуз он встретил по дороге в операционную. Молодая пациентка осталась довольна. Мужчина в возрасте сорока пяти лет — тоже. Ни одно действие этого дня не отличалось от прошлых. Хотя, по сути, как иначе должен выглядеть день, когда человек решает спонтанно взять и уволиться с работы, к которой стремился по меньшей мере большую часть жизни? Спонтанно — потому что он и не думал об этом, пока не вышел покурить. В голове с самого утра стояла необъяснимая пустота-тишина. Звуки вокруг казались приглушенными, словно Колберта укрывало толстое стекло. Закончив с ещё одной пациенткой и перенаправив некоторые документы в кабинет Джеймса, он глянул на часы и с облегчением отметил, что до следующей операции, где ему полагалась роль ассистента, оставалось ещё полчаса. Потому, прихватив сигареты и куртку, спустился вниз, вышел наружу и вдохнул полной грудью свежесть холодного мартовского утра. Пожалуй, во всём был виноват снег. Колберт смотрел на него в упор, пока курил. Долго, пристально. И думал: этот снег должны были убрать вчера, так почему же он здесь и почему его так много? Неужто за ночь выпал? Пощупав его, он сам себе покачал головой. Нет, за ночь, с такой-то структурой, точно не выпал. Так как же так вышло? Ему не место здесь. Вчера был его черёд, сегодня должно выглянуть солнышко. Самое время весне вступать в игру… И прочее в этом духе. Бессвязные мысли о снеге. На третьей сигарете его «осенило» — ведь он, в каком-то смысле, тоже, как этот снег, уже давно не на своём месте. Он считал, что все предположения и мысли насчёт «эта работа мне не нравится» и «кажется, что-то изменилось» — нечто проходящее, нечто, что бывает у каждого в жизни. Как минимум один раз. Но стоя снаружи больницы с сигаретой во рту, разглядывая снег и грея свободную руку в кармане шуршащей на поворотах куртки, он очень отчетливо вдруг осознал, что всё, точка, — нужно просто прекратить это. Неважно, проходящее или нет. Неважно, будет ли сожалеть. Просто надо взять и прекратить. Мозг тут вообще участия не принял — принял бы, и Колберт опять свернул в сторону того, что стабильность-постоянство необыкновенно много чего стоят, — главное решение поступило откуда-то изнутри. «Так, похоже, бывает?», подумал Колберт, ошарашенный собственной решимостью. Впрочем, дам-ка я себе ещё времени, уверен, к концу дня передумаю, всё же, достаточно хорошо себя знаю. Ни с того ни с сего отважится на такой риск? Да такое постоянно бывает. Главное, что, в конечном итоге, я на это не решусь, я определённо передумаю, нет смысла забивать себе этим голову… Не передумал. Когда часы подсказали, что настало время идти домой, поглядел на раскинутый за окном городской пейзаж, немного поразмыслил и набрал Лаксе. Тот взял трубку после нескольких гудков. Как правило, по телефону они не разговаривали, но Колберт подумал: а почему бы собственно и нет? В трубке раздался настороженно напряженный голос Лаксе: — Алло? — Привет, — выдохнул Колберт. Забавно — стоило только ему услышать его голос, как напряженные после работы плечи опустились, виски перестали ныть. — Хотел спросить, чего бы ты хотел на ужин? Лаксе несколько минут непонимающе молчал. Колберт очень живо представил себе, как он хмурится, сидя на матрасе. Или, может, секунду назад он гладил кота? Сочинял песни? От чего, любопытно, Колберт его оторвал? После долгого молчания Лаксе наконец осторожно отозвался: — Мне нравится этот твой… лосось под каким-то кислым соусом. Колберт улыбнулся освещенным лампочкой стенам. — Отлично, — кивнул он самому себе, одновременно с этим вспоминая, есть ли у них всё для этого блюда. Вспомнив, кивнул себе ещё раз: нужно будет зайти за греческим йогуртом, кориандром и базиликом. — Тогда приготовлю его сегодня. Скоро буду. — Хорошо. До встречи, — сказал Лаксе всё тем же неуверенным тоном. Конечно, усмехнулся Колберт, заканчивая звонок, наверняка я его порядком напугал своей неожиданностью. Он выглянул в окно. ...Как всё потрясающе меняется со временем. Потом напечатал на компьютере заявление об уходе, распечатал и направился в кабинет к боссу. Несомненно, две положенные недели ему придётся отработать — не только потому, что так гласит закон. Просто всех лично своих пациентов нельзя так бросать. Нужно всё доделать, всех предупредить: сюда он больше никогда не вернётся. Кевин, мягко говоря, в восторге не был. Уставший после тяжёлого дня, в тёмном костюме — а значит, была трудная деловая встреча, — сдвинув брови в середину и сцепив руки в замок на столе, он пробежался взглядом по короткому тексту и посмотрел на Колберта серьёзным хмурым взглядом. Уточнил: — Что-то в семье случилось? Колберт с готовностью покачал головой. Почему-то ужасно хотелось снять халат и вышвырнуть его в окно. А ещё — обнять Лаксе. Хотя тот был бы против. — Нет. С семьёй всё в порядке, — сказал он. — И со мной — тоже. — Идёшь в другую больницу? Колберт покачал головой и на секунд восемь задумался, как бы вернее истолковать свою мысль. Ровным, прямым тоном проговорил: — Я отхожу от работы хирурга, босс. — Отходишь? — Колберт