The Thing about Dark Corners

Колберту казалось, что каждое лишнее движение может причинить ему невероятную боль, поэтому передвигался он неспешно и плавно, скользя по квартире так, как скользил раньше Лаксе. Звук их шагов был совершенно разным. Колберт ходил неровно, иногда волоча ноги по полу, но преимущественно — уверенно. Лаксе — тихо и бесшумно, точно кошка. Быть может, в детстве ему нравилось заниматься другими вещами ночью, вместо того, чтобы спать, и приходилось перемещаться очень тихо, чтобы не услышали родители? Колберт почему-то думал об этом очень тщательно. О детстве Лаксе. О том, о котором Лаксе никогда не рассказывал; о том, из-за которого он оказался на улице, а в следствии у Колберта в квартире. Прошло два дня с того момента, как ушёл Лаксе. Не попрощавшись, не оставив записки. Во вторник Колберт выпил бокал вина и хотел было позвонить ему, но передумал. Во-первых потому, что был уверен: Лаксе не ответит. Во-вторых — потому, что не был уверен в себе и в том, что прав, решаясь на это. Лаксе ушёл намеренно. Так, как захотел. Так, как мог сделать ещё месяц, два месяца назад. В этом и было его преимущество с самого начала. Ну и что, что так внезапно? Ну и что, что именно сейчас, после того как они переспали, он будто бы сбежал (нет, точно сбежал)? Единственное право на обиду, которое было у Колберта — на то, что Лаксе даже не оставил простого «прощай» смс-кой или запиской. На протяжении прошедших двух дней Колберт пытался принять сложившиеся обстоятельства. И на третий день, когда ни с того ни с сего позвонила сестра, у него почти получилось — по крайней мере, он смог отвлечься ненадолго. Звонок от сестры был, пожалуй, самой неожиданной вещью. Неожиданней только стало то, что она лишь осведомилась о том, как поживает её братец (Колберт промолчал, потому как ответ ей вовсе не требовался, она спросила из совсем не присущей себе вежливости, просто, чтобы сделать вид, будто начинает разговор как все нормальные люди), и сообщила, что они и Фрэнсисом уезжают в Шоттландию, где планируют пожениться через месяц. Колберту было неинтересно спрашивать. Он сказал «хорошо» и «поздравляю», потом «хорошей поездки» и повесил трубку так, словно не разговаривал секунду с родной сестрой, с которой отношений у него были хуже некуда, а побеседовал с коллегой насчёт выбора галстука на важную встречу. Сколько он ни пытался отвлечь себя от мыслей о Лаксе, ничего не выходило. Он курил в четыре раза больше обычного, физически не мог заставить себя взять в руки сковородку и ощущал комок солёной слизи в горле всякий раз, как, делая кофе, автоматически доставал не одну, а две чашки. Все эти привычки пугали его, потому что показывали, что за всего каких-то три месяца он умудрился так сильно, так непостижимо крепко привязаться к человеку, с которым даже после тесного совместного проживания остался почти что незнакомцами. Колберту казалось, что он сошёл с ума, раз так помешался на этом человеке. На Лаксе, который и близко не испытывал к нему того же. И теперь ушёл, потому что Колберт в тот вечер не сдержался; растаял, как снежинка на тёплой ладони. Чем больше Колберт об этом думал — а думал он очень много, так как ничего другого не занимало его мысли также сильно, как Лаксе, и с его уходом этого, само собой, стало только больше, — тем сильнее ему казалось, что Лаксе он стал попросту противен. Что когда его истинные желания, о которых до этого Лаксе и близко не подозревал, всплыли на поверхность, Лаксе догадался и сбежал. То, что испытывал к нему Колберт, было не в его интересах и значительно, очевидно, усложняло дальнейшее сожительство. И Колберт это понимал. Колберт понимал Лаксе. Может, он и не знал его так уж и хорошо; может, Лаксе всё такая же запечатанная дверь в незнакомый мир, как и раньше. Но эту черту он знал. И, наверное, глубоко внутри он ожидал этого в каком-то смысле. Теперь это произошло. Лаксе больше не было в квартире. Колберт не мог спать. Пялясь в потолок всю ночь напролёт, он не был в состоянии закрыть глаза и забыться безмятежным сном, как обычно. Сон не мог быть безмятежным теперь, когда присутствия Лаксе больше не было. Максимум, что у организма получалось — два часа сна под самое утро, когда уже начинало