The Thing about Dark Corners

Лаксе не мог не признать, что порадовался за Колберта, когда тот, сияющий и гордый собой, заявил, что уходит с работы. И когда с таким же радостным лицом две недели спустя делал кофе субботним утром, напевая что-то под нос. Какие фантастические изменения, думал Лаксе, следя за тем, как Колберт перемещается туда-сюда по кухне в поисках подходящей сковородки. Всё же Колберт полон противоречий — в нём будто бы две стороны одной медали одновременно, обе части настолько разительно отличаются друг от друга, что и не знаешь, забавно это или же пугающе (как минимум, однако, удивительно). Ведь таких людей, которые возвращаются домой с работы в деловом костюме, а вечером ходят, шлёпая босыми ногами по полу, с влажными после душа волосами и в широкой пижамной футболке, сонно моргая; которым нужно всего-то уволится с казалось бы важной работы, чтобы почувствовать себя иным человеком, чтобы нырнуть из одного мира в другой, не оглядываясь, — таких людей мало. Но дело не в этом. То, что по-настоящему поражало Лаксе было тем, как Колберт не оглядывался. То есть, вероятно, в тот вечер, когда он стоял возле окна в гостиной и смотрел на почти полную луну, именно что оглядывался. Но за исключением этого — ни разу. Вышел из тоннеля на свет, не оборачиваясь, не задерживаясь. Конечно, смятения и сомнения были, это Лаксе видел на его лице, в его движениях и настроении. Более их, однако, не было и он, судя по всему, планировал погрузить себя в новый мир. В кондитерское искусство, в музыку, в перестановку. Лаксе развлекало наблюдать за этим со стороны. Лаксе был не в силах перестать смотреть. …Впрочем, оказалось, что это один он считал, что Колберт живёт у себя в своём новом измерении, а Лаксе тихонько наблюдает из выделенного ему угла. Как выяснилось, Колберт обеими руками взялся за то, чтобы утащить его с собой в этот свой новый, на его взгляд полный рисков и опасностей мир. Вступая в джунгли, он сказал ему: «ты теперь пойдёшь со мной», не заботясь о том, хочет ли этого Лаксе. Проще говоря, ситуация снова стала сложной и постепенно Лаксе начал осознавать, насколько. Ему предстояло много тщательных размышлений… в которые он, тем не менее, погружаться не хотел и не планировал. Сложившуюся картину он с одной стороны понимал, а с другой стороны — наоборот. И в то же время и знал, и не знал что с этим делать. А это — наихудшая из ситуаций в собственной голове, когда у чего-то одного есть сразу несколько сторон и на одно «вот так» непременно найдётся как минимум три «или по-другому». Столько было аспектов, столько сложностей, с каждым днём их появлялось только больше, с каждым случаем, когда он ловил на себе слишком долгий взгляд Колберта, сознание говорило ему: вот сейчас самое время сесть и задуматься хорошенько над тем, что происходит. Потому что, напоминаем вам, если вы, мистер Хансен, забыли, — до этого вы уже отказались обдумывать что-либо самостоятельно, отдав решение Колберту. Тот, бесспорно, решил всё очень даже неплохо, мигом облегчив ситуацию с квартирой и совместным проживанием, но это ещё не значит, что вам позволено постоянно отмахивается от обязанностей. Возьмите ответственность за то, что происходит, раз уж вы с головой в этом увязли! Лаксе нахмурился. С головой в этом увяз? А в чём, собственно, он увяз?.. Думая об этом, он сидел за столом в гостиной, ожидая, когда вернётся Колберт. Настроение было паршивое. Изначально он перечитывал свои прошлые сочинения, песни, стихи и идеи — заметки, занесённые в небольшой блокнот, а потом так вышло, что мысли перетекли в размышления о Колберте. Он рассчитывал, что десерт, который принесёт Колберт, улучшит его настроение — и прогонит назойливо стучащую в мозгу просьбу