кивнул, рассматривая тыльную сторону своей правой ладони, как будто именно в этой руке заключалась какая-то глубокая сила, которая сейчас утекает сквозь пальцы. — Что сподвигнуло тебя на такое решение? Мне казалось, тебе нравилась эта работа. — Это верно, — согласился Колберт. — Работа в самом деле хорошая. Но насчет нравится я больше не уверен — вот и всё. Босс кивнул, принимая это, как факт. Правда, потом ещё целых полчаса вещал о том, что в жизни каждого человека бывает такое, когда ни в чём не уверен. Рассказал пару историй о себе и начале карьеры хирурга, заверил Колберта, что без него здесь будет тяжко, спросил, не хочет ли он прощальную вечеринку к своему уходу. — Боюсь, — усмехнулся Колберт, — это неизбежно. Выйдя на улицу, сев в машину и вырулив в сторону ближайшего супермаркета, он раздумывал о том, что через какие-то жалкие две недели станет полностью свободным. Интересно, каково это? Наверное, будет несколько страшно, ведь, в конце-концов, всю жизнь у него было к чему прицепится. А после того, как работа останется позади, опоры больше не будет. Он, может, и подал заявление, чётко всё расставил и решился, но это не означает, что через неделю — а то и меньше — ему собственные поступки не покажутся ужасно нелогичными и чересчур рискованными, он вернётся и заберёт заявление. Вероятность того, что подобное произойдет была устрашающе высокой. И, тем не менее, настроение у него было хорошее. Правильное решение он сделал или нет — разбираться будет потом. Желательно, с Лаксе. У этого пацана с мозгами всё просто отлично. Да и не только с ними. Купив всё нужное к блюду, он приехал домой, покормил кота и спросил у Лаксе, голоден ли он и поедет ли перед ужином кататься. — Там ветер, — задумчиво пожевав щёку изнутри, сказал тот. — Так что не знаю. — Когда ветрено неудобно кататься? — удивился Колберт, ставя продукты в холодильник и моя руки. Лаксе стоял позади, прислонившись плечом к косяку. В просторной серой майке и синих штанах с карманами, которые приобрёл на прошлой неделе. — Не то чтобы очень… — нерешительно протянул он. — А разве тебе нужно много времени на готовку? Колберт обернулся через плечо и сдержанно улыбнулся вопросительному лицу Лаксе. — Минут сорок как минимум, — сказал он, — так что можешь покататься, если хочешь. Не волнуйся, ничего не сгорит. С минуту Лаксе что-то взвешивал у себя в голове, потом уточнил: — А помощь тебе нужна не будет? Колберт развернулся, вытер руки о полотенце и, подбодренный сегодняшней решимостью, легко хлопнул в ладони. — Не беспокойся ты, пока будешь кататься, дом не разрушится! — заверил он язвительно. Лаксе, чуть вскинув брови, красноречиво фыркнул. — Так поедешь? Окинув его задумчиво изучающим взглядом, Лаксе кивнул и направился в прихожую. Колберт наблюдал за тем, как он одевает кожанку, поправляет волосы, обувается и берёт шлем, а затем, пожелав удачи, помахал ему и принялся за готовку. Когда лосось был поставлен в мультиварку и настала очередь соуса и риса, подумал-подумал — и забил в Ютубе названия самых запомнившихся ему песен из тех, что они вчера слушали. За ужином он рассказал Лаксе о том, что уходит с работы. Тот как-то особенно недоверчиво вскинул брови: — Серьёзно? — Серьёзней некуда, — качнув головой, отозвался Колберт с какой-то незнакомой ему гордостью. — В это так сложно поверить? — Лаксе многозначительно промолчал, дожёвывая рыбу. — Ну, не могу не признать — я и сам не думал, что до этого в самом деле дойдёт. — Он хмыкнул, делая глоток вина. Лаксе какое-то время упрямо сверлил в нём дырку. — Ты рад? — вдруг поинтересовался он негромко. Колберт вскинул изумленный взгляд. — В каком смысле «рад»? — Ну, ты уволился с работы, — медленно начал пояснять Лаксе. — Две недели — и эта часть твоей жизни останется позади. Душевные метания того стоили? Не думаешь, что будешь сожалеть? Колберт посмотрел Лаксе в глаза — в серую, усеянную белыми нитями паутину (сердце уже привычно пропустило удар), — и в задумчивости сунул в рот порцию риса. Лаксе смотрел необычайно серьёзно. Словно глядел в какую-то самую внутреннюю точку человека, если такая существует. Дожевав, Колберт сказал: — Может, поначалу и буду. Не знаю. Через две недели как раз пойму. — Он перевёл взгляд на матрас Лаксе под подоконником. — Но возвращаться туда я всё равно не собираюсь. К тому же, — усмехнулся, — у меня есть мои кондитерские курсы. Этим он успешно вызвал недолгую ответную усмешку у Лаксе — и остаток вечера они провели за обсуждением выбора профессии, курсов и общества хирургов. К десерту Колберт успел приготовить несложное шоколадное пирожное и потому, как только они доели, с готовностью его достал. Заедали они его под вино, после — какао. Смотря на то, как Лаксе задумчиво перекатывает на языке слова, формулируя свою мысль, Колберт ощутил никогда раньше не знакомое чувство правильности — словно именно здесь и сейчас он находиться в самом правильном месте и самой правильной компании на всём белом свете. Колберт не имел ничего против такого расклада.