светать. В пятницу, на пятый день после ухода Лаксе, Колберт уселся за стол, сцепив руки в замок и, приложившись о них лбом, задумался. Ему нужно было решить — будет ли он пытаться найти Лаксе? Или оставит всё так, как есть? Так, как должно быть по логике. Несколько секунд Колберт молча разглядывал стол. Нет, оставить это так он не сможет. Теперь, когда он начал заново, когда расстался с карьерой пластического хирурга окончательно, когда бросил всё, что имел, благодаря Лаксе; теперь, когда он был накрепко привязан к этой новой жизни, он не мог вернуться обратно. Где бы он был сейчас без Лаксе, без его помощи, советов и молчаливых долгих взглядов, вселяющие уверенность гораздо больше, чем какие-нибудь фильмы среднего рейтинга; взглядов, вдыхающих жизнь в тело, находящиеся в столетней коме? В этом случае шаг назад не означал был один шаг назад, но сто вперёд. В этом случае шаг назад означал бы открытие дыры, раны, которую он закрыл и зашил, чтобы она более никогда не беспокоила. Вскрывать её Колберт не хотел. Шагать назад, в тень — тоже. Он стоял посередине — ровно там, где его оставил Лаксе. И не мог двинуться с места. Это было эгоистичным желанием. Это было самым эгоистичным из всего, чего он хотел на протяжении всей своей жизни. Это было единственной настолько невероятно эгоистичной вещью, на которую он был готов. Которую он хотел совершить. И он принимал это. Однако, положим, он возьмётся за поиски. Положим, найдёт, достанет, дозвониться. Что он ему скажет? «Вернись ко мне»? «Мне без тебя сложно спать и функционировать, как человек»? «Я не могу без тебя»? Колберт в отчаянии стукнулся головой о стол. Если я скажу ему это, он мигом сбежит, подумал он тоскливо. Что можно сказать человеку, которого приютил к себе совершенно спонтанно, в которого влюбился, толком ничего о нём не зная, и который мало того, что вовсе не обязан жить у тебя, так ещё и испытывает абсолютно противоположные чувства и решительно ушёл из твоей жизни? Колберт понятия не имел. В субботу вечером, когда он напряжённо пытался вспомнить хоть одно место, куда мог пойти Лаксе, ему позвонили. Голос на том конце был женским, твёрдым и сухим. Девушка прокашлялась, когда он растерянно-раздражённо буркнул «алло», издала какой-то пугающий гортанный звук и, вздохнув, сказала: — Вы знакомы с Лаксе? — Колберт быстро ответил, что да, да, ещё как знаком — сердце его вздрогнуло и упало в пятки. — Превосходно! Заберите его, ради бога. Этот парень напился как безумный и теперь мешает мне спать. — Она немного помолчала, будто отвлёкшись на что-то. Колберт не мог раскрыть рта. — Вы сможете его сейчас забрать? Колберт подорвался с места и как можно быстрее отправился к полученному адресу. Но даже не смотря на то, что ехал он на максимуме дозволенного, поездка показалась ему мучительно долгой. С самого первого шага из подъезда до самого последнего он чувствовал, как сердце громко бьётся, а звук отдаётся эхом почти в самом горле.

***

Криста, мягко говоря, в восторге не была. Лаксе позвонил ей потому, что помнил — у неё в квартире есть гостевая комната, в которой долгое время жила её подруга, с которой они месяц назад крупно поссорились и разошлись. Следовательно, комната теперь пустовала. Лаксе и сам был не в восторге от того, что делал. План казался ему глупым; врываться в чужую, совсем-совсем чужую квартиру, ещё и квартиру Кристы, было явно не лучшей его идеей, но убегая, сбегая, неуклюже исчезая бесследно, он паниковал и не слышал ничего, кроме своего сердца и учащенного дыхания. Мысли метались от одного к другому: у него не было времени на долгие раздумья. Он ухватился за первый пришедший в голову вариант — просто потому, что иначе моментально бы дал слабину. Криста согласилась приютить его максимум на месяц и милосердно потребовал не денег, а помощи по дому — оказывается, она терпеть не могла готовить, убираться, чистить что-либо и наводить порядок. У неё на подоконнике стоял огромный фикус, о котором она в отдельности попросила заботиться. Лаксе был безмерно благодарен ей за это: они не дружили, отношения между ними были самые ни на есть что нейтральные. И всё же Криста помогла ему, хотя наверняка считала его, как и все, замкнутым и неприступным. Грубым. Возможно, в его компании ей было неловко. Насколько же дрожал его голос, насколько отчаянным был его взгляд, насколько крепко он сжимал в руках шлем, когда просил её о помощи? Лаксе усердно помогал ей с домашним хозяйством с самого первого дня. Убираться он не слишком любил, но, во-первых, таков был их уговор, и во-вторых — ему нравился порядок, а после Колберта осталось пару привычек и навыков. Что касается самого Колберта, Лаксе, быть может, и не спешил это признавать, но он скучал. И скучал невыносимо сильно. Первый день ещё ничего — он был занят работой и уборкой. Весь второй день просматривал свободные недорогие квартиры в городе и размышлял о том, что будет делать дальше. Лишь к вечеру, когда, поужинав, принимал душ, ему вспомнились гладкие тёплые руки Колберта, исследующие его тело, взгляд тёмных глаз из-под пушистых ресниц, бледность кожи и влажные кончики длинных волос. Вспомнились обрывки их разговоров, вспомнился привкус вина на чужих губах. Вспомнились чудаковатые привычки и забавные традиции, которые, казалось бы, и не должны были сохраниться в памяти, ведь являлись лишь частью фона. Как если бы он в мельчайших деталях помнил все шкафы в той квартире. Лаксе вышел из душа в состоянии глубокого и густого, как серый лондонский туман, смятении, и постарался заснуть как можно быстрее. Что странно — засыпал он, чуть ли не дрожа от холода, хотя и одеяло у него было тёплое, и ночь была приятной, и окна были закрыты. И ощущение было — словно его пальцы судорожно пытаются что-то найти. Он не планировал возвращаться. Как бы резко это не звучало даже для него — он однозначно не планировал возвращаться в квартиру Колберта. Я ушёл, повторял он себе упрямо, закрывая глаза и стараясь заснуть. На третий день он проснулся от того, что во сне Колберт ухватил его за руку и сжал слишком сильно — Лаксе вынырнул из сна то ли потому, что запястью стало больно, то ли потому, что не мог больше вынести этого переполненного грустью взгляда, то ли банально потому, что организм категорически отказывался от слишком большого количества сна. В это утро Лаксе сделал Кристе огромный завтрак, сварил целую кучу кофе, перебрал постиранную одежду и даже окна ей зачем-то вымыл. Криста была удивлена почти также, как и он сам. — Ты что, всегда такой? — спросила она, пережевывая завтрак и запивая его кофе, пока Лаксе метался по квартире, занимаясь то чем-то одним, то уже чем-то другим. — Какой? — Он даже не остановился, пробегая мимо Кристы в сторону ванной. — Ну, эм… Много убираешься. Помешан на чистоте, — сформулировала Криста, пока Лаксе продолжал появляться и исчезать перед нею, точно привидение. В конце-концов он остановился в проходе и посмотрел на девушку. В руках у него была какая-то стеклянная хрень, о существовании которой Криста даже не подозревала. — Я не очень помешан на чистоте, — несколько поспешно ответил Лаксе. — Просто таков наш уговор. Я выполняю свою половину. Вероятно, какой-то долей себя он и впрямь так считал. Но дело было в том, что ничем другим он заняться не мог — и не смог бы, сколько ни старайся. Что-то внутри предостерегало его от каких-то иных занятиях, при которых мысли могли нечаянно скользнуть в направлении кое-чего опасного. Подсознательно ему хотелось заполнить всю голову чем-то посторонним и отвлекающим легко и просто. Бегать туда-сюда, хватая всё, что попало — чистить какие-то незначительные штуки, прибираться, наводить порядок. Почему бы и нет? Здорово отвлекает. Лаксе очень боялся, что стоит ему только остановиться и оставить уборку, как то, что он видел в кошмаре, вернётся к нему не самым приятным способом. Он знал, что нужно какое-то время для того, чтобы окончательно расстаться с этой частью своей жизни — и готов был подождать. Главное — не думать. Единственным, что он не учёл в этих логических расчётах, было то, что Колберта, с его квартирой, его котом, его запахом и уютом, всё это вместе он уже давно видел как неотъемлемую часть своей жизни. Где бы он сейчас был, не появись тогда Колберт с его протянутыми руками помощи? …Криста пожала плечами и продолжила завтрак, в очередной раз сообщив, какой он роскошный. Потом ушла на работу. Лаксе присоединился к ней после того, как купил продукты. Уборка