подумать о том, что происходит. Однако появление Колберта и его великолепное «Буше» никак не наладили творившийся в голове Лаксе бардак. Противоположно этому они только сильнее закрутили ураган и теперь Лаксе окончательно не понимал, как действовать. Весь он разделился на несколько кусков и каждый со своим отдельным от других мнением и видением творящегося требовал чего-то своего. И поскольку все они орали одновременно, Лаксе не только сильнее раздражался, но и голова его начинала болеть. А потом ещё и Колберт как посмотрел — вот уж в самом деле, одного этого взгляда хватило, чтобы Лаксе до скрежета зубов сжал челюсть, а кусочки внутри него хором не начали что-то вопить. И ведь попроси его кто-нибудь описать, чего такого было в этом мимолётном взгляде после «во вторую нашу встречу тоже луна была полной, забавно-то как, правда» — не смог бы. Поэтому Лаксе предложил выпить. Больше ему ничего не оставалось — Колберт менялся, когда пил. Мимика, жесты, энергия, настрой, атмосфера — другая сторона снова поворачивалась к Лаксе. И сейчас ему нужно было убедиться в своих догадках. Колберт, естественно, был удивлён. Но сейчас Лаксе до этого было глубоко фиолетово — он разлил вино по стаканам, вручил один Колберту, с другим сел обратно за стол. Отломил кусочек от второго пирожного, погрузил в рот, сделал глоток вина. Всё это, внимательно разглядывая Колберта. Нельзя было упустить малейшей детали, ведь именно от них зависели догадки Лаксе. Какое-то время они пили вино в полной тишине, потом Колберт, видимо, отойдя от замешательства, развернулся к окну боком, левой стороной талии прислонившись к подоконнику, подхватил пачку сигарет и, закурив, поинтересовался: — Как работа в последнее время? В кафе всё хорошо? Ему, кажется, неловко, понял Лаксе, заметив, что Колберт как-то слишком отрывисто выдыхает дым. И вопрос о работе — видимо, подобрал первое, что пришло в голову. Лаксе задумчиво прищурился, сделал глоток. Если ему неуютно, то отчего? — Ввели новый рецепт кофе, — ответил он нейтральным тоном, пристально следя за Колбертом. — Называется «Сакура Латте». Некоторые недовольны, что босс продолжает постоянно придумать новые вещи, которые нам приходится запоминать, но меня всё устраивает. — Это главное, — кивнул Колберт. Лаксе показалось, нарочито непринуждённо. — А это… «Сакура Латте», оно вкусное вообще? Лаксе не отрывал от него изучающего взгляда и через пару секунд Колберт не выдержал — повернул голову в сторону, будто именно сейчас в срочном порядке решив поискать луну за тучами. Лаксе сделал свои выводы. — Не знаю, не пробовал, — отозвался он. — Криста говорит, слишком вишнёвый. Колберт заинтересованно обернулся, уточнил: — Не любишь вишню? — И, натолкнувшись на взгляд Лаксе, вновь поспешно отвернулся. — Не очень, — признался Лаксе всё тем же не особо участвующим в бессмысленном разговоре голосом. Он и сам понимал — чтобы добраться до того, что ему нужно для подтверждения кое-чего, беседа должна перетечь в более расслабленное русло. Несомненно, Латте с привкусом вишни — отнюдь не напряжённая тема, но и подходящей под вино её не назовешь. А нужно, чтобы подходила, иначе Колберт не напьётся как следует. — Надо запомнить, — пробормотал вдруг тот себе под нос. Лаксе с любопытством вскинул бровь. Переспросил: — Запомнить? — О, ну… — Колберт неопределённо махнул рукой. — Если на курсах будем что-нибудь с вишней печь. — Не будешь же ты печь всё без вишни, даже если она есть в рецепте, только потому, что я её не ем, — вопросительно усмехнулся Лаксе, потягивая вино. Колберт пожал плечами. — Будем надеяться, что Нелла — она ведёт эти курсы — не выдаст нам ничего с вишней. Лаксе пристально уставился на Колберта.

