The Thing about Dark Corners

Лаксе проснулся, когда за окнами начало светать: небо окрасилось в лёгкие нежные тона. Пастельный персиковый и бледный голубой. Проснулся он от острого ощущения сухости в горле и желания согреться. Первым, о чём он подумал, сонно разлепив склеившиеся веки, было: «опять Колберт везде окна пооткрывал». Секунду ещё пробуждался, а потом вдруг подскочил на кровати — головная боль мигом ударила в мозг, — и судорожно принялся оглядываться. Комната была явна не та, в которую его поселила Криста. Эта однозначно была комната Колберта. Лаксе с минуту непонимающе моргал. Снится ли ему это? Бредит ли он? Что происходит? Осторожно оттолкнув одеяло, он сполз с кровати и медленно подошёл к окну. Закрыл его, перегнувшись через стол. Ещё раз оглядел пристальным взглядом всю комнату. Совершенно точно, это была комната Колберта. Неслышно ступая по блёклому полу, Лаксе, растирая глаза, прошёл в гостиную и замер, парализованный обнаружившейся картиной. У стены, на матрасе, где раньше спал он сам, лежал Колберт, отвернувшись и зарывшись в подушку. Растрёпанные волосы тёмными волнами разбросались по подушке, из-под одеяла выглядывала правая пятка. Лица было не разглядеть. Лаксе понял, что неосознанно затаил дыхание, и попробовал успокоиться. Всё также стоя у двери, он констатировал: так, я у Колберта. Как я сюда попал? Пришёл сам? Но почему Колберт спит на матрасе? Ведь несколько раз мы уже засыпали вместе. И что с Кристой? Что вообще вчера было?.. Ладно. Лаксе потёр лоб. Сначала вода. Он налил себе воды в кухне и выпил весь стакан залпом. Тихо поставил обратно, склонился над столом, ероша волосы. Ничего не приходило в голову. Возможно, подумал он, нет, точно; нужно ещё поспать. Тогда вспомню. Перед возвращением в спальню Колберта, он подошёл к матрасу, на котором спал Колберт, и тихо приземлился перед ним на корточки. Наверняка Лаксе был просто слишком сонным, похмелье только началось, и едва ли он соображал, что происходит: но вдруг ему жутко захотелось забраться к Колберту на матрас, влезть под одеяло и уткнуться носом в его тёплую мягкую шею. Она всегда тёплая, как и весь Колберт — каждый участок его кожи тёплый, это Лаксе тоже помнил отлично. Ощутив подпрыгнувшее в груди сердце, Лаксе быстро поднялся и поспешил ретироваться в спальню Колберта, подальше от опасных желаний и собственных с трудом сдерживаемых эмоций. Устроившись вновь в кровати, он закрыл глаза и заснул почти моментально. Снилось ему что-то бесформенное и гладкое, как фарфор старых китайских ваз.

***

Колберт проснулся от мяуканья проголодавшегося Хьюго — и после кормёжки уже не заснул. На часах было почти два часа дня, ложиться в любом случае не было смысла: Лаксе мог проснуться в любую минуту. Колберт должен был подготовить убедительную речь. Чтобы Лаксе остался. Нужно было серьёзно постараться, ведь даже самому себе это желание Колберт мог только очень условно, в общих, и то, честно говоря, постыдно смутных чертах описать. И только в мыслях — его беспокоило, что, обретя форму, эти слова, нелепые объяснения и растерянные жесты руками просто рассеяться в воздухе, пока Лаксе будет готовиться снова уходить. В этот раз насовсем. Приняв холодный душ и сделав себе кофе, Колберт схватил сигареты, пододвинул стул к окну и, закурив, погрузился в мысли. Как выглядела ситуация? Что она из себя представляла? Колберт пытался анализировать. Однако, как ни обдумывай, он не знал, чем таким можно завлечь Лаксе, чтобы он остался. Не смотря на проведённые вместе месяцы, не смотря на установившиеся какие-то вещи и даже тот факт, что им удалось отлично сжиться, они всё также были незнакомцами друг другу. Колберт не мог с полной уверенностью заявить, что знает и понимает Лаксе — также, как тот не мог сказать этого о Колберте. Несомненно, они знали многое друг о друге, изучили каждый другого, выучили детали, предпочтения, любимые темы и нелюбимые вещи; но они не могли заглянуть внутрь друг друга. Между ними всё ещё были стены. Напряжение. Удушающая, густая тишина. Было ли всё это до того, как они переспали — или появилось после? Колберт не мог точно сказать. Ему казалось, что он уже окончательно потерялся во всём этом. Ему на самом деле не хотелось разбираться. Ему