The Thing about Dark Corners

В воскресенье следующей недели Колберт вернулся невесть откуда к двум ночи — мало того, что в стельку, так ещё и с букетом лаванды. Встретившему его Лаксе всучил букет, снял ботинки, молча прошёл в свою спальню и упал на кровать. С минуту Лаксе ошалело переводил взгляд с букета на дверь, потом поставил цветы в воду и зашёл в спальню Колберта. Не сняв даже верхней одежды, тот ничком лежал на кровати, спиной к Лаксе, издавая только лёгкое, пьяное и смертельно уставшее сопение. Лаксе, который всего этого как-то не очень ожидал, почесал шею и осторожно подошёл к нему. Ткнул пальцем в плечо. — Колберт, — позвал он негромко, пытаясь пропустить голос через толщу, застилающую сознание Колберта. Тот не отреагировал — ни на голос, ни на прикосновение. Может, уйти? Лаксе потёр ладони друг о друга, хмурясь. Он уже спит, наверное. Но зачем так напился? Похоже, с тем парнем с курсов в бар ходил? Зачем? Решительно не зная, что происходит и что, собственно, ему делать, Лаксе двинулся в сторону двери. Тихо, неслышно. Вдруг, зашуршав одеялом под собой, Колберт перевернулся на другой бок и ухватил Лаксе за запястье неожиданно крепко и настойчиво. Лаксе замер, вскинул брови. Однако Колберт ничего не делал — просто смотрел на него. Что за взгляд — и не объяснишь. В первую очередь потому, что в комнате было темно, во вторую — потому, что такое выражение Лаксе ещё ни разу не видел. Взгляд, покрытый прохладной и промёрзлой, точно поздний осенний дождь, усталостью, какой-то очень обречённый и… растерянный? Минуты три протекли в полной тишине. Колберт, не закрывая глаз и не проваливаясь в сон, смотрел прямо на Лаксе, тот всё стоял у двери, непонимающе хмурился и не отнимал руку. Хотел предложить принести воды, но не мог ничего произнести: в глубокой тишине ему казалось, что слова просто расплывутся и не обретут форму, а звук голоса потонет во мраке. Потом Колберт разорвал зрительный контакт, отпустил руку, закрыл глаза и уснул. В одежде, пахнущий алкоголем и перегаром, явственно истощённый и измотанный непонятно чем. Лаксе какое-то время стоял напротив, смотря на него, потом достал плед, укрыл его им, вышел в гостиную и медленно выдохнул. На лавандовый букет луна отбрасывала слабые лучи света. На запястье ощущались следы тёплых, сильных пальцев. Лаксе с силой потёр лоб, убрал назад волосы, уселся на свой матрас и не двигался почти сорок минут, прислушиваясь и анализируя свои ощущения — это получилось не специально, больше автоматически, будто его сознание само начало это обрабатывать. Возможно, накопившиеся за последнюю неделю молчание начало давить на него: на протяжении прошедших семи дней они говорили меньше обычного, длинные беседы почти сошли на нет. Лаксе знал, что это из-за него, но не понимал, как так получилось. Колберт старательно делал вид, как и было уговорено, словно ничего не случилось — а если и случилось, то это отнюдь не такое великое дело. Заводил разговоры, как обычно подшучивал и хмыкал, делал свои безумные исследования полярных животных и распечатывал рецепты десертов. Лаксе же не мог поддерживать разговор, не находил в себе сил первым что-то сказать-спросить, всякий раз думая о том, что ему давно уже пора начать «серьёзный разговор». Колберт, должно быть, и не заметил ничего — скорее всего поэтому для него поведение Лаксе могло оказаться сюрпризом. Лаксе не хотел его расстраивать, просто все новые чувства и мысли не помещались внутри. Как огромный тайфун, они сгребали всё стоящее на пути, унося за собой в небо. А он даже не понимал толком, как к этому относиться. …И привычно понятия не имел, что ему делать. Разве что в этот раз под угрозой стояли их с Колбертом непонятные отношения. Когда луна скрылась за облаками, он заснул, прислонившись спиной к стене, под мирное сопение Хьюго. Так ничего и не решив. В комнате ощутимо пахло лавандой.