***

Две недели прошли самым обыкновенным образом: тот самый случай, когда какое-то время ничего, не смотря на тысячи и тысячи опций, вариаций и возможностей, абсолютно и исключительно ничего не происходит. Как будто сама судьба — предположим, просто предположим, — говорит: сейчас не время чему-либо происходить. Я знаю когда и сейчас, скажу вам с полной откровенностью, оно ещё не настало. Со стороны это выглядит как незамысловатое ожидание; точь-в-точь когда ждёшь своей очереди в чём-нибудь. Впрочем, это — с одной стороны. С другой — не мирное выжидание, а затишье перед бурей. Вообще-то Колберт себя так вовсе не ощущал, но, стоит заметить, что интуиция и шестое чувство у него никогда особо не работали. А даже если бы и работали, вряд ли бы он предположил что-то плохое под понятием «буря». В конце-концов, что такого может произойти, чего перед этим целых две недели неосознанно ждёшь, затаившись? Посему для него это было ничем иным, как две недели, положенные после заявления об увольнении. Ничего более. …Можно посмотреть на это и с третьей стороны: разве не всегда что-то да происходит? Необязательно ведь этому быть чем-то большим, достойным звания «буря» или «нечто выделяющиеся». Какие-то мелочи — тоже часть структуры. Большая часть пациентов выглядела достаточно расстроенной для того, чтобы почувствовать укол совести. Хотя и не такой большой, чтобы передумать. Луиза заявила, что, даже не смотря на тот факт, что Колберт работал у них меньше десяти лет, он стал важным членом сообщества и нуждается в скромной прощальной вечеринке. Тому это показалось забавным — то, что конкретна Луиза питала к нему особенную симпатию, он принимал и не отрицал, зная, что всё равно не сбежит от её приветливости и дружелюбия, но «важный член общества»? Он? Ну, окей, он вежлив, учтив и не швыряет тухлые яйца в машины своих коллег, но насчёт важности в обществе этой клиники мог здорово поспорить. Хотя и не стал. То, что вечеринка обещала быть скромной и небольшой уже радовало. Всю первую неделю он доделывал заказы, принимал последних пациентов, всячески с ними прощался и выдавал последние советы. Всю вторую дописывал документы, размещал всё по папкам, чтобы тем, кому это потом достанется, было легко разобраться в его собственном порядке. А в пятницу была вечеринка. Крохотная, приличная, не такая шумная, как предполагал Колберт, в меру весёлая и в меру скучная. Луиза притащила ром и шампанское, испекла шоколадные печенья, произносили тост в его честь — короче говоря, типичная прощальная вечеринка «дружного» коллектива, частью которого Колберта стал совершенно не по своей воле. Пришёл он на неё один — а уходил, вернее, уезжал, обхватив Лаксе руками. Тот отказался идти на вечеринку: — Я бы пошёл, но это твоя, насколько я понял, да ещё и прощальная. Тебя ожидают там одного. К тому же мне там будет нечего делать. Потом он выразил желание провести вечер в компании города и мотоцикла — «отличная, на удивление, погода сегодня» — и Колберту осталось только согласится с этим. Небо было чистым, ни единого облачка, никакого ветра, дождь не намечается; а на вечеринке Лаксе, которому они в любом случае не слишком нравились, в самом деле делать было бы нечего. В самый разгар прощания и наставительных советов от босса Колберту тоже так показалось — что и ему самому тут делать нечего. По возвращению домой холодный после долгой поездки-прогулки и забирания Колберта с вечеринки Лаксе ушёл в душ, кое-как уместив порядком выпившего Колберта на его кровати. Собственный вечер у него выдался отличный — по сравнению со многими вечерами в этом году, даже не отличный, а по-настоящему клёвый. Впрочем, если честно, где-то половина вечеров миновавших двух недель выдалась прекрасной. В остальную половину, к сожалению, погода к поездкам на мотоцикле не располагала, но Лаксе это не сильно расстроило. И в целом для него эти две недели вышли неплохими. Колберт не ходил мрачной тучей, явно подсознательно ликуя от того, что уходит с работы, его навыки в кондитерском деле чуть-чуть улучшились, он немного прибрался в гостиной и в целом выглядеть стал лучше. Будто даже цвет лица изменился, мешки под глазами убрались. А ещё он почему-то начал время от времени делать всякие жутко спонтанные вещи, которых за ним до этого не замечалось. Во вторник первой недели, к примеру, в час ночи, пока Лаксе стоял у окна и курил, поглаживая кота, внезапно выбрался из спальни с компьютером в руках, уселся за стол и принялся что-то печатать. — Что ты делаешь? — спросил его тогда Лаксе, не выдержав давки любопытства. — Да я тут вспомнил, — сказал Колберт, не поднимая взгляда, — что видел в рекламе неплохие наушники. Свои я, кажется, потерял. Или у меня их вообще не было — в любом случае, я решил, что они мне понадобятся. Лаксе вскинул брови. Идея сама по себе хорошая, даже приятно, что это он его на музыку подтолкнул, но почему в такое время? Колберт выглядел уставшим, забивая в поисковую строку Амазона «беспроводные наушники», однако что-то на дне его глаз казалось каким-то… излишне бодрым, что ли. Какой-то огонёк, которого раньше не было. Не то чтобы до этого его симпатичные — окей, сложно было это отрицать, — тёмные глаза походили на пустые стеклянные шары мертвеца; и всё же в них не было того, что с началом полученных двух недель начало расти, точно дерево. Лаксе любил наблюдать за развитием и изменением вещей, а потому на протяжении двух недель внимательней обычного следил за Колбертом. Во-первых, обнаружилось, что теперь он всё меньше и меньше сидит в стенах собственной спальни и большую часть времени, никоим образом не мешая и внимания к себе не привлекая, проводит в гостиной. Конечно, Лаксе и до этого замечал за ним привычку торчать за столом в кухне — а поскольку в гостиную были встроена кухня и столовая, всё это вместе являлось одним, пусть и большим, помещением, — но в таком случае причиной обычно было ожидание кофе. А тут оказалось, что Колберт может просто ни с того ни с сего выйти из спальни, с компьютером и в наушниках, забраться то на стол, то на стул, то просто прислонится к столешнице в кухне, и сидеть так часами, иногда вставая, чтобы погладить-покормить Хьюго, сходить в уборную, выпить воды или перекурить. Между матрасом Лаксе и столом, за которым они ели, пространство было прилично огромным — и всё-таки не настолько, чтобы совсем не замечать другого человека в комнате. Уж для этого нужно было быть либо полным идиотом, либо искусным мастером в незамечании. Но тут-то и было самое, на взгляд Лаксе, любопытное: Колберт вовсе его не игнорировал и уж тем более не не замечал. Порой он отрывался от ноутбука, чтобы спросить или уточнить у Лаксе что-то, спрашивал, хочет ли тот кофе и готов ли ужинать, поедет ли кататься, знает ли что-нибудь о пингвинах — так что да, он определённо учитывал нахождение Лаксе в их общем личном пространстве. И при этом во всё то время, что не обращался к нему, а занимался своими делами, его внимание вообще ни капли не задевало Лаксе. Всё его сознание будто бы настолько сильно выпадало из реальности, погружаясь во что-то иное, что ничего из общих объектов туда банально не влезало. А в таком ключе выходило, что Лаксе — один из общих объектов. Проще говоря, получалось, что Колберт настолько привык к нему и его обществу, к его волнам, можно сказать, что не ощущал никакого дискомфорта от долгого молчаливого времяпрепровождения в одном помещении. Это было странно. Ну, по крайней мере, так казалось Лаксе. Он-то себя уютно не чувствовал. То есть, чувствовал — ему не хотелось, там, сбежать или зарыться подальше в одеяло, выпустить иголки и охранять себя, как когда он жил с родителями. С Колбертом, он уже говорил, было приятно проводить время; пускай и иногда немного странно. Но было какое-то ощущение лёгкой нервозности, когда Колберт покидал спальню и усаживался за стол в своей обычной домашней одежде. Ласке не знал, как это описать: просто внезапно начинаешь едва заметно нервничать. На долю секунды сбивается ритм сердца, если ноги лежат под одеялом, им становится жарко, хотя до этого и намёка на изменения температуры не было, на книге-фильме-музыке становится трудно сохранять концентрацию. Лаксе понятия не имел, с чего это всё вообще взялось и как присутствие Колберта с этим связано, поэтому, когда тот приходил, усиленно делал вид, будто его здесь нет. Но не нарочито демонстративно — обиженного или растроенного Колберта видеть не хотел. Помимо этого Колберта ещё стал каждую неделю покупать Хьюго что-нибудь новое. Не менять весь корм — это было бы абсурдом, да ещё и весьма бессмысленным и неудобным для кошачьего желудка, — а покупать паштеты, пасту, мелкие лакомства в виде рыбок или звёздочек. Картина вернувшегося с работы мужчины в серьёзной деловой одежде и хмурым лицом, который достает из пакета упаковку с изображением кота, играющего с улыбающимися звёздами, была невероятно комичной и Лаксе не мог этого не признать. Однажды, до истечения двух положенных недель оставалось ровно три дня, на дворе стояло субботнее прохладно-дожливое утро, Колберт проснулся необыкновенно поздно для себя — в почти час дня. Выглядел выспавшимся. Полчаса проторчал в душе и вышел бодрый, побритый, с зачесанными назад влажными волосами. Лаксе к его выходу сделал кофе. Колберт поблагодарил его с широкой улыбкой и позвал обдумывать, что они хотят на завтрак и хватит ли им для этого того малого количества продуктов, что хранятся в холодильнике или придётся идти в магазин. — Там клонит в сторону дождя, — осторожно заметил Лаксе. — Нормально, — отмахнулся Колберт, в два глотка осушив чашку на добрую половину. — Потерпишь минут сорок, пока у меня волосы высохнут? Феном их нельзя, слишком пушистыми станут. — Пушистыми? — переспросил Лаксе с интересом. Колберт кивнул, отводя взгляд. — Мне говорили, что они тогда более приятные на ощупь. Но выглядит это… не очень хорошо. А главное — ходить с этим неудобно. В лицо лезут. Лаксе весело хмыкнул в чашку, Колберт секунды три молчал, после чего принялся рассказывать о том, как в старших классах совершил подобную ошибку и весь день не мог отлепить от себя девчонок с их загребущими лапами и резиночками со стразами. Можно ли сказать что две недели прошли незаметно и за всё время ничего такого не произошло? Пожалуй, можно. В каком-то