в доме Кристы и работа — отличная система. Проблема в том, что места, которые подлежат тщательной уборке, стремительно кончались, а работа у него была совсем не такой, чтобы сильно отвлекать от посторонних мыслей. Уж скорее наоборот. Утром в пятницу Лаксе предложил Кристе подменить её на работе, «раз уж у него теперь столько свободного времени». Криста смерила его настороженным взглядом и согласилась. Так что на рабочую смену Лаксе пришёл один — и проторчал там до позднего вечера, выполняя всю работу за двоих. Измотанный и уставший, возвращаясь в квартиру Кристы, он думал о том, что пару недель так обязательно продержится. Что всё непременно встанет на свои места. В квартире его встретила отнюдь не одна Криста, как обычно расположившаяся перед телевизором, а какой-то высоченный парень с широкими плечами и ядовито-фиолетовыми волосами, уложенными на бок как минимум тонной геля. Лаксе начал уже примерзать к полу, когда из квартиры показалась Криста. Ловким движением отпихнув хмурого парня-скалу, она улыбнулась и доложила: — Лаксе, это мой кузен Василе! Лаксе скептически вскинул правую бровь и осторожно поглядел на этого самого Василе. …На следующий день Лаксе вновь вернулся поздно, уставший и сонный — мало того, что не выспался, так ещё и на работе неожиданно коробки тяжёлые таскать пришлось. Из квартиры доносился громкий смех и звуки какого-то телешоу. Войдя, Лаксе сразу же учуял запах алкоголя и сигарет: на полу в гостиной сидели Криста и Василе, между ними стояла пепельница и бутылка виски, их лица в приглушенном свете комнаты освещал экран телевизора, на котором жизнерадостная молодая женщина пыталась заверить старого мужчину в покупке чего-то несомненно полезного. — О, Лаксе! — воскликнула Криста, совершенно не похоже на саму себя. Декоративные браслеты-цепи на её руках негромко звякнули. — Иди к нам, у нас виски! — В холодильнике остались суши, — добавил Василе скучающе. Лаксе окинул их долгим удивлённым взглядом, взял суши и скрылся в своей комнате. Он категорически не планировал оттуда выходить до самой ночи. Однако что-то побудило его поступить иначе. Где-то к одиннадцати он вышел и как ни в чём не бывало подсел к Кристе и Василе, вглядываясь в телевизор и подхватывая со стола пустой стакан. …Василе оказался родом из Румынии и был достаточно приятным парнем. Немного необычным, с весьма специфическими вкусами — видно было, что родня Кристы, — но всё же приятным. После стакана виски Лаксе даже умудрился найти с ним тему: добрых двадцать минут они, мешая Кристе, с энтузиазмом обсуждали литературу. После Василе принёс ещё бутылку виски — и внезапно всё перевернулось с ног на голову. Вот они сидят перед телевизором, болтая о книгах — и будто бы секунду спустя Лаксе выпивает уже третий или четвертый стакан, а Криста, запинаясь и кашляя, рассказывает ему о том, как Василе закончил какой-то там престижный университет и что он теперь будет жить тут и что он тоже гей и что они будут праздновать его приезд и начало жизни как официально взрослого гражданина как минимум все выходные. Василе время от времени кивал, методично вливая в себя виски — так плавно, словно пил воду. Человека он из себя представлял хмурого, но добродушного; устрашающе огромного, но в меру мягкого и явно нежного по отношению к Кристе, хотя она была значительно старше его — впрочем далеко не такой успешной; — почти безэмоционального и нейтрального, простого, как лист бумаги, но начитанного и с хорошим вкусом в книгах; с виду не самого умного, но на самом деле знающего толк в своём деле (он занимался, кажется, юриспруденцией); не имеющего ни какого интереса к жизни и мечтая поскорее покончить со всем и свалить на пенсию, но гораздо более живого, чем большинство знакомых и незнакомых Лаксе. В какой-то точке времени Лаксе потерялся. Прошёл, может, ещё час или что-то такое. Кристина пробовала какие-то сомнительные сигареты, которые Василе притащил из Румынии, сам Василе разогревал пиццу, а Лаксе, каким-то образом находясь одновременно в самом эпицентре и одновременно по другую сторону всего этого, сидел на полу и медленно пил виски (не потягивал, перекатывая на кончике языка и медленно глотая каплей за капля, а именно что пил, разве что