***

Колберт проснулся к часу дня. Чувствовал он себя порядком отвратительно — не только потому, что здорово напился, а в целом. Вся энергия его психики окончательно приземлилась на самое дно. К концу недели скопилась усталость от бессилия в возникшей между ними с Лаксе ситуации. Сколько он не пытался понять его, ничего не выходило. С трудом открыв глаза, Колберт уставился в потолок, почёсывая отросшую щетину на скулах. Минут десять бездумного рассматривания потолка он поднялся с кровати и пошёл принимать душ. С самого понедельника он начал замечать за Лаксе замкнутость-молчаливость — не ту, что была в самом начале их общения, а другую, будто бы более неловкую и потерянную. Это навевало мысли о том, что ему, скорее всего, было до ужаса некомфортно после случившегося. Этого Колберт, честно говоря, не ожидал. Не то чтобы он не считал, что Лаксе настолько безэмоциональный, но ему почему-то казалось, что он даже особо не будет об этом думать. Судя по его поведению, Колберт ошибался. По какой-то причине на Лаксе произошедшее произвело особенный эффект и, похоже, негативный. Он всё чаще прятал взгляд, задумчиво хмурясь, меньше говорил и словно с каждым днём всё глубже уходил в себя. Точно улитка. Колберт поначалу подумал, что это продлиться недолго, но вот на дворе стояло воскресенье и он мог поспорить, что и сегодня беседа за ужином у них не склеиться. Он боялся, что образовавшиеся между ними кристаллы непонятного сорта отношений теперь, после того, как они переспали и решили «замять это», разрушаться. Что Лаксе отныне будет чувствовать себя ужасно в его обществе, что замкнётся в себе окончательно. А там и месяца не пройдёт, как съедет. Колберт вышел из душа в таком тусклом настроении, что даже Хьюго удивленно приподнял голову. Колберт чувствовал себя хуже некуда. Он не понимал, что происходит, что ему делать. В ту ночь Лаксе был тем, кто поцеловал его — однако он ни разу не проявлял знаки внимания и, вероятно, был слишком сильно пьян. Когда Колберт предложил оставить это в прошлом, он согласился. После Колберт спросил, останется ли он с ним и дальше — и Лаксе вновь согласился. Так что же получается, он был со всем согласен, но всё равно что-то не так? Колберт честно не понимал. На похмельную голову подобные мысли давили тяжёлым металлическим грузом. Одевшись и проглотив таблетку от головной боли, он зашёл в кухню-гостиную и принялся варить кофе. Лаксе молча сидел за его спиной и когда Колберт, поставив кофе готовится, развернулся, сказал ему привычное: — Доброе утро. — Доброе, — кивнул Колберт, потирая шею. Несколько минут протекли в тишине, потом Лаксе отложил книгу, что держал в руках, поднялся, прошёл к столу и уселся за него как ни в чём не бывало. Смотря куда-то сквозь Колберта, поинтересовался бесцветно: — Что произошло вчера? Колберт молча изучал его лицо пристальным усталым взглядом. Плавные изгибы, ровные скулы, серые глаза-хрусталики, прямая линия губ, бледная кожа, светлые волосы. Он отвёл взгляд. — Ничего особенного, — отмахнулся. — Уилл — парень о котором я тебе рассказывал, с курсов, — предложил выпить, я согласился. Лаксе скептически выгнул правую бровь. Заметил осторожно: — Обычно ты так сильно не напиваешься. Колберт невозмутимо пожал плечами. — Захотелось. Очень неоднозначный ответ, Лаксе знал это, а Колберт знал, что Лаксе знает: в конце-концов, несложно было догадаться. Но когда Лаксе только — это было заметно по сменившемуся выражению на лице, — начал строить логическую цыпочку, Колберт, опустив плечи, пояснил: — Появилось настроение выпить. Потом мы с Уиллом сильно разговорились и, как оно обычно бывает, я и сам не заметил, как напился. Лаксе несколько секунд не отнимал от его лица взгляда, потом словно с пониманием кивнул. Мол, да, так оно обычно и бывает. Больше вопросов нет. Позавтракали они в тишине. Напряжение, вроде бы и неуловимо прозрачное, как зубная нить, и в то же время побольше слона в посудной лавке, пружинкой натягивалось с каждым затянувшимся молчанием. Пустота, прежде в такие случаи наполнявшаяся спокойствием, обдавала холодом. Существенный исток проблемы крылся в том, что образовавшиеся между ними Нечто никто их них контролировать не умел. Прежде этого Нечто не было. Они были друг другу незнакомцами, встретившимся однажды на улице. Странные, но явные отношения строились на взаимовыручке и помощи, на протягивании другого конца второму, однако в любой момент Лаксе мог сказать «я нашел