просто нужно было, чтобы Лаксе остался рядом — и тогда они смогут разобраться вместе. Так он думал. Колберт вздохнул и посмотрел в окно. Пепел с догоревшей до самого фильтра сигареты падал на пижамные штаны — Колберт не переодевался в домашнюю одежду, побоявшись разбудить Лаксе. Смахнув его на пол, он отпил кофе, поставил чашку обратно и, потушив сигарету, положил подбородок на подоконник. За окном — сплошное бледное и воздушное небо. Облака застилали всякий намёк на солнце. Прижавшись лбом к гладкой прохладной поверхности, он отчаянно сжал зубы — «чёрт возьми!». Может, он и не понимал структуру романтических отношений. Да что там, он и обычной структуры не понимал. Вежливые, отдалённые, дружеские, родственные, крепкие, любовные — он, как и всякий человек, знал, как это устроено, как работает. Он знал. И всё же не понимал. В детстве он похоже относился к математике: даже зная, куда и как подставлять нужные и не нужные формулы, даже умея высчитывать внушительные конструкции в голове и слёту схватывать, он никогда не понимал, зачем, как, почему. Знание и понимание — совершенно разные вещи. Вот и тут: он знал, как работают отношения, но не понимал, как ему их строить. Весь его прошлый опыт — преимущественно с женщинами, так как с мужчинами он ни разу ещё не заводил по-настоящему серьёзных отношений, — можно было смело выбрасывать из окна. Тогда он будто бы не опирался никогда на самого себя: чего хочет он, почему он это хочет, как он хочет дальше, что он хочет делать. Было ли это глупо? Несомненно. Что лучше — позволять вести себя по комнате, освещённой светом дешёвой, самой обыкновенной лампочки, или же идти самому в кромешной темноте в поисках света? Возможно, было опрометчивым и по-детски наивным думать так, как думал Колберт. Но с другой стороны, как иначе, если не вместе? Отношения всегда были и будут строятся на двух людях. И сейчас, когда Колберт уже и самостоятельно решения принимать пытался, и себя самого спрашивал, чего он хочет, и всё делал сам, ему как никогда казалось нужным и важным поговорить с Лаксе о том, что происходит. Вместе. Особенно, учитывая, что они уже переспали — уже переступили эту черту. Он не мог придумать ничего, что убедило бы Лаксе. Но действовать по ситуации было бы менее правильным решением — перед утренним Лаксе, который хочет выпить кофе и уйти, никогда больше не оборачиваясь, Колберт мгновенно бы растерялся. Он это отлично знал. Он отлично знал, как ведёт себя в компании Лаксе. В том числе и поэтому и теперь нужно было действовать вместе. Колберт вздохнул. Что же ему делать?.. Интересно, задаёт ли его себе Лаксе? Чуть наклонив голову в сторону, чтобы волосы не падали на глаза и не щекотали скулы, не допив свой кофе и не закрыв окно, Колберт уснул. И проспал до того момента, как в ванной не зашуршала вода. За три часа сна ему ничего не приснилось: были лишь какие-то силуэты, чуть освещённые слабым оранжевым светом. Среди них Колберт видел однозначно знакомые лица. Только странно, что ни одно из них не запомнил. Впрочем, насчёт того, что там был и Лаксе, он мог поспорить. И даже деньги на это поставить. Лаксе присутствовал в девяноста девяти процентах его сновидений: Лаксе заполнял собой не только реальную жизнь Колберта, но и все остальные. Голову — в первую очередь. Душ был включён. Это он понял по шуму воды. Следовательно, Лаксе проснулся. Колберт отыскал таблетки от похмелья, раскрошил две в чашку для Лаксе и принялся делать кофе, с ужасом осознавая, что вот сейчас Лаксе выйдет из душа, они встретятся взглядами, сядут за один стол и будут пить кофе — а ему всё ещё нечего сказать. В голове — пустота. Одно только сердце бьётся, да руки дрожат. Комбинация явно не самая лучшая для того, чтобы убеждать другого человека в том, чтобы остаться вместе. Господи, сокрушённо подумал Колберт, склонившись над столешницей под мерный звук готовящегося кофе. Господи, как можно было таким идиотом получиться? А потом из ванной вышел Лаксе — и Колберт вообще перестал думать. Он замер, выпрямившись и не оборачиваясь, хотя знал точно, что Лаксе в эту минуту смотрит ему куда-то между лопаток. Секунд через десять зависшей немой сцены Колберт набрал в грудь побольше воздуха, разлил кофе по чашкам и уселся за стол, придвинув чашку Лаксе к нему на другой край. Смерив её отсутствующим взглядом, Лаксе сел за стол напротив Колберта и сделал глоток. Отметил про себя, что очень скучал по этому кофе; по тому, как его готовит Колберт; по тому, как они вместе его пьют. Пусть ситуация и отличалась от их уже привычного утреннего порядка, Лаксе чувствовал кипящую в нём радость — он наконец-то снова пил кофе с Колбертом. Какое-то время они сидели молча. Оба делали вид, будто не смотрят друг на друга — Лаксе преувеличено заинтересовано разглядывал окно на противоположной стороне, украдкой посматривая в сторону Колберта, а тот в свою очередь делал вид, будто никогда такого завораживающего стола не видел. Также, иногда посматривая на Лаксе. Когда кофе у обоих наполовину опустел, Колберт всё же переступил через себя и спросил, предварительно прокашлявшись — иначе бы оголённые напряженные нервы разорвали бы его изнутри горла, — смотря на Лаксе: — Как ты себя чувствуешь? Голос прозвучал хрипло и как-то странно. Словно он не принадлежал ему. Колберт прокашлялся ещё раз. Лаксе продолжал не смотреть в его сторону. — Нормально. — Помнишь, что было вчера? — Колберт смотрел на него пристально, сам толком не зная, зачем: Лаксе бы точно не посмотрел в ответ прямо сейчас. Лаксе коротко кивнул. — Я пошёл гулять, напился какой-то вишнёвой дряни, а потом оказался здесь. Как, кстати, ты меня нашёл? — Последнее он спросил таким будничным тоном, что Колберт на секунду выпал. Проведя пальцами по гладкому фарфору чашки, он опустил взгляд. Рассказал: — Криста позвонила мне, когда ты ушёл. Я отправился искать тебя и когда нашёл — ты заснул возле магазина — сразу отвез… сюда. — Колберт прикусил губу: он чуть было не сказал «домой». Лаксе снова коротко кивнул, принимая полученную информацию и никак её не комментируя. Прошло ещё какое-то время в тишине — Колберту показалось, что пролетела целая вечность. Он ожидал, что теперь заговорит Лаксе, но тот упорно молчал. Может, тоже не находил нужных слов, а может, нечего было сказать и он собирался допить кофе в неловкой давящей тишине и, как ни в чём не бывало, поблагодарить за всё, а затем слинять к чёртовой… Нет, запротестовал про себя Колберт. Нужно поговорить. Он открыл рот — и в то же мгновение закрыл. Сформулировать никак не получалось. Сделал глоток кофе, сцепил руки в замок, пожевал щёку изнутри — и, сдавшись окончательно, вскинул отчаянно растерянный взгляд на Лаксе. Случайно встретившись взглядами, тот резко отвернулся и уставился в сторону. Тогда Колберт пошёл напролом: — Почему ты ушёл? Никакого ответа. Даже выражение лица не изменилось: впрочем, быть может, лёгкая тень тревоги мелькнула на лбу Лаксе перед тем, как он поджал губы и прижался ими к краю чашки, весьма недвусмысленно показывая, что отвечать не собирается. Колберт не собирался так просто отпускать — даже если его сердце в груди болезненно сжалось, а звуки, внезапно приглушённые, стали казаться ему расплывчатыми и утопающими в вязкой тишине. Лаксе снова отошёл на несколько тысяч метров. Он опять был так далеко, что Колберт не мог дотянуться. Веяло тем же прохладным, скользящим по коже отчуждением, с каким он столкнулся в первые месяцы их знакомства. — Лаксе, — позвал он негромко, надеясь, что голос не звучит хрипло, надсадно и жалостливо. — Почему ты ушёл? Он не ответил и сейчас. На этот раз — без тени тревоги и ставящего точку глотка кофе. Просто молчание и прозрачный взгляд в одну точку на полу. Колберт вдруг почувствовал себя глупо. Как ребёнок, которого пристыдили за что-то, чего он, в силу своего маленького возраста и чистой наивности, не знал; попросту знать не мог. Колберту показалось, что его уши горят, а щёки пылают — но скорее в этом было больше его воображения, чем правды. Он вздохнул. Лёгкие будто сухим холодом обдало. — Лаксе, — повторил, крепко вцепившись побледневшими пальцами в края чашки. Теперь он собирался говорить долго — и чувствовал, что мозг его особо это не контролирует. Вероятно, устал вечно стараться всё контролировать. — Ты… Ты мог уйти в любое время. Двери всегда были открыты. Я не… не держал тебя, ты мог уйти в любую секунду. Когда тебе захочется. Я просто… — Он потёр лоб. Слова давались ему с трудом. