The Thing about Dark Corners

Проснулся Колберт в районе десяти. Обнаружив себя наполовину под сонным и мягким Лаксе, заставил себя отложить автоматически возникшую панику и принялся сосредоточено рыться в собственной памяти. Как ни странно, всё произошедшее вчера запомнилось в чуть ли не лучших деталях и с готовностью врезалось в него грузом противоречивых эмоций. В груди отчётливо сдавило, торжествующее сердце билось сильнее, но не менее Колберт ощущал стыд, вину, ужас, растерянность. Осторожно выпутав руку, Колберт потёр напряженный лоб и поднялся с кровати — остаться там дольше он не мог. Прежде, чем выйти, он бросил взгляд на спящее лицо парня — спокойное, мирное. Во сне люди всегда выглядят по-другому. Кто похож на младенца, кто хмуриться и бормочет себе под нос, кто спит поверхностно, а потому кажется, что его глаза в любой момент распахнуться (Колберт помнил, что так спала его мать; и каждый раз он боялся того, что она вдруг распахнет глаза и уставиться на него внимательным взглядом), у кого лицо совершенно невозмутимое, равнодушное, словно он и не спит вовсе, а отдыхает с закрытыми глазами. Кто, как Лаксе, превращается и абсолютно иного человека. И в то же время — того же самого. Эта его часть, спящая, безмятежная и спокойная, у неё нет никаких проблем и неразрешённых вопросов, трудностей и тягот, эта часть просто бесшумно, сливаясь с фоном, дремлет, пока подсознание гуляет по вымышленным коридорам. Понравилось ли ему вчера?.. Вплетаются ли отголоски произошедшего в его сон?.. Колберт стукнул себя по голове и поплёлся в ванную. Не об этом сейчас думать надо. Хотя, когда после душа он обнаружил у себя небольшой засос на ключице, губы сами собой растянулись в улыбке, а сердце ожидаемо дрогнуло. Стоит полагать, хмыкнул он, натягивая футболку и штаны, вполне понравилось. Сделав кофе, он уселся за стол и принялся бездумно глядеть в стену. Пытался сконцентрироваться на мыслях и собственных ощущениях, но ничего не выходило: что бы в голове не вспыхивало, всё рассеивалось, расплывалось и осыпалось пеплом, стоило ему вернуться к событиям вчерашнего дня. Такого Лаксе — с нежными, чуть резкими движениями рук, приглушёнными стонами и алеющими скулами, — он никак не ожидал увидеть. Даже не предполагал, что у того может быть такое выражение лица. И сказать, что увидеть это всё было счастьем Колберт не мог. Пусть он и хотел этого, пусть это и было для него нечто прекрасным; не стоило забывать о хрупкости их отношений. Целый час он так и просидел, пытаясь избавиться от похмелья и восстанавливая в памяти вчерашний вечер. Ни к какому результату это не привело, но на более тщательные размышления он сейчас был категорически не способен. И, в первую очередь, не готов к ним. Потом проснулся Хьюго — спрыгнул с подоконника, потребовал еды. Колберт покормил его, погладил по шёрстке. Когда тот закончил с едой и улёгся на лавандовую подушку, шёпотом спросил, почёсывая у него за ухом: — Как думаешь, что мне теперь делать? Разумеется, ответа не последовало. Даже просто мяуканья не было — Хьюго только многозначительно зевнул и принялся вылизывать свой бок. Колберт вздохнул. — Никакой пользы от тебя, — пробормотал он, поднимаясь и возвращаясь к столу. Кофе показался на редкость горьким. Вероятно, неправильно распределил пропорции. Час спустя из спальни вышел растрёпанный и помятый Лаксе. Бросил взгляд на погруженного в размышления Колберта, кивнул ему в знак приветствия и скрылся в ванной комнате. Как только он вышел, в чистой одежде, с влажными волосами и запахом свежести, Колберт вынырнул из своих мыслей и с готовностью вручил ему его чашку кофе. — Спасибо, — поблагодарил Лаксе, делая глоток. Колберт кивнул. Следующие десять минут они просидели в тишине. Лаксе окончательно пробуждался, стряхивая остатки сна с плеч, Колберт старался не паниковать. В какой-то момент первый поставил чашку обратно на стол, расчесал рукой уложенные назад волосы, подмял обе ноги под себя и поднял взгляд на второго. Колберт осторожно сглотнул. — Ты помнишь, что было вчера? Честно говоря, Колберт и не думал, что Лаксе вообще будет помнить — или решит не промолчать, сделав вид, что ничего не было. Похоже, недооценил его. — Помню. Лаксе долго смотрел на него непроницаемым холодным взглядом, что-то обдумывая, потом отвёл взгляд и, кажется, слегка покраснел. И если в первую секунду это показалось Колберту хорошим знаком, то сразу после он заметил нахмуренный лоб, скованность позы и эту… тревожность, что ли. Как будто ему