квартиру, спасибо за помощь, увидимся ещё» и уехать. А Колберт мог с лицом извинения склонить голову на бок и доложить, что нашел женщину или мужчину, с которым хочет начать жить. И кто бы что ни сказал, другой отнёсся бы с пониманием. Именно потому что их ничего не связывало, именно потому, что единственное их взаимоотношение было настолько маленьким и незаметным, настолько не попадающимся на глаз простому человеку, что даже они сами могли в любой момент отбросить это, точно слой пыли с комода. Их завтраки, совместный кофе и ужины, забота о Хьюго и квартире, помощь друг другу и беседы за вином — всё это можно было с лёгкостью убрать, оставить позади. «Спасибо, что приютил. Рад был помочь. Удачи. И тебе. Увидимся ещё. Да, обязательно.» Как-то так бы они распрощались. А теперь связь была. По крайней мере, так считал Лаксе. Он не осознавал, что связь между ними была с самого начала, с их самой первой встречи, и со временем она только крепла. На его взгляд никакой связи не было и стоило им только переспать, как она появилась, как незримое, но крепко ощутимое напоминание о том, что между ними есть какие-то особенные отношения. И поскольку Лаксе не знал, что и как с этим делать, поскольку вот уже какой несчетный день не мог открыть рот и самостоятельно заговорить о чем-то личном, чтобы пустить Колберта в свой мир; по всем этим причинам Лаксе считал нужным покончить со всем. И если сначала «покончить» означало для него переступить через себя и всё же открыться, то сейчас в него начали закрадываться сомнения. Прошла целая неделя и, конечно, изменения в поведении Колберта были, но насколько они принадлежали тому, что произошло между ним и Лаксе, нежели его новому старту? А если так думать, выходит, что произошедшее между ними было просто мимолётной частью начала новой жизни — или прощанием со старой. В обеих случаях к личному отношению Колберта к Лаксе это никак не связывалось. Получалось, что Лаксе всё себе напридумывал. Колберт ничего не испытывал к нему. Не интересовался им. Как он и сказал, они выпили слишком много, скользнули на опасную тему, он не сдержался — всё естественно. Будь на месте Лаксе какая-нибудь симпатичная новенькая коллега Колберта, вышло бы также. Не смотря на все раздумья, на все стороны всех монет, именно таким был вывод, к которому он пришёл к понедельнику. С самого утра Колберта не было и Лаксе был предоставлен своим мыслям. Играя с котом, подбрасывая вверх игрушку на верёвочке — одну из тех, что купил Колберт в течении последних недель, — он думал о том, что случилось и что должно случится. И решил — оптимальным решением будет просто уйти. Это не убегание от проблем, сказал он себе. Вовсе нет. Я ведь всё обдумал, всё проанализировал, всё внимательно обкатал и учёл — будто научную статью составлял. И первым решением было «открыться». Но это сделать я не могу. Слова не выходят изо рта. А Колберт всё такой же, с виду его ничего не грызёт. Так и с чего бы мне быть уверенным в своих решениях? Вернее всего, логичнее, легче и проще всего из всех возможных решений будет просто уйти, не прощаясь. Несомненно, это не слишком вежливо, учитывая, что Колберт для Лаксе сделал. Но у того не было ничего, что он мог бы дать взамен. Единственное, что ему оставалось: снять груз с плеч их обоих, исчезнув и оставив Колберта в покое. Лаксе посмотрел на кота. Хьюго миролюбиво — сегодня он был в хорошем расположении духа — вскинул голову, ухватился за пушистую игрушку и принялся её грызть, устроившись на боку. Лаксе испытал странную грусть, смотря на него и одновременно думая о том, что самым верным решением будет покинуть эту квартиру. Колберта всё ещё не было. Боясь передумать и набравшись достаточно смелости, Лаксе быстро собрал свои вещи, сложил матрас и ушёл. Сбор занял у него почти час, но и тогда Колберт не появился. Спустившись вниз, Лаксе перекинул дорожную сумку и гитару через плечо, сел на мотоцикл и поехал в кафе, где работал. Сегодня была не его смена, за кассой стояла Криста и недавно пришедший к ним паренёк с легко забываемым именем. На улице было светло, когда Лаксе уезжал. Что-то не давало ему покоя. Было такое ощущение, словно всё происходящее творилось не с ним, а с кем-то другим. И не он был в эпицентре, а кто-то другой. Пожалуй, будь сейчас вечер и горели бы фонари в слабом свете луны, вышло бы чуточку драматичнее. Лаксе прикусил губу. Ужасно болела голова — как если бы в черепе пытались проломить дыру молотком.