смысле. Лаксе не был уверен на все сто процентов: Колберт менялся постоянно и мог в любую минуту начать делать что угодно — носить только белое или возвратится к хирургии, решить заняться литературой или отстричь волосы. А сам Лаксе так и не вернулся к сочинению песен, только работал, читал-читал-читал и размышлял. Так что, должно быть, эти две недели и в самом деле были чем-то вроде затишья. В день, когда Колберт окончательно перестал быть «важным членом общества хирургов местной клиники» Лаксе отвёз его домой и уложил спать — и, как ни странно, тот и правда заснул. Даже толком не раздевшись, скинув одну только куртку с плеч и ботинки с ног. Не смотря на то, что, судя по всему, напился он не то чтобы очень уж сильно, поведение его казалось немного странным, движения — расшатанными. К примеру, прежде чем упасть на кровать, он стукнулся лбом о косяк. А перед тем, как, уткнувшись в подушку, заснуть, вцепился рукой Лаксе в запястье и не отпускал несколько секунд. Может, что-то, поступающее из головы всё же грызло его из-за увольнения, подумал Лаксе, выключая свет в спальне и выходя в гостиную, настороженно поглядывая на собственное запястье. Предположим, что-то его грызёт, но за запястье зачем хвататься?.. Ночью он проснулся от странного шороха. Сперва проигнорировал, вспомнив о наличие кота в этой квартире, но вскоре звук возобновился. Тогда он осторожно приоткрыл глаза и высунул голову из-под одеяла, вглядываясь в темноту. Дал глазам привыкнуть — и тогда увидел то, чего совершенно не ожидал: у окна, подсвеченный с одной стороны слабым светом луны, опираясь руками о подоконник, стоял Колберт. В пижамной футболке и длинных мягких штанах, босиком, волосы распущены. Лица не разглядеть. Лаксе подумал по-началу, что он вышел покурить — но, во-первых, сигарет нигде заметно не было, а во-вторых: стал бы он выходить в гостиную, вместо того, чтобы курить в открытое окно собственной спальни? Действительно, он начал чаще сидеть именно здесь, а не у себя, но чтобы дошло до такой степени? Ему неприятна собственная спальня?.. Лаксе нырнул обратно в одеяло, оставив себе крохотный просвет, чтобы отслеживать дальнейшие действия Колберта. Видимо, подумал он, увольнение всё-таки немного его расстроило. Оно и понятно: трудно прощаться с вещами, особенно, когда эти вещи составляли большую часть твоей жизни. Лаксе хорошо знал это чувство. Двадцать минут Колберт не двигался с места. Только уложил непослушную прядь за ухо, открывая Лаксе небольшой обзор на профиль. Смотрел вдаль. Вроде бы и не задумчиво, без тени эмоций на лице — так и не поймёшь, о чём думает. Взгляд стеклянный, трезвый, спокойный. Губы слегка сжаты, руки расслабленно лежат поверх друг друга, она касается пальцами края подоконника. Лаксе не мог оторвать взгляда от такого потустороннего Колберта: тоскливо-сумрачного, с каким-то… глубоким взглядом, в пижамной мятой одежде, стоящего в лунном свете с растрепанными тёмными волосами и босыми ногами на холодном полу. А потом он начал проваливаться в глубокий сон, наполненный сновидениями о музыке, снеге и почему-то — кошачьей шерсти. Колберт оглянулся через плечо, проверяя, уснул ли Лаксе. Минуту назад он остро ощущал, что его изучают пристальным взглядом — и был уверен, что оказался прав — а теперь это ощущение пропало; Лаксе, очевидно, закрыл глаза и погрузился в сон. Он разбудил его своими шагами, когда пришёл? Колберт негромко вздохнул, опуская голову на руки. Ветер вплёлся между прядями. Какое-то время спустя затекла шея, захотелось спать. Он кивнул скрывшейся за облаками луне, прошёлся рукой по мягкой шёрстке кота и осторожно, едва слышно ступая по ламинату, подошёл к матрасу Лаксе. Опустился на корточки. Всмотрелся в лицо — хотя большая его часть была скрыта в одеяле и видно было только спадающую на глаза чёлку, левые скулу и ухо. Несколько минут он бесстыдно его рассматривал. Длинные ресницы, умиротворённое выражение лица, прямой нос, тонкие бледные губы, размеренное дыхание. Ни малейшего движения. Колберт вспомнил, как в самый первый раз, когда Лаксе заснул у него в кровати, тот незаметно это делал; словно с погружением в сон внезапно исчез, оставив тело, согретое одеялом. Сливаясь с обстановкой, с мебелью и стенами, свернувшись в напружиненный комок. По сравнению с той позой сейчас, лежа на боку, одна рука на бедре, другая — раслабленная хватка на одеяле, он выглядел гораздо более… мирно, безмятежно. Будто не было больше нужны защитится, не было нужды скручиваться в комок и выставлять иголки. Впрочем, оборвал себя Колберт: это я так думаю. Он ведь всё ещё не считает меня кем-то близким. И всё же мысль о том, что Лаксе, вероятно, в этой квартире, в его компании стал чувствовать себя комфортнее, вызвала у Колберта лёгкую улыбку. …Поймав себя на том, что тянется рукой к чужим светлым волосам, желая убрать их со лба, он резко подскочил и тихо ушёл в свою спальню, сгорая от стыда и позора за собственную голову. Поглядел на пачку сигарет, лежащих на своём рабочем столе, залез в кровать и принялся унимать бешено грохочущее в грудной клетке сердце и обзывая себя всеми вспомнившимися синонимами слова «болван».