неуютно. Не неловко — хотя, определённо, доля этого в тоже присутствовала, — а именно неуютно. Внутри у Колберта что-то больно стукнулось о грудную клетку и упало вниз, затаившись. Выходит, подумал он, Лаксе… А что, собственно, выходит? Ему определённо понравилось вчерашнее, в этом сомнений у Колберта не было. Что тогда? Вероятно, ему неловко? Вероятно, он ощущает себя не в своей тарелке? Вероятно, он сожалеет? Колберт силой воли заставил себя не меняться в лице и не опускать плечи. Только немного тоскливо — хотя Лаксе всё равно был занят разглядыванием противоположной стены, — посмотрел в стоящий перед собой кофе, на свои руки и одну единственную родинку посреди левого запястья. Когда-то он слышал, что родинка в таком месте бывает только у настоящих леди. Затем он поднялся из-за стола, по дороге допивая кофе, потянулся, разминая мышцы. Подошёл к окну, закурил. Лаксе смотрел на него внимательно и настороженно, оторвавшись от созерцания недвигающейся пустой стены. — Мы оба были очень пьяны, — произнёс Колберт чуть погодя, стряхивая пепел в пепельницу. — Такое бывает. Возникло притяжение. Мы можем… Можем просто забыть это. — Забыть? — Лаксе вскинул левую бровь. Колберт коротко кивнул, нервно затягиваясь; пальцы подрагивали. Да, забыть. Пусть уж лучше так, чем если Лаксе будет жалеть и думать об этом постоянно, пытаться сбежать от неловкости или, не дай бог, захочет уйти. Выбирая между риском потерять Лаксе и риском разбить себе сердце, Колберт почему-то очень уверенно выбирал второе. Даже не смотря на то, что уже вроде как принял решение не сдаваться и, как выразился Уилл, цепляться за надежду. Как так вышло? Не будет же он бросать всё это — конечно, если Лаксе окажется совсем против и не будет… заинтересован, Колберт не станет настаивать. Колберт не из таких людей. Но с другой стороны, если Лаксе из-за вчерашнего будет неуютно, если паутина между ними, если спокойствие и баланс разрушаться… Да, насколько Колберт мог вспомнить, это Лаксе вчера его поцеловал. Однако он мог быть очень-очень сильно пьян? И, быть может, вспомнил Лукаса или что-то такое?.. Колберту казалось, что сейчас он стоит где-то посередине спирального лабиринта, по которому до этого момента шёл относительно правильно, а теперь окончательно запутался и понятия не имеет, где вход, а где выход. И где в этой самой спирали стоит Лаксе. Стоит ли вообще. — Забыть. Ну или… «Было и было» — такая система, — сказал он, напряженно сжимая пальцы свободной руки на поверхности подоконника. — Мы напились, всё само получилось. Это было ошибкой, если позволишь такое выражение. Тебе не надо чувствовать неловкости, вот о чём я. — Было и было… — негромко повторил Лаксе в задумчивости. Колберт кивнул ещё раз. — То есть, будто мы и не переспали вчера? — Можно и так. — Колберт потушил сигарету, ушёл в спальню и вернулся оттуда с рубашкой, накинутой на плечи. — Как тебе хочется — игнорировать или просто забить? — спросил он, застегивая пуговицы. Лаксе нахмурился. — Забить — это твоё «было и было», «не надо чувствовать неловкости»? — уточнил он, чуть наклонив голову вбок. Колберт заправил рукава рубашки, поднял на него спокойный взгляд — хотя, казалось, полностью спокойным он не был, что-то плескалось внутри, точно чайная гуща на две подрагивающей чашки. — Вроде того. На самом деле, не то чтобы «не надо»… — Он повёл плечом. — Никакой неловкости нет. Мы переспали по пьяни — с кем не бывает, согласен? — Лаксе медленно кивнул. — Ну вот. Не такое уж и большое дело. Что скажешь? Закончив с рубашкой, он поднял голову и встретился взглядом с Лаксе. И не то чтобы надеялся прочесть там что-то, отличающееся от обычной палитры эмоций, но отрешённость? Он даже не знал, как это полагается расценивать. Возможно, Лаксе всего-навсего ещё не проснулся окончательно. А возможно, он уже всё для себя решил — и не в пользу Колберта. — Ладно, — согласился в результате Лаксе, не отрывая взгляда от Колберта. Тот помедлил пару секунд, укладывая в себе полученный ответ, и кивнул. Хорошо, что мы это разрешили, подумал Колберт. Главное в отношениях — обсуждать вещи… — Превосходно, что мы договорились, — сказал он, подхватывая с комода в прихожей куртку и одевая ботинки. — Я пойду на прогулку. — Прогулку? Там же дождь обещали, — скептически заметил Лаксе, повернув голову в сторону прихожей. — Я ненадолго, — только и бросил Колберт в ответ, прежде чем хлопнуть дверью. В конце концов дождь обещали только к семи часам вечера, до этого была ещё целая куча времени.