***

Изначально план казался ему неплохим — по крайней мере рабочим. Залить в Колберта пару бокалов вина, надавить на определённую точку и проследить за реакцией. Вот, собственно, и всё. Не так уж много действий. А главное — без рисков, без опасностей, с гарантией того, что к утру Колберт привычно забудет о том, что происходило с ним в нетрезвом состоянии. Или хотя бы большую часть этого. Ничего сложного. …Прошло уже около двух часов с «выпьем?», а к нужной точке подобраться всё никак не удавалось. Лаксе слегка просчитался. Колберт сидел напротив, наливал в свой стакан ещё вина и продолжал говорить о греческих трагедиях и комедиях — так, словно сдавал экзамен в университете, в перерывах между рассказом о смысле-сюжете-персонажах возмущаясь, негодуя и, как обычно, с глубочайшей задумчивостью на лице излагая свои личные мысли на этот счёт. Где-то минут сорок назад тёмно-серые облака окончательно заполнили собой небо, скрыв луну, и Колберт, приуныв, уселся за стол к Лаксе (словно до последнего надеявшись избежать этого). А примерно тридцать минут назад они открыли новую бутылку вина и на данный момент успели осушить её почти на половину. Сам Лаксе напиваться вообще не планировал — хотя, стоит признать, большую часть вина выпил Колберт, после второго стакана как-то особенно бодро подхватив нить беседы. Не то чтобы Лаксе был против: Колберт говорил интересные вещи, озвучивал необычные мнения, искал потайные замыслы, бормотал что-то себе под нос и иногда забывал о присутствии Лаксе, споря сам с собой, утверждая и опровергая что-то одно, потом другое, третье, четвёртое — точно это было его личной миссией, выяснить причину и задумку автора или истока легенды. Всякий раз, когда они что-то обсуждали, Колберт был лидирующей стороной — даже после того, как Лаксе перестал так отчаянно биться за всё сугубо личное, — но его разговоры на трезвую и разговоры на совершенно не трезвую голову отличались похлеще всех остальных метаморфоз. В очень хорошем смысле. Одно дело, когда Колберт спокойный и рассудительный, обдумывает вещи, прежде чем их озвучить, рассказывает так, словно книгу читает. И другое, когда он вот такой: по-своему шумный, растрёпанный, с едва заметно покрасневшими скулами, жестикулирует, возмущаясь, как кто-то где-то совершил нечто неразумное, смешивает одни свои размышления с другими, перекручивает, переплетает, запинается, путается, замирает и тормозит, чтобы сделать глоток вина и через секунду, смочив горло, возобновить. Пока Лаксе основной частью здравомыслящего мозга пытался удивиться, как его занесло в эти размышления, подсознание услужливо подкинуло поразительно абсурдное, однако в каком-то смысле точное сравнение: вязание шарфа. Кропотливая, сложная работа. И в то же время тонкая, требует концентрации. Не станет же человек вязать шарф в метро, например, пока едет на работу; или прямо в офисе, за компьютером. Но и не так, будто вязание шарфа требует какого-то особенного состояния, транса, ухода в астрал. Вовсе нет: можно вязать его, сидя в кровати за просмотром фильма, можно лежать рядом с котом, можно одновременно с этим выпивать, а можно и просто в тишине сидеть. И какой шарф — тоже неважно. Главное — сам процесс… Лаксе встряхнул головой. Что за фигня? Откуда это вообще у меня в голове? Что-то с вином не так? Он заглянул в стакан, потом взял бутылку и настороженно прочёл написанное на этикетке. Нет, вино самое обыкновенное, не старое, не новое, из простого итальянского винограда. Потратив несколько секунд на то, чтобы утихомирить мысли, Лаксе отставил бутылку, поднял взгляд и — не без труда — сфокусировал его на лице Колберта. — …представляешь, что они сделали? — Это он, насколько Лаксе понял, рассказывал о комедии Аристофана «Лисистрата», которую, очевидно, прочёл недавно. Лаксе не стал спрашивать, почему он читает греческие комедии и трагедии — в конце концов, это даже… умилительно, что ли. Лаксе уставился в столешницу. Что же это такое?.. Ну читает он о греческих страстях, что в этом умилительного? Сотни людей об этом читают, это обсуждают и восхищаются. — Что? — спросил он самым ровным из возможных сейчас — в состоянии тихой паники и абсолютной растерянности, — тоном. Колберт осушил свой стакан на половину и всплеснул руками так, как всплеснул бы античный зритель того времени, пришедший на комедию в «живом» виде — мол, вот это да, видел, как они сделали, вот это провернули, фантастика! — Устроили забастовку! — торжественно объявил он. — И не какую-то там, а необычную. О, ещё какую необычную: всё хором отказали мужьям в сексе. Можешь себе это представить? Тысячи женщин сказали мужчинам, что не будут с ними спать! — Он хрипло и негромко рассмеялся — такой вот у него был смех. Лаксе со временем стал слышать его чаще, раньше Колберт почти не смеялся, — хотя уж точно не ему говорить о редком проявлении смеха или улыбки, — но втайне считал, что смейся Колберт почаще, был бы более похож на нормального человека. В какой-то степени. Всё же, и улыбка, и смех у него были каким-то клыкастыми, необычными. А тон, звук — сухой, низкий, хриплый и невероятно глубокий, будто бы тёмный. Пастельный тёмно-серый и мягкий, как плед. — Потрясающе, что это всё из-за войны, как считаешь? — Война вынуждает делать самые разные вещи, — заметил Лаксе, всё также упрямо отпихивая от себя странные навязчивые мысли. Подсознание что-то сегодня особенно разбушевалось, подумал он. Готов поспорить, и сны будут диковинными… — Это верно, — согласился Колберт. — А женщины — хитрые особы. У них есть свои оружия. Лаксе сделал глоток и медленно отставил стакан в сторону. — Тебе виднее, — отозвался он прежде, чем понял, что сказал. Колберт, весело подбрасывая в руке пачку сигарет, перевёл на него вопросительный взгляд. И секунду спустя понимающе вскинул брови. — Ты говоришь это потому, что у тебя было мало опыта с женщинами? Или потому, что его было много у меня? — Он улыбнулся. — У тебя, может, были девушки-друзья в школе? Лаксе пожал плечами, неосознанно задержав взгляд на приподнятых уголках рта Колберта: — Так, чтобы прямо друзья — не думаю, но я неплохо ладил с одноклассницами. А так — да, опыта в общении с женским полом у меня не много. — Поэтому «тебе виднее»? — усмехнулся Колберт. Цитируя Лаксе, он сделал голос чуть выше — и тот, незамедлительно это заметив, оскорблённо фыркнул. — Я не таким писклявым голом разговариваю, — заявил он оскорблённо. Однако на Колберта особо впечатления это не произвело — снова улыбнувшись, он продолжил подбрасывать пачку сигарет в воздухе. Минуты три протекли в полном молчании. Лаксе вспомнил, как в старших классах ему разные девушки несколько раз предлагали встречаться; как он им отказывал, говоря, что не заинтересован, как всегда они уходили с одинаково расстроенным лицом, а спустя какое-то время узнавали, что он стопроцентный гей и изумлённо вскидывали брови. Забавно было наблюдать за этим. Сам он никогда не говорил им «я не могу с тобой встречаться, потому что предпочитаю парней», поскольку был уверен: девушка сочтёт это не правдой, а простой отмазкой, чтобы не встречаться с ней конкретно. Когда он потянулся за ещё одним глотком и вскинул взгляд на Колберта, тот в приглушённом свете кухни внезапно показался ему хмурым. Погружённым глубоко в себя. «О чём он задумался?», подумал Лаксе. Вопрос рассеялся сам по себе, как только ещё две минуты спустя Колберт положил пачку сигарет на стол, взял стакан и заговорил. — Вообще-то у меня было не так уж и