***

Зашнуровав ботинки, Колберт завязал волосы в хвост, надел куртку, проверил наличие ключей в кармане и, прежде чем выйти из квартиры, оглянулся, словно виделся с ней в последний раз. Конечно, это было не так. Он всего-то собрался на прогулку. Свежий утренний воздух — самое то для уставшего перенапряжённого мозга. На улице было тепло. Дул лёгкий, слабо ощущаемый кожей ветер, пахло распускающимися цветами, люди спешили на работу. Стоя на светофоре и смотря им вслед, Колберт вспомнил, как сам, сливаясь с их толпой, каждый день торопился на работу, помогать людям нравится себе. Важная работа… Прошло всего-ничего, а ему уже казалось, будто это было не с ним, не в этой жизни и не в этой вселенной. Кто-то другой позаимствовал его тело, чтобы прочувствовать человеческую культуру, а потом, заскучав, отпустил на волю. Колберт потоптался на месте безо всякой на то причины, прежде чем перейти дорогу и направится в сторону парка. Что ему было делать? Лаксе упрямо отстранялся. С каждым днём построенная между ними конструкция отношений рушилась, уходя под разразившуюся в земле щель. И никто вроде виноват не был. То есть, само собой: Колберт винил себя. Во-первых, потому что не сдержался в тот вечер, во-вторых, потому что предложил забыть-забить на следующее же утро. Он пока не знал, в чём конкретно была его личная вина, учитывая, что в первом случае дело начал Лаксе, а во-втором — решение было абсолютно логичным и рациональным. И Лаксе согласился. Он мог отказаться, если ему было что сказать. Но ему нечего было сказать Колберту, поскольку у него не было к нему того же отношения. Выходит, его реакция в тот момент была такой… странной, только потому, что он смутился неожиданной решительности Колберта? Он свернул на другую дорогу. Помотал головой. Даже если и так, это ничего не объясняет. Лаксе избегал его всю неделю. Отдалялся в разы стремительнее их сближения. И Колберт до смерти боялся того, что за настолько короткий срок Лаксе может отстраниться от него до самого конца, до изначальной точки, с которой всё началось — разве что в этот раз это будет концом. Они разойдутся. Колберт знал, что это произойдёт, он не был идиотом, даже если и был влюблён, как таковой. Но, боже, как же ему не хотелось, чтобы Лаксе уходил. Колберт остановился. Посмотрел на время. Судя по часам, с того момента, как он вышел, прошло уже несколько добрых часов. По ощущениям однако же — максимум часа два. Впрочем, да, если подсчитывать всю дорогу, начало и середину этого огромного парка, в конце которого сейчас стоял Колберт, спрятав руки в карманах куртки, получалось именно столько, сколько показывало время. Колберт раздражённо вздохнул, потирая затылок. Ну неужели ему понадобилось такое количество времени, чтобы дойти до такого простого осознания? И ведь оно даже не очень осознание. Колберт и раньше знал. Он развернулся. Начала парка с его места, конечно же, было не разглядеть. Ворота перед ним указывали на выход. Через улицу — метро. На нём он доедет быстрее всего… Я не хочу, чтобы Лаксе уходил. Такая простая мысль — и всё равно ему потребовалось столько времени на то, чтобы добраться до неё. Всё же, может, он и не идиот, но точно не самый быстро думающий-анализирующий человек. Ещё работать и работать над собой. Надо было сказать ему это, подумал он. Надо было сказать ему, что он мне нужен, что я не хочу, чтобы он уходил… Он снова посмотрел на часы. Какое-то смутно странное чувство возникло где-то в груди. Ещё секунд тридцать Колберт неподвижно стоял, смотря на то, как двигается стрелка часов. Потом подорвался с места, как ужаленный, и бросился к метро — в вагон, терпеливо выждал до своей остановки, ринулся к дому, в подъезд, по лестнице наверх, открыл дверь ключами и судорожно замер на пороге. Ему не