***

После ухода Колберта Лаксе несколько секунд сверлил дырку в двери привычно неподвижным взглядом, потом отвернулся, прикрыл глаза и глубоко, медленно и спокойно вздохнул. Заново открыл глаза, посмотрел на кофе, допил его, почесал правую лодыжку. И что ему теперь полагалось делать? Сидеть тут в ожидании, когда ушедший невесть куда Колберт вернётся? На дворе — воскресенье, паршивая погода и целый день впереди. Лаксе покосился на кота. Что Колберт имел в виду?.. Почему у него был такой подавленный голос? Лаксе поднялся из-за стола и принялся делать себе завтрак, по ходу недоумевая, почему, собственно, Колберт не стал завтракать. Ведь если бы он позавтракал, это менее походило бы на бегство. Что он, будет завтракать в каком-нибудь кафе, не смотря на свои предпочтения готовить еду самому? Странно. Соорудив себе незамысловатый омлет с травами, Лаксе уселся его есть, просматривая последние новости в телефоне — просто чтобы чем-то занять пребывающий в путанном недоумении мозг. Ничего особо увлекательного в мире не происходило, Лаксе даже не вчитывался в статьи, бегло просматривая заглавные строки и названия. Ни политика, ни очередные забастовки и митинги его в любом случае нисколько не интересовали. Покончив с едой, он сунул посуду в посудомойку, поставил чайник и, устроившись возле открытого окна, выкурил две сигареты. Затем, всё также ни о чём конкретном не думая, сделал себе чашку чая, переместился на матрас и взял в руки книжку. Погрузился в чтение — и уже минут десять спустя поймал себя на перечитывании одной и той же страницы, и со вздохом отложил книгу. Поскольку он в квартире был в полном одиночестве, ему показалось неплохой идеей заняться музыкой: сел за стол, достал блокнот, раскрыл его на нужной странице. Перечитав заметки для последней песни, размял голос и осторожно пропел её от начала до конца. Подправил пару мест, пропел заново. Чего-то в ней не хватает, что ли? Или это я сконцентрироваться не могу? Лаксе попробовал ещё раз. Полчаса спустя он раздраженно захлопнул блокнот, расчесал волосы рукой и глубоко, с обречённостью вздохнул. Чем бы он сейчас не попытался заняться — ничего бы не вышло. Что для музыки, что для книг, что для ещё чего-нибудь нужна полная концентрация. Голова должна быть погружена в это до самого основания шеи, иначе ничего не выйдет. То, чем он решит заняться, просто утечёт сквозь пальцы. Невозможно не разобравшись с чем-то одним, приступить за выполнение чего-то другого. Лаксе развёл руками в пустоте, как бы соглашаясь самим с собой: ладно, я займусь этим. У меня есть достаточно времени, поэтому я попробую, так и быть, погрузиться в это и всё тщательно обдумать. Из прихожей послышался негромкое сопение Хьюго. Лаксе кивнул. Хорошо, начнём. Главный вопрос — почему Колберт это сказал? Разве не он был тем, кто проявлял к нему интерес? Разве не он хотел каких-то более определённых отношений? Разве не он вчера ответил с таким напористым, нежным и в то же время страстным энтузиазмом, что невозможно было хотеть отстраниться? Получается, что я, думал Лаксе, оказался прав в своей теории. Колберт и в самом деле хочет меня. Почему? Когда это началось? Пожалуй, эти вопросы не так важны как: что теперь делать? Колберт сказал, я могу жить здесь сколько мне угодно, сколько будет надо, пока не решу, куда идти дальше. Но я до сих пор не решил. И теперь… Разве теперь нам будет комфортно здесь вдвоём? Колберт, может, и сказал «забить», но ведь я ему всё равно интересен в этом плане, так? Лаксе потёр переносицу. Сложная ситуация. Положим, они пустят всё на самотёк — и что тогда выйдет? Какой будет результат? Может, и нечего бояться? Нет, так не может быть. На то, что было вчера, нельзя просто взять и забыть — или сделать вид, будто это пусть и было, но никого не беспокоит. Просто потому что это вовсе не так. Это беспокоит — и, скорее