много девушек, чтоб ты знал, — сказал он, пряча глаза. Лаксе вскинул правую бровь. — Ты говорил, что у тебя их было много. — Ну… — Колберт неоднозначно повёл плечом. Лаксе казалось занятным тот факт, что он, тридцатилетний мужик с определённым багажом в сфере отношений любого рода так нерешительно рассказывает об этом. Словно ему стыдно или что-то такое. Словно он не хочет признаваться в этом. — Как сказать, много. Партнёрш в сексе — много, а именно девушек в плане романтических отношений — мало. В последние годы я преимущественно с мужчинами сплю. Было пару раз с женщинами, но… Немногие из них согласны на «одну ночь». Лаксе неожиданно даже для самого себя почувствовал лёгкое, неуловимое и в тоже время остро ощущаемое смущение. С чего бы? Вот уж в самом деле, нашёл где смущаться. — Ты говорил, — сказал он, внимательно следя за выражением лица Колберта, — что у тебя когда-то были серьёзные отношения с одной женщиной. — Это правда, — равнодушно подтвердил Колберт несколько секунд разглядывания собственных ладоней спустя. — Такое было. Но не сказал бы, что то были… серьёзные отношения. Длительные — это да. Около полугода, наверное. — Это были твои самые длительные отношения? Колберт озадаченно нахмурился, пожал плечами: — Насколько я помню — да. Вот оно, понял Лаксе. Два часа — и наконец-то нужная точка замаячила перед глазами. Нужно теперь крайне осторожно потянуть за ниточку, ведущую к ней. Или, может, бог с ним? Лаксе легонько прикусил нижнюю губу, смотря в стакан, на треть заполненный вином. В этом случае он сделает тоже самое, что и в прошлый раз. Просто замнёт висящее в воздухе Нечто, отвернётся и будет ждать, пока само рассосётся. Это не по-взрослому. Это нужно решить. И сейчас самое подходящее время. Лаксе вздохнул про себя, совершенно не понимая, что происходит внутри. Бывают такие моменты, когда это проанализировать толком не получается. — Ты упоминал о ней как-то, — начал он, касаясь пальцами стенок стакана. — Ну, что у вас было много общих интересов, книги, кажется, и что секс тебе нравился. — Он умолк. Поразмыслил, собрал мысль заново, выдохнул про себя и поднял как можно более непроницаемый взгляд на Колберта. — Но ты не рассказывал, как вы расстались. Колберт замер. Повернул голову в его сторону, подчеркнуто неторопливо вскинул брови. Губы разрезала широкая, самодовольная и откровенно острая ухмылка. — А тебе бы хотелось об этом узнать? — уточнил он. И, прежде чем Лаксе успел сообразить достойный ответ, продолжил уже совсем другим тоном: обычным, спокойным, равнодушным. Эта тема была для него уже очень давно в прошлом. — Расстались мы самым… тривиальным образом. Она хотела серьезных отношений, я — нет. Мне нравилось заниматься с ней сексом и проводить вместе время, посещать разные мероприятия, обсуждать литературу… Она часто у меня ночевала, а утром готовила завтрак. Всё всех устраивало… В какой-то момент она просто начала время от времени вбрасывать фразы, намёки… очень недвусмысленные намёки, скажу честно… Я и до этого знал, что долго мы такие отношения вести не сможем, хотя и не думал, что это будет так скоро. — Он вздохнул. На его лице отобразилась короткая тень нахлынувших воспоминаний. Не сводя глаз, Лаксе пристально следил за ним. — И что ты сделал? — Ничего, — пожал Колберт плечами, делая глоток. Оставив стакан, перекинул одну ногу через другую. — Сказал, что нам надо расстаться, потому что я не хочу серьезных отношений. Она какое-то время упиралась. Думала, я на самом деле испытываю к ней те же чувства, просто не понимаю… Потом исчезла. Вот так. Ничего необычного. В отношениях я плох… — Он вдруг запнулся и сконфуженно то ли хмыкнул, то ли пробурчал что-то нечленораздельное себе под нос. — То есть… не