***

В этот раз они пекли мятно-шоколадное пирожное «Буше». Колберт был в хорошем расположении духа, слушал внимательно — потому что знал: Лаксе такое сочетание обязательно понравиться. Возможно, он придёт в восторг. А посмотреть на восторг в глазах Лаксе Колберту ужасно хотелось, потому что, как ни крути, а эмоция радости у него выражена была совсем слабо. Колберт, кажется, ни разу не видел, чтобы Лаксе искренне широко улыбался — усмешки, ухмылки, язвительно поддёрнутые уголки губ; но ничего откровенней этого. Выкладывая тесто в кондитерский мешок, он воспользовался минутой, когда никто с ним не разговаривал и Нелла не объясняла рецепт десерта, чтобы проанализировать своё состояние (приём, к которому он после увольнения прибегал чаще обычного, в очередной раз начитавшись статей в интернете). В конце-концов вчера он окончательно и бесповоротно ушёл с работы, ушёл из того мира, ступив одной ногой в этот, новый. Вчера он был в состоянии некоторой подавленности — этого не отнять. Типичное, всем известное ощущение, когда прощаешься с чем-то осознанно и решительно. С одной стороны рад, переполнен облегчением, чувством свободы, чувством приближения чего-то нового, с другой — только что лишился огромной части своей жизни. Теперь будущее рассеивалось на куски, те отделялись друг от друга и размещались в разных местах — так, что один с другим уже и не слепишь. Теперь будущее — бескрайний океан, на дне которого густая темнота, неизвестность и риски. Тысячи и миллиарды рисков, никакой стабильности, никакой опоры. Не понять, где вверх, а где низ. Внутри себя Колберт ожидаемо обнаружил страх. Он — на первом месте среди всего остального, что позитивного, что негативного, что нейтрального. Хотя, по сути, страх — нейтрален. И он какое-то время будет продолжать пульсировать в груди, как бы Колберт не надеялся этого избежать. Вообще-то ему был знаком этот конкретный сорт страха. С подобным его обязало столкнуться окончание университета, когда одновременно была и опора, небесно ясное будущее, и одновременно с этим — страх неизвестного. Но что-то Колберту отчётливо подсказывало, что в этот раз страх продлиться недолго. И что в результате всё будет в порядке. Он кивнул самому себе. Да, всё будет в порядке. Всё уже почти в порядке, если так подумать: сестра не звонит (и наплевать ему, разрешились у них проблемы или нет, хоть бы больше не лезли), руки не дрожат, бессонница тает на глазах, настроение лучше, цвет лица здоровее, в голове прояснилось, ушли тучи. Несомненно, он всё ещё понятия не имел, как быть с Лаксе — но пока ничего катастрофического не происходило, можно было делать крохотные шажки в его сторону. Постепенно, легко, непринуждённо, без давления. Один за другим, словно шагая по камням в неглубокой реке, перебираясь от одного берега к другому. — Эй, — позвали его вдруг, вырывая из мыслей. Колберт сообразил, что голос раздался с левой стороны и повернул голову к Уиллу, вскинув брови — мол, чего? — У тебя мешок порвался. Опустив взгляд на кондитерский мешок в своих руках, Колберт со вздохом обреченности подметил, что сбоку он и правда порвался. Придётся заново делать. — Спасибо, — сказал он Уиллу. — Задумался? — со взглядом «я-мужчина-который-разбираеться-в-людях» усмехнулся Уилл. Колберт кивнул. — Что-то на работе случилось? Колберт покачал головой, задержался на секунду, взвешивая, стоит ли говорить, потом сдержанно улыбнулся, ощутив, когда слова покинули его рот, укол гордости: — Я уволился. — Уволился? — переспросил Уилл потрясённо. Колберт даже насмешливо хмыкнул про себя — вот какое ему дело, уволился я или нет? С чего такое удивление? — Когда? — Недавно. — А почему? Ты говорил, тебе нравится быть хирургом. «Ну, поехали» — мелькнуло у Колберта в голове. Перевязав новый кондитерский мешок, он вложил внутрь тесто и вытер руки о полотенце, смотря на Уилла краем глаза — как всегда, даже занятый готовкой, одет он был с иголочки, волосы заправлены назад аккуратно и нарочито небрежно, на макушке поблескивал лак, на лице ни единой лишней эмоции. Только удивление и непонимание. — Мне перестало нравится, — просто сказал Колберт, пожав плечами и доставая противень. — Буду пробовать себя в этом. — Он кивнул на лежащий перед собой кондитерский мешок и пустую миску. Уилл некоторое время задумчиво мешал тесто, а потом стал допрашивать его о том, почему и как так