всего, отнюдь не только одного Лаксе. В какой-то момент дамба сломается и выпустит воду. Вряд ли подобный исход понравиться кому-либо из них. Пока всё было хорошо — даже не смотря на то, что их отношения, которые и без того охарактеризовать весьма сложно, двигались в совершенно непонятную сторону, всё было стабильно. Квартира на двоих, взаимная помощь, разговоры, вино, совместное времяпрепровождение. Всё было в полном порядке. А теперь, то есть вчера, они переспали — и что-то Лаксе сомневался, что подобный порядок сможет и дальше оставаться таким стабильным. Хотя бы потому, что он знал о том, как Колберт к нему относится — а тот, в свою очередь, помнил, что это именно Лаксе его поцеловал; следовательно, располагая этой информацией, мог растолковать её по-своему. И вне зависимости того, в какую сторону его интерпретация бы ушла, всё уже окончательно закрутилось в тугой узел. Ладно, вздохнул Лаксе. Тут всё зависит от Колберта. Очевидно, что он пошёл гулять в такую отвратительную погоду, вместо того, чтобы поспрашивать Лаксе о музыке или заняться чем-нибудь, не просто потому что спонтанно захотел размять ноги. Он вернётся с каким-нибудь решением — и даже если не захочет его выдавать, Лаксе как-нибудь это достанет. Он вовсе не собирается снова откладывать важные проблемы в сторону. Он собирается всё хорошо обдумать, разложить по полочкам, понять, что, собственно, думает, что планирует делать и как всё двинется дальше. Но возникшую между ним и Колбертом ситуацию он в одиночку никак решить не может — тут нужны обе стороны. От себя он мог бы сказать только одну вещь: ему с Колбертом комфортно, ему с ним уютно и спокойно, и он не хочет этого терять. Если им придётся серьёзно поговорить или что-то в этом духе — пусть так, главное, чтобы в конечном итоге всё разрешилось в лучшую сторону и Лаксе не пришлось бы покидать… Лаксе нахмурился. Медленно повторил последнюю мысль про себя. Ему с Колбертом комфортно, уютно и спокойно. И он не хочет этого терять. Не хочет этого терять? Но ведь не останется же он навсегда в квартире Колберта — захламленной, погруженной во мрак, насквозь пропахшей сигаретами и пылью. Однажды он соберёт имеющиеся у себя деньги в кучу, найдёт подходящую недорогую квартиру и уйдёт, оставив всё связанное с Колбертом позади. Возможно, после этого они продолжат держать контакт и станут кем-то вроде хороших знакомых, которые познакомились при странных обстоятельствах, а теперь иногда выпивают вечерком после работы? Лаксе был бы не против. Он даже мог себе это представить: он живёт в своей небольшой квартире или в общежитие, куда, впрочем, совершенно не хотел, ходит в университет… Или решил оставить его на потом, а сейчас работает сразу на трёх не слишком прибыльных работах, чтобы уехать в Норвегию и учиться там. Они с Колбертом не переписываются, но иногда созваниваются или встречаются в кафе, чтобы поинтересоваться друг у друга, как у кого дела. Вероятно, подобное продержится несколько месяцев, может год, может два — потом Колберт найдёт себе кого-нибудь, Лаксе уедет в Норвегию к бабушке, если соберёт достаточно денег, после чего общение само собой сойдёт на нет. Так, как обычно и бывает. Интересно, хмыкнул Лаксе, кем будет тот человек, с кем в итоге сведёт свою жизнь Колберт? Будет ли он похож на Лаксе? Или на ту женщину, с которой он встречался дольше всего? Будет ли это мужчина? Или женщина? Старше, младше? Тёмные или светлые волосы? Будут ли у них общие интересы, будут ли противоположные увлечения? Хотя, оборвал себя Лаксе, это странные мысли. Я отклоняюсь от темы. Однако подобный расклад мог оказаться достаточно точным. Нельзя отрицать того, что, скорее всего, на накопление денег на собственную квартиру уйдёт чуть больше времени — и, похоже, самое время начинать искать вторую работу, раз уж свободного времени всё равно вагон, а к родителям