то чтобы… — Получается, ты не из тех, кто строит серьезные отношения? — уточнил Лаксе как бы между прочим. Колберт пожевал щёку изнутри, сунул в волосы ладонь и расчесал их. Красивый жест. Лаксе мгновенно одёрнул себя. Красивый? Что в нём красивого, он просто волосы расчесал! Он выпил слишком много вина, однозначно. — Ну так уж прямо я бы не стал выражаться… В прошлом я их не строил, потому что не встречал человека, с которым бы этого захотел, но сейчас и в дальнейшем будущем… — он снова схватился за стакан, отвёл взгляд ещё больше и понизил тон голоса — смущение, — скажем, моя точка зрения на эту тему слегка поменялась. Поменялась… Поменялась? Лаксе почувствовал, как внутри что-то нехорошо дрогнуло (почему именно «нехорошо» он не знал, никогда ранее подобного не испытывая, но внутренний страх перед неизведанным быстро взял своё). — Ты встретил кого-то на курсах? — поинтересовался он невозмутимо, потягивая вино и прилагая все имеющиеся в запасе усилия, чтобы унять творящиеся внутри не-пойми-что. — Ты не рассказывал. — Что? — удивился Колберт, даже сначала не поняв, о чём идёт речь: похоже, на секунду он снова глубоко нырнул внутрь себя. — Нет… То есть, там есть один парень, он определённо чего-то в этом духе от меня хотел, но нет. Я никого там не… Не встретил в этом смысле. — Он задумался, формулируя окончательную мысль в голове и краем глаза посмотрел на Лаксе. Большие зрачки, серая радужка. — Я ни с кем сейчас не встречаюсь. Прозвучало как нечто требующее ответа. Лаксе кивнул. Колберт ещё секунды две пристально на него смотрел, потом поднялся из-за стола, прошёл к подоконнику и принялся доставать сигареты. Воздух в комнате стал тяжелее. Несколько минут снова протекли в тишине — Колберт пытался унять стучащее в груди сердце (Лаксе со своими этими допросами!), Лаксе обдумывал, что делать дальше. — А почему… — он совсем не знал, как бы лучше спросить. Колберт вопросительно хмыкнул, роясь в кармане штанов в поисках зажигалки. Лаксе сцепил пальцы вокруг стакана, почесал одну ступню о другую под столом. Во рту стало сухо. — Почему ты отказал тому парню с курсов, если ни с кем не встречаешься? Он хотел чего-то серьёзного? Колберт медленно, но верно начинал проклинать и Вселенную, и Судьбу, и Жизнь в целом. Куда Лаксе, черт его дери, клонит? Колберт молчал так долго, что Лаксе успел предположить, что тот вообще не ответит. Но как раз тогда, когда он принялся придумывать, на какую бы более нейтральную тему — что-то ему резко перехотелось выяснять, какое у Колберта к нему отношение и продолжать этот свой шпионский план с выпивкой, — перескочить, тот вдруг произнёс: — Он не предлагал серьёзные отношения. — Развернувшись к окну, вздохнул, опустив плечи, почесал лоб — немного кружилась голова после всего выпитого. — Но я… Ну… Как бы… Я сказал ему, что уже занят. Лаксе почувствовал, как всё тело будто бы онемело. Опустив взгляд, заметил, что пальцами судорожно сжимает стакан; отпустил, медленно сделал небольшой глоток, вытер рот. Вновь посмотрела на Колберта и, сосредоточившись на том, что голос звучат нормально, спросил: — Почему? Колберт обернулся и внимательно посмотрел на него в ответ, плотно сжав губы. В голове не было ни единой мысли — хотя их, наоборот, должно было быть несметное количество. Но почему-то была только холодная пустота, словно Лаксе студёной водой окатили. Он глядел на Колберта в ответ, пока тот не отвернулся, и читал в тёмных глазах всё, что лежало на поверхности. Внутри его черепной коробки, загляни сейчас кто-нибудь чисто из интереса, было очень пусто, светло, просторно, как в обставленной в стиле экстремального шведского минимализма квартире. И выглядит всё так, как и должно — разве что жить тут нормальный