вышло, уверен ли он, не было ли это опрометчивым решением — и всё в этом духе. Колберт отвечал без особого интереса, только крепче убеждаясь в том, насколько сильно он переполнен убеждённостью, которую ни Уилл, ни кто-либо ещё уже никто не сломает. На работу он не вернётся. Точка. Полчаса спустя заготовленная база для пирожного была поставлена в духовку, а Уилл сказал, что если Колберт так уж уверен, он рад за него. Потом предложил сходить в бар. Колберт отказался: после его «у нас с тобой ничего не выйдет, я уже как бы занят» Уилл, конечно, повёл себя достаточно по-взрослому и продолжил со своими этими «приятель» и «дружище», однако не упускал возможности позвать пропустить по кружке пива. На прошлой неделе Колберт, заключив, что тот не полезет к нему, даже когда напьётся, согласился — и кончилось всё тем, что ему снова пришлось объяснять, почему вступать в отношения он с ним никак не собирается. На следующий день он получил сообщение от Уилла, в котором тот писал, что принимает отказ окончательно и полностью, просит прощения и предлагает остаться друзьями, раз уж им «так неплохо вместе». Колберт тактично промолчал насчёт последнего пункта. И был на чеку. Такие, как Уилл — опасные личности. Хотя конкретно он, кажется, и впрямь в каком-то смысле дорожил их с Колбертом незатейливым общением. Ну и хрен с ним, ей-богу — по сравнению с той же Луизой или Джеймсом Уилл болтал гораздо меньше и хотя бы не рассказывал о том, у кого какие брови и каким бы звёздам пошла бы на пользу пластическая операция. Несомненно, разговаривать о машинах и дизайнерских пиджаках — не менее тусклая перспектива, но хотя бы какое-то разнообразие. Два часа спустя пирожное было готово, все коллективно опробовали его и Нелла прокомментировала сегодняшнюю общую работу. В особенности выделила Колберта и девушку по имени Джаннет — объявив, что они сегодня быстрее всех закончили работу, не смотря на то, что задание лёгким никто бы не назвал. Колберт поблагодарил её за эти слова, добавив, что готовить «Буше» показалось ему весёлым занятием, попрощался со всеми и вышел наружу. Сел в машину, уместив пакет на соседнем сидении, и поехал домой, предвкушая то, как Лаксе будет пробовать его пирожное. Луна сегодня была полной. У Колберта начисто были отбиты и шестое чувство, и интуиция — и тем не менее, выруливая за угол, что-то внутри задрожало, точно электричество. Колберт решил, что это предвкушение перед показом десерта Лаксе. Ласке по приходу обнаружился сидящим за столом в состоянии настолько глубокой задумчивости, что хлопок входной двери он сперва прослушал и Колберту пришлось позвать его по имени. Тогда, вскинув взгляд и автоматически разгладив нахмуренный лоб, он поприветствовал его и поинтересовался, как прошли курсы. Колберт снял ботинки, вкратце рассказывая, что они сегодня готовили. Повесил куртку на крючок, прошагал к столу, поставил пакет с пирожными напротив Лаксе и улыбнулся ему. Заметил лежащий перед ним блокнот в чёрном кожаном переплёте. — Дневник? — усмехнулся он, моя руки. Лаксе тем времен вытащил из пакета контейнер и принялся осторожно — была у него такая манера; необычайно аккуратно, почти бережно открывать вещи, — вскрывать крышку. — Нет, — только и сказал он — и затем его глаза заблестели, потому что пирожные, Колберт прекрасно знал об этом, выглядели чудесно. Небольшие, выпуклые, покрытые шоколадом, внутри — мятная начинка, по краям почти незаметный тонкий узор белой глазурью, на самом вверху щепотка сахарной пудры. Очень сладкий десерт — в самый раз для Лаксе. Колберта, разумеется, заинтересовал блокнот — что он там пишет, если это не дневник? Ежедневные записи? Размышления? Книгу? Или, быть может, это рисовальный блокнот? Тогда, что же он рисует?.. Проще говоря, самые обыденные вопросы. Подобные всякий раз возникали у Колберта в голове, когда он замечал новую грань личности Лаксе. В последний раз это было на прошлой неделе: обсуждая звёзды Альфа-Центавры (как-то их туда занесло, как — уже и не припомнить), Лаксе обронил, что когда-то около почти двух недель подрабатывал в Обсерватории. Никаких деталей, никаких подробностей. И Колберту пришлось затолкать любопытство куда подальше, на попозже, поскольку Лаксе почему-то не стал рассказывать, как вообще оказался на подработке в таком интересном месте. Впрочем, бесспорно: с каждым днём узнавать что-то новое о Лаксе