больше идти не нужно, — но когда это произойдёт, всё в точности станет таким. Встречи, вопросы, затем — Норвегия, контакт обрывается. Где-нибудь в таком будущем они и не вспомнят, что когда-то переспали… Вдруг его осенило. И на первый взгляд поставленный самому себе вопрос показался глупым, требующем до смешного очевидного ответа, но затем Лаксе понял, что натолкнулся на нечто важное. И удивлённо уставился в столешницу. …Почему мне и в голову не приходила мысль, что мы можем начать встречаться? Из-за Лукаса? Но ведь у Лаксе был уговор не сравнивать их. Неудача с Лукасом, как и неудачи со всеми знакомыми ему людьми не означает, что с Колбертом будет также. Потому что в том, что Колберт отличается от остальных он убедился давно. В этом, в общем-то, и не нужно было убеждаться — это равно тому, как убеждаться в наличии солнца. Лаксе медленно поднялся из-за стола, сделал себе небольшую чашку кофе и встал перед окном, опираясь локтями о подоконник. Дымящийся напиток поставил чуть в сторону. Посмотрел в небо — серое, мелкие тучи разбросаны рваными клочками по всему небосводу. Все всегда просили его больше разговаривать, больше делиться своими интересами, увлечениями, мыслями; внутренним. И тем не менее, никому не хотелось это слушать на самом деле. Никому не было это интересно. Никто не желал на полном серьёзе услышать о строении компьютера или создании мелодии. Родителям не нравилось то, чем он занимался за закрытой дверью в свою комнату. Лукас, несомненно, другого поля ягода. С ним они разговаривали, планировали, обдумывали, как бы получше организовать его группу — всё в этом духе. Но он хотел такого, поверхностного общения. Даже он порой говорил «будь более открытым», «доверяй людям», «чего ты такой неприступный». Странные слова, на взгляд Лаксе. И все же они просили меня, подумал он, проведя пальцем по рамке окна. Пусть и не хотели знать на самом деле, всё-таки просили. А Колберт, кажется, хочет — но не просит. Из-за этого и получается недосказанность. Да и не только она. Колберт во всём осторожен. Он наклонился вперёд и задумчиво прикусил нижнюю губу. Получается, ему хочется, чтобы Колберт просил его быть более открытым? Чтобы Колберт был настойчивей, напористей, чтобы… Чтобы проявлял больше внимания к нему, к Лаксе? Выходит, так? Но поначалу было по-другому, когда же это изменилось? Лаксе сделал большой глоток кофе и неспешно выдохнул. Ему никогда не хотелось знать, что о нём думают люди. Как к нему относятся сверстники, какой совет хотят дать взрослые, что приходит посторонним в голову, когда они видят его в общественных местах или когда он разъезжает ночью по округе. О чём думал Лукас он знал и без лишних вопросов. И в принципе о чём думали все его знакомые, родители, семейство — тоже. Это не так уж и сложно. Большая часть людских качеств, грубой формы характера и архетипа личности лежит на самой поверхности. Лаксе всех прекрасно понимал, всё видел — и ему наскучило это занятие. Один от другого практически не отличался. Колберт, естественно, был не таким. Лаксе не понимал его. Не знал, что им руководит, о чём думает. Понятия не имел, что было в голове у него утром, когда он предлагал забить на вчерашнюю ночь. Но ладно бы это одно — ещё немного времени и Лаксе понял бы. Дело было не в этом. Дело было в том, что Лаксе хотел узнать всё о Колберте. Всё, что только можно узнать одному человеку о другом. Также, как Колберт силился узнать его получше, Лаксе хотел узнать и его. Ему было комфортно с ним, ему нравились их вечерние беседы, нравилось сожительство, нравились все те крохотные штуки, которые он стал замечать за Колбертом после его увольнения, нравилась неловкость Колберта и то, как чётко он излагал свои мысли, когда они разговаривали; но как всегда в итоге не мог подобрать нужных слов. Не сказать, что ему в Колберте нравилось всё, до остатка — просто потому, что этого всего он не знал. Но хотел узнать — и хотел, чтобы Колберт знал это некое «всё» о нём самом. Он хотел позволить ему прочесть свои мысли — и прочесть его. И это ощущение было странным. Необычным. Непривычным и пугающим. Лаксе сделал ещё глоток. Кое-какие вещи встали на свои места, голова уже не так гудела от мыслей. Лаксе никогда не испытывал влюблённости и не мог назвать своё странное желание узнать всё о Колберте таким выделяющимся словом. Но, по крайней мере, теперь он знал, что нужно делать: нужно было открыться. Перешагнуть через себя и позволить Колберту узнать о себе что-то более явное, чем любимый цвет и плейлист песен. Подытоживая: надо рассказать ему что-то очень личное о себе. Возможно, не самое сокровенное, но не менее личное. Лаксе нахмурился, глядя на плывущие в небе облака. Может, это-то он для себя и решил, но сердце в груди взволнованно стучало где-то за рёбрами.

***

Три часа спустя начался дождь. Колберт как раз шагал по длинному узкому тротуару вдоль дороги, когда с неба упали первые крупные капли. Натянув капюшон и застегнув куртку до самого воротника, он возобновил шаг: дождь пока не усиливался. В голове у него была катастрофическая неразбериха. С одной стороны — правильным ли было решение просто взять и уйти ни с того ни с сего, ранним утром? С другой — что ему теперь делать? Колберт «позорно сбежал» именно по той причине, что хотел разобраться в мыслях, навести порядок; понять, как быть дальше. Но вот уже третий час он бродил по округе, так ни с чем не определившись. Хочет ли Лаксе быть с ним? Хочет ли оставаться в его квартире и дальше? Как теперь всё будет выглядеть? Почему он согласился утром? Что вообще происходит? Вопросы клубились в голове роем тяжёлых туч и разобрать их никак не получалось. Потому, когда стало слишком холодно и сыро, Колберт сдался. Развернулся, дошёл до автобусной остановки, сунул руки в карманы и глубоко вздохнул. Наверное, подумал, садясь в автобус, в этот раз разрешить всё в одиночку не получиться, нужно поговорить с Лаксе. Подперев щеку рукой, он устало уставился в окно, продумывая, как быть дальше — по крайней мере следующие пару часов. Приехав домой к четырём часам дня, он застал Лаксе спящим за столом. Скрючившись и спрятав голову в руках, напротив пустой чашки и скомканной пачки сигарет, он едва слышно сопел, спина размеренно поднималась вверх-вниз. Интересно, подумал Колберт, о чём Лаксе думал, пока меня не было? Покачав головой самому себе, он снял куртку и повесил её на крючок. Как ни странно, совсем не нервничая. Наоборот, ощущая странное спокойствие и радость. Не из-за вчерашнего. Просто от того, что Лаксе не ушёл, что остался, что мирно спит на столе в гостиной и не спешит как можно быстрее упаковать свои вещи. Уже этого хватало, чтобы поднять упавшее на самое дно настроение. Сделав кофе, Колберт унёс его в свою спальню, где собирался заняться чисткой компьютера, но по дороге остановился и присел напротив Лаксе за стол. Очень тихо, почти бесшумно. Просидел так несколько минут, вглядываясь в спящего Лаксе. Слегка нахмуренные брови, длинные ресницы, светлые волосы. Перед уходом осторожно коснулся рукой этих самых волос. Всего на несколько секунд, чтобы не разбудить — а затем скрылся в спальне и занялся ноутбуком. Лаксе проснулся через часа два. Колберт понял это по шуршанию воды в ванной. Умывшись, вышел в гостиную, походил по ней, заглянув в прихожую, после чего, удостоверившись, постучал в спальню Колберта и вошел туда несколько помятый и какой-то очаровательно растерянный. — Доброе утро, — хмыкнул Колберт, развернувшись к нему на своём стуле. Лаксе медленно кивнул, почесывая шею и, судя по всему, не зная, куда деть взгляд. — Как прогулка? — спросил он чуть погодя. — Холодно, — улыбнулся Колберт. Лаксе снова кивнул — и тишина заполнила пустоту между ними. Стоит