человек не смог бы, конечно; на то это и в голове. Серые стены, белый пол. Никакой текстуры, нету лампочки, только окно… Вернее, в стене, на том месте, где должно было быть окно, вместо него есть огромная дыра — кто-то или что-то вырвало этот кусок несуществующей стены грубо и совершенно бесшумно. Откуда в нём была уверенность в том, что он прав? Откуда он мог с точностью знать, что правильно прочёл взгляд Колберта? С чего он взял, что это был тот самый взгляд, а не что-то в духе «не-спрашивай-об-этом» или «сменим-тему»? Потому ли, что Колберта никогда не смотрел такими взглядами? Потому ли, что ни одна тема для него не заперта? Поэтому? Лаксе понятия не имел, откуда он это понял, но точно знал, что все его догадки — чистая правда. Колберт молчал. Смотрел в окно, держа сигарету в руках, касаясь пальцами свободной левой руки подоконника, и молчал. В отличие от Лаксе, у него мало того, что гулко стучало в ушах сердце, так ещё и голова разрывалась от панически мечущихся из стороны в сторону мыслей. Он решительно не знал, что теперь делать — но, с другой стороны, его ответ был весьма неоднозначным и Лаксе не должен был ничего понять. В теории. Проблема в том, что Лаксе — умный парень. Чертовски умный. Пять минут непонятно напряжённого молчания спустя Колберт, передумав закуривать, сунул сигарету обратно в пачку, подошёл к столу и залпом осушил свой стакан. Потом взял телефон и предложил почти абсолютно ровным тоном: — Хочешь послушать музыку? Я тут недавно покопался и составил плейлист, хочу посмотреть, что из этого ты знаешь. «Почти» — потому что где-то в промежутке его голос дрогнул. Совсем немного, даже незаметно — скорее всего, он и сам этого не отсёк. Лаксе целую минуту не двигался, чувствуя, как старательно Колберт старается не смотреть в его сторону, делая вид, что просто копается в телефоне. на себе обеспокоенный взгляд. Затем медленно обхватил пальцами стакан, допил оставшееся в нём вино, поднялся из-за стола. Откинул со лба чёлку, поджал губы, смотря на Колберта. Тот автоматически посмотрел на него в ответ и непонимающе — нервно — вскинул брови. — Устал? — попробовал угадать Колберт, пока Лаксе ничего не делал. — В принципе, уже поздно… можем пойти спать. Что скажешь? Лаксе посмотрел на свои руки, покачал головой. Неспешно, следуя больше чему-то инородному и другому, чем мозгу и рациональной его части, прошагал к Колберту, осторожно взял из его руки телефон, положил на стол. Колберт непонимающе бросил взгляд на мобильник, потом на Лаксе, настороженно выжидая. Около тридцати секунд Лаксе стоял очень близко к Колберту. Изучающе смотрел в глаза, проникая в самую глубь, тихо дышал. Что он собирается слелать — а главное, зачем? Откуда он знает, что это — правильно? Он не знает. Чему тогда он следует — и откуда это взелось? Лаксе просто обхватил правое запястье Колберта своими прохладными пальцами. Сказал: — Я не устал. — И, легко дёрнув его на себя, прижался своими губами к его. Первые пару секунд Колберт никак не реагировал, замерев. Но когда Лаксе, потянулся назад — так, впрочем, и не отпустив чужого запястья, — вдруг с очень трезвым взглядом моргнул, положил свободную ладонь Лаксе на шею и притянул его к себе. Вжался в чужую грудь собственной, автоматически подтолкнул к столу — так, что Лаксе упёрся поясницей в столешницу. Поначалу они изучали друг друга, практически не углубляя поцелуй. Колберт цеплял пальцами короткие волосы Лаксе на затылке, Лаксе чуть крепче сжал его запястье. Они не отрывались друг от друга. И когда Колберт окончательно в этом убедился, он раскрыл чужие губы языком и углубил поцелуй. Лаксе с готовностью ответил, прижавшись сильнее. Рука, тёплая, мягкая и уютная, сползла Лаксе на спину, опустилась