вызывало не только улыбку, но и внушительное, пусть и с точки зрения физики довольно лёгкое покалывание в районе сердца. А порой это было гораздо больше — и Колберту казалось, что его, тридцатилетнего мужчину, который никогда так сильно не влюблялся, просто разорвёт на части от переполняющих эмоций. Поставив кофе, он наблюдал за тем, как Лаксе ест первое из пятерых пирожных. Около минуты никто ничего не говорил. Когда Лаксе дожевал, он произнёс, с любопытством рассматривая сладость: — Спасибо. Это дьявольски вкусно. Дьявольски — редкий комплимент от Лаксе. Колберт постарался сдержаться, однако всё равно расплылся в широкой, чуточку, пожалуй, чрезмерно неконтролируемой довольной улыбке: — Не за что. Я был уверен, что тебе такое сочетание понравится. Лаксе кивнул — мол, что ж, ты попал в самую точку. И внезапно поднял взгляд. Стремительный, прозрачный, проникающий под кожу и видящий всё насквозь — казалось бы, взгляд, которым он чуть ли не каждый день смотрел. Но нет. Сейчас в нём было что-то другое. Что-то… вроде осознанности. Как когда долго объясняешь другу что-то и ни с того ни с сего он хлопает себя по лбу: «а, я понял!». Тот же взгляд. Разве что когда человек внезапно понимает какой-то материал или приходить к правильному решению задачки, в его глазах, помимо «понял!» есть ещё другой блеск; блеск победы над собой. Этого во взгляде Лаксе сейчас не было. Что-то он, очевидно, понял, но, кажется, рад этому особо не был?.. Колберту стало не по себе. Он почувствовал, как ладони, прижимающиеся к краю столешницы, начали потеть, горло перехватило. На долю секунды в голове мелькнула мысль: он же не догадался до чего-то, до чего не должен был?.. И сразу же исчезла — Лаксе изучал его, проникая в самую глубь, недолго. Мысли были слишком открытыми. Десять секунд — и он уже снова очень аристократично вгрызается в край пирожного, шоколадная глазурь на его верхней губе, сахарная пудра сыпется на стол. Колберт вытер руки о полотенце, нервно завязал волосы в пучок на затылке, незаметно выдохнул и разлил кофе по чашкам. Дымящиеся, отбрасывая слабые тени, они теперь стояли между ними на столе. — А ты сам-то пробовал? — спросил Лаксе, доев первое пирожное и делая глоток кофе после короткого «спасибо». Колберт кивнул. — Конечно. Мы всегда делаем два-три для себя, но «Буше» для меня слишком сладкое. — Лаксе с пониманием качнул головой и принялся за следующее. Колберт, даже не смотря на то, что ничего, начисто ничего не происходило, нервничал. Возможно ли, что шестое чувство, которого у него никогда не было, наконец пробудилось?.. Не выдержав, он поднялся из-за стола, принёс сигареты, переставил чашку с кофе на подоконник, приоткрыл окно и закурил. Из-за облака приветливо выглянула луна и он нашёл, чем заполнить молчание. — Сегодня, кстати, полнолуние, видел? — Жующий Лаксе покачал головой. — Я заметил, пока ехал домой. Люблю полную луну. Между прочим, — он хмыкнул, — в тот раз… Ну, помнишь, когда мы только познакомились. Во вторую встречу. Возле бара… Тогда тоже было полнолуние. Забавно, согласись. Прислонившись спиной к стене, он затянулся, разглядывая вновь прячущуюся за облаком луну. В голове по-очереди всплывали воспоминания того вечера и чем дольше он, забыв о присутствии Лаксе, в них погружался, тем больше убеждался в полной тогдашней абсурдности и своей неудачливости. Тридцать лет — и всё невольно стал участником чьей-то клубной драмы. Смех да и только. Конечно, сейчас Колберт не считал себя неудачником. Или, по крайней мере, не совсем… Он вдруг услышал шум воды и обернулся. Лаксе стоял с бутылкой в руке, наливая воду себе в стакан. — Слишком сладко? — забеспокоился Колберт. Лаксе покачал головой, в три крупных глотка осушил стакан, вытер рот тыльной стороной ладони и несколько секунд буравил Колберта сосредоточенным взглядом. Может, так вышло из-за малого количества света в комнате, может Колберт банально неверно разглядел, но ему показалось, что глаза Лаксе стали темнее. — Выпьем? — предложил он. Потянулся вперёд, открыл шкаф, вытянул оттуда два стакана, вопросительно посмотрел на Колберта. Тот, крайне удивлённый происходящим, смог только отрешенно кивнуть. Лаксе обычно не предлагал так прямолинейно — да и, честно говоря, Колберт не предполагал, что Лаксе захочется запивать «Буше» вином… Выходит, что-то всё-таки произошло. Можно было начинать беспокоиться.