почти хлебал). Ему начало казаться, что пьёт уже только один он, но нет — Василе держал в руках свой стакан, а Криста только что поставила свой возле комода. Телешоу со странной женщиной сменилось на какой-то сериал о призраках и машинах, потом на целую сеть рекламы, вечерние новости, и недолгий документальный фильм о летучих мышах. Теперь они дружно смотрели драматичный фильм об отношениях полицейской и закоренелого преступника — вроде бы, Криста сказала, что это её любимый сериал. Чем дольше всё это продолжалось, тем больше Лаксе терял связь с происходящим. Время от времени он просто выпадал из мира. Затем возвращался, ловил ещё один кусок сюжета фильма, делал очередной глоток, автоматически сверялся со временем, проверял, насколько изменилась обстановка вокруг, — и выпадал вновь, словно не был способен поддерживать себя на нужной стороне. И чем больше он пил, тем больше думал о Колберте. О его глазах в особенности — вдруг Лаксе они вспомнились так отчётливо и ясно, будто он видел их буквально сегодня утром. Зрачок, радужку, крапинки — всё это он вспомнил так детально и чётко, что мог бы, наверное, нарисовать их в самой аккуратной точности. Если бы в квартиру Кристы сейчас бы ворвались полицейские с просьбой в срочном порядке помочь составить портрет Колберта, Лаксе бы смог передать всё так безошибочно точно, что портрет вышел бы самым идеальным в истории полиции. Он думал о его крепкой хватке на своей руке — что во сне, что тогда, в тот странный день, когда он вручил ему букет с лавандой, что раньше, в другие странные дни. Как так получается, что семьдесят процентов дней — обычные и серо-синие, а другие — полыхают цветами, бросаются из чёрного в белый и меняют том каждые полчаса? Впрочем, что ни говори; все, все до единого, все дни с Колбертом были если не странными, то особенными. Каждый из них. Даже те, в которые не происходило ничего. Даже находясь с Колбертом в пустоте Лаксе чувствовал себя лучше, чем когда-либо. И, пожалуй, это пугало в каком-то смысле. А в другом — доставляло совершенно незнакомое удовольствие. Что, интересно, стало с той лавандой?.. Нравиться ли она Хьюго? Обижает ли Колберта то, что Лаксе не забрал её с собой, а оставил там, словно отказываясь от всего? Дойдя до этого, Лаксе почувствовал, как больно сжалось сердце. Резко подскочив и сразу же пошатнувшись, он, не замечая ничего вокруг, едва переставляя ноги, прошёл в прихожую и одел ботинки и куртку: спешные беспорядочные движение. Даже шнурки толком не завязал, куртку не застегнул. Он вышел, не слыша ни вопросов Василе, ни удивления Кристы, ни даже звуков телевизора. Всё погрузилось в плотную тишину. Только сердце стучало в ушах. Лаксе спустился вниз, не чувствуя своего лица, вышел на улицу и подставил лицо весеннему ночному ветру. Ноги его с трудом ещё держали, голова болела. Хотелось лечь и уснуть прямо здесь — и в то же время хотелось заснуть вовсе не тут, а в квартире Колберта. Заснуть хорошим, крепким сном. Проснуться и увидеть, как Колберт готовит кофе, тихо-тихо напевая что-то под нос, пойти в душ, где на полке рядом с принадлежностями Колберта стоит его собственный шампунь… Лаксе помотал головой. Покачнулся, сосредоточился — насколько это было возможно, — и снова встал ровно. Прикрыл глаза. А затем шагнул в другую сторону и как ни в чём не бывало поплёлся гулять. Бродить, не зная, куда идти. Где-то минут через тридцать он нащупал в кармане куртки кошелёк и подумал: а схожу-ка я в магазин. Почему бы и нет? Куплю ещё алкоголя — раз Криста говорит, что все выходные праздновать будем. Куплю! Возьму — и куплю! Так, неспешно шагая по тротуару, он дошёл до крохотного круглосуточного магазина, где продавалось, на удивление, всё самое необычное — от одноразовых перчаток, до еды и старых покрышек. Странный магазин. Лаксе купил у скучающего продавца бутылку доступного по деньгам вина, пачку пива, ещё вина и какого-то ликёра. Кажется, вишнёвого. Только на улице Лаксе остановился, будто опомнившись, и удивился: зачем я купил ликёр, если никогда его не пью? Ещё и вишнёвый. Лаксе терпеть не мог вишню. Он в задумчивости достал бутылку из пакета, внимательно посмотрел на неё и, не особо раздумывая, открыл крышку. Принюхался. Огляделся — на всякий случай — и нерешительно попробовал. Этот вкус отчётливо напомнил вкус вина, которое они пили с Колбертом как-то. Вишня. Очень лёгкий оттенок. Красивый цвет. На губах Колберта он выглядел гораздо лучше, чем за стеклянными стенками бутылки. Рядом с магазином был небольшой сад и площадка, окруженная деревянным забором с калиткой. Ноги Лаксе сами повели его в ту сторону. Открыв колитку, он посмотрел на качели — потому как всякий раз в детстве больше всего на свете любил качаться. Однако сейчас это показалось ему глупым. Каким-то слишком… Тоскливым. Лаксе никак не хотел быть тоскливым — не он и не сейчас. Забравшись на горку — потому что высокая, — он устроился на плоской крыше домика, оплетя ногами торчащий посередине её столб с флагом. Там, сидя на верхушке и смотря на мир сверху-вниз, видя окружающие его здания, погружённые в темноту, и считая окна, в которых горел свет; там он снова открыл бутылку и принялся мелкими глотками пить ликёр. …Примерно к этому моменту Василе, разогревавший ещё какую-то еду, заметил, что прошло уже прилично много времени с ухода Лаксе. Криста махнула рукой: мол, ладно тебе, у парня же явно какой-то стресс, пусть погуляет, свежий воздух поможет. Семнадцать минут спустя Криста нахмурилась, поднялась с места под вопросительным взглядом Василе, прошла в другую комнату, порылась там в какой-то коробочке, и вернулась с телефоном и бумажкой в руках. Потом она набрала какой-то номер, шумно выдохнула и под тем же недоуменным взглядом кузена принялась просить незнакомого ей мужчину забрать ушедшего невесть куда и невесть надолго ли Лаксе. Лаксе опустил ноги вдоль маленькой крыши, устроился поудобнее и приложился лбом к столбу. Хотелось спать. Конечно, засыпать на детской площадке посреди Ничего он не собирался, однако и возвращаться — куда-нибудь — он тоже не спешил. Ликёр ещё оставался. Где-то треть — наверное, по этому можно было бы высчитать, сколько времени прошло, но Лаксе был не в силах совершать даже малейшие умственные действия. Его разве что удивляло, как, сидя на такой высоте и с таким количеством алкоголя в желудке, его ещё не вырвало прямо на горку. Никогда бы он не подумал, что однажды будет испытывать такую пышную смесь эмоций. Ему вообще казалось, что на все эти сложно переплетённые чувства он способен не больше булыжника. Хотя это, если подумать, не совсем верно; ведь считал же он в каком-то степени себя влюблённым в Лукаса. По большей части это были холодные расчёты, но… Но ему хотелось быть влюблённым в Лукаса так, как влюбляются все вокруг — так он думал. Что человек, не семья и не Лукас, не он сам даже, а абсолютно другой и противоположный всему этому человек будет вызывать у него дрожь в руках, озноб ночью в чужой квартире, стук сердца, доходящий эхом до ушей, желание быть в его руках и носом уткнуться в его шею, желание узнать всё-всё-всё о нём и одновременно позволить ему узнать всё-всё-всё о себе — что такой человек однажды появиться, Лаксе и не подозревал. Неоспоримо: ему всегда этого хотелось. А кому такого не хочется? И всё же он не предполагал, что такое случится. Не потому, что случается редко, а потому, что знал: ему сблизиться с кем-то и кому-то сблизиться с ним — всё равно что добровольно отправится в Антарктиду без подготовки, правильной одежды и достаточного количества запасов, с надеждой на выживание. Невозможным. Опрометчивым. Рисковым. Вдруг Лаксе почувствовал себя глупым. Самым глупым человеком на свете. А он всегда пытался избежать этого. Подросток, глупо влюблённым и ничтожно жалующийся на свою жизнь и наличие эмоций — этим он никогда не хотел быть. Как же так получилось? Лаксе не знал, как на него повлиял Колберт, сколько всего изменилось в нём после встречи с этим человеком; однако его занимал вопрос: с каких пор ему стало хотеться того, чтобы Колберт взял его за руку и переплёл их пальцы? Он сделал ещё один крупный глоток. — Слишком сладко, — тихо, едва различимо, произнёс он в тишине ночного города и молчании пустой площадки. Просто чтобы произнести что-нибудь вслух и услышать свой голос. И тут он вспомнил: в тот вечер, в тот самый вечер, он ел «Буше», испечённое Колбертом. Почему это так внезапно ясно вспыхнуло в голове он не знал — но воспоминание крутилось там во всех красках и вовсе не спешило отпускать. Он съел пирожное, Колберт выглядел смущённым, когда пробормотал, что раз Лаксе не любит вишню, он постарается ничего с ней не печь, и тогда он ведь тоже это сказал, точнее, спросил, беспокоясь: «слишком сладко?». А Лаксе в ответ предложил выпить. Зачем? Чтобы проверить, прав ли в своих догадках насчёт Колберта. Проверил — молодец, теперь всё пришло к этому. К площадке, неполной луне и вишнёвому ликёру. Что за абсурд. Лаксе отпил ещё немного и устало стукнулся головой о холодный железный столб. Нужно было спускаться. Он не мог сидеть здесь вечно. К тому же он знал — ещё немножко алкоголя и всепоглощающего одиночества на этом свежем ночном воздухе и он погрузиться в такие глубокие ямы, в которые никогда ещё не влезал и влезать не очень-то хочет. Не сегодня. Однажды, возможно — но только если Колберт будет рядом. Лаксе улыбнулся одними губами. Если Колберт будет рядом. Только минут двадцать спустя он смог заставить себя пошевелиться и начать сползать с крыши, а следом и с горки. Оказавшись снова на твердой земле, он, пошатываясь и волоча уставшие ноги по земле, покинул площадку и вышел на улицу, внезапно показавшуюся ему самым неприветливым и холодным местом во всём городе. Я не могу вспомнить дорогу назад, понял он. Вывеска на круглосуточном ярко горела неподалёку. Он пошёл к ней, замер возле магазина и задумчиво осмотрелся. Вроде бы я тогда вышел из-за правого угла? Там ещё аптека… Или я путаю, нет никакой аптеки?.. Лаксе чувствовал себя усталым. Он опустился прямо на небольшой выступ возле круглосуточного, прислонившись к стене спиной, закрыл глаза и уткнулся головой в колени. На улице совсем не холодно, рассуждал он, засыпая; мне ничего не грозит. Утром кто-нибудь да растормошит, тогда и пойду домой. Сейчас ничего из этого не имеет значения. И он заснул.

***

— В какую сторону он мог пойти? — шумно дыша в трубку телефона, Колберт носился по тёмным, слабо освещённым фонарями улицам в поисках Лаксе, торопливо переставляя ноги и убирая лезущие в лицо волосы за уши. В то, что Лаксе просто взял и куда-то делся — не только от него, но и от Кристы этой — он всё ещё не мог поверить. Эта самая Криста на том конце, прилагая все усилия к тому, чтобы не терять нить разговора, сообщила, что понятия не имеет и даже предположить не может, поскольку не очень-то и хорошо знает Лаксе. Куда он мог пойти посреди ночи в состоянии пьяной умирающей ящерицы — откуда бы ей знать? Колберт не мог винить её в этом, но, чёрт возьми, очень хотелось. — Ну хотя бы какое-то предположение, — отчаялся Колберт, нервно оглядываясь по сторонам. Криста задумчиво помычала и предложила проверить парк. В парке Лаксе не было. Колберт обежал ещё несколько улиц, уже давно сбросив звонок — впрочем, разговор этот с Кристой, пусть и мало помог, по крайней мере позволял ему не скатываться в окончательное беспокойство, а теперь он его больше не контролировал и паниковал весьма откровенно, — и всё никак не находил его. Он был уверен, что найдёт: пусть это и будет к пяти утра, пусть не скоро, пусть Лаксе окажется в самом неожиданном месте — он его найдёт. И вернёт. Сколько прошло времени с момента, как он остановил машину у незнакомого многоэтажного здания этой Кристы и помчался на поиски Лаксе, Колберт понятия не имел. Но и это было неважно. Наконец-то, спустя кучу улиц, кучу зданий и бесчисленного множества фонарей, он заметил выделяющуюся в темноте города ярко-розовую вывеску круглосуточного магазина. У его стены сидел парень — и кожанку, в которую он был одет, Колберт бы не спутал ни с чем. Плюс, цвет волос, знакомые штаны, белоснежные кеды, которые Лаксе умудрялся снова и снова чистить, стоило только им загрязнится. С рухнувшим вниз сердцем Колбер подбежал к нему, присел на корточки и, удостоверившись, что это и в самом деле Лаксе, его Лаксе, принялся тормошить его за плечи. Провел рукой по волосам. Лаксе не просыпался. Только сонно что-то промычал и глубже зарылся в кольцо рук, обхвативших колени. Колберт неосознанно улыбнулся. Как же он был рад, как же счастлив был найти и снова увидеть, снова иметь возможность прикоснуться к Лаксе. Ещё никогда он не чувствовал такого