на талию, сжала ткань расслабленной футболки. Какое-то время они так и целовались, не меняя позы. До этого Лаксе думал, что его голова опустела после… ну, признанием это, в общем-то, не назовёшь, но после этого. Оказалось, поспешил с выводами — тогда хотя бы была комната и разрушенная стена; теперь же, когда Колберт целовал его, крепко обхватив за талию, переплетя их пальцы рук (Лаксе и не заметил, как это произошло), в голове не было и этого. Там не было ничего. Сплошь пустота. И в этой пустоте всё то, что могло удержать его от продолжения поцелуя, бесследно потонуло. Несравненно громкий стук сердца, бьющийся в ушах молотком по металлической поверхности. Было такое ощущение, что главное управление, потеряв контакт с головой, взяло контроль над телом и сконцентрировалось на ощущениях, действиях и желаниях. Лаксе прикусывал нижнюю губу Колберта, когда ловил его усмешку, вплетался свободной рукой в его волосы. Однако когда тот потянул за край его футболки, неохотно отлепился и выдохнул, не узнавая своего голоса: — Спальня? Колберт сфокусировал мутный взгляд на его лице и кивнул. Держа Лаксе за руку, повёл его в спальню — и уже там, оставив дверь чуть приоткрытой, повалил на кровать, стягивая собственную футболку. Проследив за этим, в голове Лаксе мелькнула мысль, что ничего красивее он в жизни не видел — но она исчезла слишком быстро, чтобы Лаксе успел ухватиться за неё и протрезветь. Колберт выглядел так, словно хотел что-то сказать. Но, ничего не сказав, он окинул раскинувшегося перед ним Лаксе и медленно склонился к самому его лицу. Чужое дыхание на его щеке. Волосы упали Лаксе на покрасневшие скулы. Затем тот подался вперёд и также мягко, но напористо, как в первый раз, поцеловал Колберта. Осторожными движениями рук тот спустился вниз по его груди и, когда Лаксе положив свою ладонь ему на шею, плавно подцепил пальцами край свободной домашней футболкуи. Прошёлся тёплой ладонью вдоль торса, забрался под спину и проследил линию лопаток. Когда его рука спустилась чуть ниже их, Лаксе тихо простонал ему в рот — и Колберту стоило всего своего вселеннского терпения, чтобы не сбить ритм. Впрочем, Лаксе сам был не против: самостоятельно стянув с себя лёгкие штаны, он потянулся было за ремень на джинсах Колберта, но как раз в этот момент тот сунул руку под резинку тёмно-синих боксеров Лаксе. Ещё секунда — и Лаксе показалось, что этого всего он физически не вынесет. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, ни разу ещё он не слышал его так отчётливо, так чётко и внятно, так громко и гулко; щёки и уши горели, по спине прошла крупная волна дрожи, чувства обострились до такого предела, о котором он даже не подозревал. Ничего подобного он никогда прежде не испытывал. Колберт, однако, имел свои планы: делал всё неспешно, осторожно, подчёркнуто плавно. И на протяжении всех нескольких минут с перерывами на тяжёлое дыхание целовал Лаксе. Так, словно неосознанно пытался запомнить, впитать это в себя, погрузить, сохранить в самом сердце. Слабо следя за происходящем, Лаксе застонал, судорожно схватил его за руку, приоткрыл глаза. В приглушённом свете перед ним был Колберт в самом своем прекрасном обращении: тёмные волосы спадали вниз, чёрные огромные зрачки в глазах затопили всю радужку, приоткрытые губы алели ярко-красным цветом, длинные ресницы бросали едва заметные тени на щёки. И ещё — обжигающее дыхание, дрожь и очень странное выражение в глазах, которое Лаксе не успел разобрать: Колберт снова наклонился к его губам, свободную левую руку переместив на чужую скулу, задевая краем пальца ухо. Когда Колберт отстранился, потянувшись к комоду, Лаксе перевёл взгляд с его спины на окно и увидел выглянувшую из-за облаков луну.