ли предлагать что-то вроде «поговорим?», думал Колберт. «Как рассказать ему что-то о себе?», пытался понять Лаксе. Он заснул как раз на том моменте, когда решил, что лучше всего будет рассказать что-нибудь о детстве; о временах, в которые всё только начинало портиться. Однако теперь, стоя перед Колбертом в его спальне, он мало того, что понятия не имел, как к этому подступиться, так ещё и не мог произнести ни слова, будто рот его переклеили скотчем. Он вдруг задумался: а что если сам Колберт на самом деле не хочет большего? Что если Лаксе всё понял неправильно и вынесенное утром предложение отражало его истинные эмоции? Что если всё это время он был заинтересован в Лаксе не так, как тот думал? Что если он делает неверный шаг, построенный на неверных догадках? Лаксе опустил руку от шеи до локтя правой руки, задержался на запястье и расслабил её. Всё спуталось — хотя казалось простым. Им нужно было только поговорить, но не получалось. Слова не покидали головы, не спешили обрести форму; не смотря на то, что всего-то пару часов назад Лаксе полагал, будто всё в голове устаканилось и заняло свои места. Он уставился в косяк двери, пытаясь придумать хоть что-нибудь. Внезапно Колберт, пристально следящий за воцарившейся на чужом лице борьбой, встал со стула, неспешно потянулся и размял спину. Затем поднял необычайно цепкий взгляд на Лаксе и как будто бы невозмутимо приподнял уголки губ. Предложил: — Хочешь сходить в кино? Первые секунд пять информация отказывалась доходить до Лаксе, а когда он понял, что спросил Колберт, смог только выразительно вскинуть брови и недоуменно переспросить: — В кино? Колберт кивнул, закрывая крышку ноутбука и переодевая футболку с той же прежней невозмутимостью — и хотя его полуголое тело не вызвало у Лаксе удивления своей слаженностью, раз уж он успел наглядеться на это ещё прошлым вечером, оно тем не менее заставило его отвести взгляд в сторону и подозрительно остро смутиться. — В кино, — утвердительно повторил Колберт. — Я слышал, там как раз идёт новый боевик про какие-то временные штуки. Говорят, снят хорошо и персонажи первоклассные. — Закончив с расправлением футболки на своей груди, он развернулся к Лаксе и улыбнулся краешками губ. — Что скажешь? Лаксе понятия не имел, что в подобной ситуации полагается делать. Его мозг отчаянно паниковал внутри черепной коробки — одна часть сознания силилась при помощи рационального мышления сообразить, издевается ли он, другая носилась из стороны в сторону с воплями о том, что кто-то тут однозначно сходит с ума. В конечном итоге Лаксе согласился. Полчаса спустя они заняли свои места в самом верху, оба с бутылками колы и едой. Колберт самозабвенно хрустел попкорном, делая вид, будто всё в полном порядке. Лаксе совсем не понимал, что у него на уме. У него, в отличие от Колберта — пусть он и, вероятно, так себя на самом деле не чувствовал, — всё было далеко не в порядке: начиная с подрагивающих коленей, желания нервно расчесать волосы рукой, активно развивающейся тахикардии и все той же неизменной паники в голове. Фильм не был интересным, раз уж на то пошло. Сюжетная линия, персонажи… Ничего выделяющегося. Но как раз тогда, когда Лаксе начал скучать, Колберт рассмеялся над какой-то шуткой и Лаксе почти неосознанно оторвал взгляд от продукта современной киноиндустрии, переведя его на лицо Колберта. Невыразимо живое лицо. Когда они ходили в кино во все последние разы либо фильм был интересным, либо самому Лаксе попросту в голову не приходило смотреть не на огромный экран, а на профиль сидящего рядом Колберта. Какое, выходит, это было упущение: мимика того менялась от сцены к сцене, туда и обратно, от испуга до смеха, тревоги и возмущения из-за очевидных глупостей персонажей. Лаксе только полчаса спустя понял, что не может перестать украдкой поглядывать на него — и что это гораздо увлекательнее фильма. То, что Колберт — персона более чем просто разносторонняя, Лаксе понял достаточно внушительное время назад. Но вот появилась ещё одна сторона этой черты — и Лаксе мало того, что был всецело поглощён интересом, окутывающим её, так ещё и не мог оторвать взгляда от её проявления. Кто бы мог подумать, что просмотр боевика с элементами романтики вызывает у Колберта такие эмоции… Лаксе бы никогда не догадался. Совсем как ребёнок. Которого впервые привели в кино, которому впервые показали что-то масштабное и крутое. Такие же широко распахнутые глаза, такие же остро выраженные эмоции… Лаксе улыбнулся в темноту — и внезапно Колберт взял и перевёл взгляд на него, видимо, уловив движение чужих губ. Смутившись, Лаксе сделал вид, словно почёсывает скулу и уставился в экран. Колберт что-то хмыкнул себе под нос и вернулся к просмотру, перекинув одну ногу через другую. Лаксе продолжил наблюдать за ним — на этот раз осторожнее. Из вновь освещённого светом зала они вышли к позднему вечеру. Продолжающий свою неясную игру «я — сама невозмутимость» Колберт предложил перекусить в кафе. Лаксе всё так же плохо справлялся с самим с собой и собственным речевым аппаратом, а потому только рассеянно кивнул. Колберт смерил его долгим настороженным взглядом, затем вывел из здания, купил в первом попавшемся ларьке по кофе и сэндвичу, прихватив небольшой пакет с булочками, вручил половину Лаксе и улыбнулся. Искренне, не невозмутимо — поэтому улыбка вышла немного, совсем чуточку кривой. Лаксе, конечно же, заметил. Но промолчал. Его собственная улыбка, улыбнись он, тоже была бы не слишком ровной. Спонтанное решение взять длинную дорогу до дома и прогуляться они даже взвешивать не стали: дождь кончился ещё на середине просмотра фильма, облака расступились, в небе ярко светила луна, пустые улицы отдавали совсем лёгким холодом. Колберт, уже доев сэндвич, шагал в полной тишине, делая редкие глотки кофе и поправляя шарф на шее. Лаксе шёл рядом, дожевывая последний кусок и размышляя. Что им теперь делать? Что ему теперь делать, решил ли что-нибудь Колберт? Почему-то не получалось заговорить. Он знал, что не может тянуть. Что нужно поговорить, не только им между собой, но ему с Колбертом в частности — о себе. Когда он покончил со своим сэндвичем и сунул свободную руку в карман кожанки, они как раз вышли на главную аллею. Лаксе закинул голову назад, посмотрел на белую луну в небе. Глубоко вдохнул и выдохнул, сделал ещё один глоток кофе и открыл рот. …Но ничего не сказал. Открыв его, он краем глаза посмотрел на Колберта, дабы показать ему, что собирается говорить — и в этот момент их взгляды встретились, точнее его взгляд встретился с чужим, и слова ушли из мозга, растворившись так быстро, словно их там никогда и не было. Лаксе захлопнул рот, поджал губы и отвернулся, недовольный своей мягкотелостью. Ведь он же решил, что им нужно поговорить! Тогда Колберт отвёл от него свой странный взгляд, отпил кофе и заговорил. — Ты останешься? — только и спросил он. Тихо, в окружении погруженных в сон зданий, и слышимо для идущего рядом Лаксе, чьё сердце мгновенно подскочило и рухнуло вниз. — Останусь? — переспросил он в непоминании, внимательно смотря на Колберта. Тот повернул голову в сторону, длинные пряди, уложенные за уши, упали на лицо, вдоль скул. — У меня в квартире, — пояснил он. — Останешься? Большего всего в этот момент Лаксе хотелось протянуть свободную руку к его и сплести их пальцы — но он не мог заставить себя сделать что-то такое, не будучи полностью уверенным во всех аспектах происходящего. Да и перебороть себя было слишком сложным сейчас. Он только понял, что происходит, что нужно и стоит сделать — и тем не менее, самого себя и эти новые чувства он всё так же не понимал. А Колберта то понимал, то нет. — Останусь, — сказал он, смотря себе в ноги. Колберт кивнул. — Хорошо.