облегчения — и ничто бы с ним не сравнилось. Колберт осторожно, бережно, словно беря в руки древнюю китайскую вазу, взял Лаксе на руки, перевесив пакет себе на плечо, и понёс обратно. Со стороны это непременно выглядело глупо: взрослый мужчина, счастливо улыбаясь, несёт на руках спящего подростка. А ещё было немного неудобно и Колберт всё время боялся, что Лаксе проснётся или выпадет у него из рук: и всё же до подъезда дома Кристы он донёс его без проишествий. Пусть на это и ушло много времени — Колберту было без разницы. До рассвета оставалось ещё далеко и он собирался забрать Лаксе, со всеми его вещами, со всем, что имелось при нём, из квартиры Кристы. И вернуть к себе. К своему дому он, устроив Лаксе на заднем сидении, доехал к очень раннему утру — эта ночь была самой длинной в его жизни. И, он готов был поспорить, в жизни Лаксе — тоже. Облокотив Лаксе на себя, он довез его на лифте до квартиры и, отперев дверь свободной рукой, сразу же понёс в свою спальню — ведь свой матрас Лаксе перед уходом убрал, а Колберту определённо не до этого сейчас было. Он уложил его на своей кровати. Оставил в одних боксерах и футболке, остальную одежду оставив аккуратно сложенной на стуле, и хотел было лечь рядом, даже куртку снимать принялся, но… Всё было таким же хрупким, как и в самом начале. Одно неверное движение он уже совершил — и Лаксе ушёл. Этого нельзя было повторить. Однако Колберт мог позволить себе немного посидеть рядом, порассматривать спящее лицо Лаксе и погладить его по светлым волосам. Опустившись на край кровати и подогнув одно колено под себя, Колберт несколько минут не сводил уставшего, но переполненного эмоциями взгляда с профиля Лаксе — только потом он наклонился, закрыл лицо руками и тихо, надрывно хрипло рассмеялся: всё это было слишком для него. Всё эти вещи. Всё происходящее. Продлилось это, к счастью, недолго: выдохнув и собравшись, Колберт отнял руки от лица, в последний раз погладил Лаксе по голове и, встав с кровати, обошёл её. Взял с комода пижаму, застыв на секунду, когда Лаксе перед ним шевельнулся и зарылся в подушку, и направился к выходу. У двери он вновь остановился. Оглянулся. Лаксе спал в его комнате. От него пахло вишней, виски и чужой квартирой. От него пахло другим миром; тем, что находится на обратной стороне. Колберт закусил губу. Ему нужно было уйти. Выйти в гостиную, постелить матрас, ставший матрасом Лаксе, и лечь спать. Проснуться рано, проверить, что Лаксе не сбежал снова, сделать им кофе, приготовить речь… Он подошёл к кровати с другой стороны и опустился на пол перед лицом Лаксе. Поправил кончик одеяла на его плече. Лаксе был прекрасен. Сколько Колберт в этом не убеждался — сейчас он снова это понял. С головы до пят, что личностью, что внешностью, всеми аспектами себя: Лаксе был прекрасен. И Колберт любил его. Больше, чем кого-либо когда-либо. Колберт готов был отдать всё и забрать всё одновременно — и, стоит признать, это немного пугало. И восхищало. И радовало. И наполняло. В особенности — наполняло. Колберт покачал головой. Нужно думать о Лаксе. В другом ключе, то есть. О том, чего он сам хочет. Нужно встать на его сторону и посмотреть на ситуацию под его углом. Разве что это можно оставить на завтра. Сегодня Колберт хотел побыть эгоистичным ещё немного. Любовь делает человека таким: чуточку эгоистичным и чуточку самопожертвенным. Потянувшись вперёд, Колберт поцеловал его. Лёгкое прикосновение губ. Такое прозрачное, что Лаксе это примет скорее за дуновение прохладного ветра, чем за поцелуй склонившегося к нему Колберта — если вообще вспомнит, а он вряд ли вспомнит; скорее либо так, либо решит, что это было во сне. Колберт не мог ничего с собой поделать: когда любишь человека и границы между вами стираются с каждым днём всё больше и больше, невыносимо сложно держать себя в руках. Конечно же, Лаксе не проснулся: но казалось, будто он слегка повернул голову ближе к Колберту. Несколько секунд спустя он отстранился и ушёл в гостиную. Постелил матрас, переоделся и улёгся на него. Заснул он только через полчаса, с трудом уложив мысли в голове и уняв гулко стучащее в грудной клетке сердце. Снились ему огромные ледяные глыбы, уходящее в горизонт тёмное море и яблочно-зелёная трава.