нужно было обегать всю квартиру, обыскивать каждый угол и переворачивать всё вверх-дном, чтобы понять: Лаксе ушёл. Взял и ушёл. Именно так, как мог просто взять и уйти на протяжении нескольких месяцев их совместного проживания. Матрас был сложен. В воздухе чувствовался запах кофе и чужого дезодоранта. Панически неровное, громкое в опустошающей тишине квартиры дыхание Колберта показалось ему самым ужасающим звуком на свете, а гулко стучащее в груди сердце забилось в висках, придавило мысли. Собравшиеся на дне желудка нечто липкое и холодное подступило к самому горлу. Колберт не смог бы найти сравнения этому чувству, потому что никогда прежде не испытывал такого. Он даже не знал, что это — чувство потери? Если так, то почему такое сильное, словно кто-то дорогой и ценный ему умер? Ведь Лаксе жив и здоров, его просто… Его просто здесь нет. Колберт резко развернулся и вцепился дрожащими пальцами в ручку двери. Его план: выйти, нет, выбежать, сесть в машину и поехать искать Лаксе по всему городу. Он не стал этого делать. Отпустив ручку и отойдя подальше от двери, снял с себя ботинки и куртку — медленно, словно находясь в трансе, словно вновь отдавая своё тело кому-то потустороннему, чтобы не натворить глупостей, — прошёл в кухню, открыл окно, перекинулся через подоконник, достал сигареты и закурил. Как будто ничего критичного не произошло. Как будто теперь он вернулся в то самое «начало», которого так боялся. Так до самого вечера Колберт и простоял. Несколько раз отходил от окна. Делал себе кофе, одевал и снимал свитер, никак не понимая, холодно или тепло ему, давал коту еду, приносил новые сигареты, по привычке сверялся с временем и проверял телефон. Ему не хотелось есть, даже когда часы отбили восьмёрку. Ему не хотелось спать, когда стукнуло одиннадцать. Но в квартире стало слишком темно. Включая свет, он остановился у кота, как раз в этот момент приоткрыв сонные глаза и уставившись на него раздражённо-вопросительно. Колберт разлепил склеившиеся холодной липкой массой изнутри губы и негромко спросил Хьюго: — Неужели ты не чувствуешь, что тут стало пусто? Хьюго молча просверлил его взглядом «о-чём-ты-вообще», после чего спрятал голову в лапах и возобновил сон. Колберт погладил его по голове, пропуская мягкую серую шерсть сквозь пальцы, сильно пахнущие куревом. — Конечно. О чём это я, — хмыкнул он. Колберт вернулся к подоконнику и достал новую сигарету из пачки. Ему не хотелось ничего другого и он мог бы, пожалуй, курить всю ночь напролёт (однако не стал и лёг к четырём утра, хотя и тогда не заснул, а бездумно пялился в потолок, вспоминая, как спасал его Лаксе — либо живой, с тёплой гладкой кожей и серыми глазами, либо его образ, освещающий тёмные бесформенные стены сна, — в таких случаях; как помогал бороться что с кошмарами, что с бессонницей, сам того не осознавая, будто не делая ничего фантастического, а просто желая усмирить и помочь своему соседу и помощнику, спасителю, человеку, к которому у него не было никаких других чувств, кроме благодарности и обычного человеческого желания помочь другому). В шесть утра и тридцать восемь минут Колберт с ужасом осознал, что он, тридцатилетний мужик с багажом неудавшихся романтических похождений, насмарку потраченных лет учёбы и брошенной карьеры, не может даже успокоится нормально. Его будто колотило изнутри, штормило. Ему это показалось настолько нелепым, что он встал, вернулся в кухню, где привык находится из-за пребывания там Лаксе, которого теперь уже больше тут не было, подошёл к окну и вновь закурил. На другом конце города в этот момент Лаксе лежал на постеленной ему гостевой кровати, смотря в потолок гостевой комнаты. Он не чувствовал ничего, кроме расползающегося по внутренностям чего-то холодного. Пустота заполняла его.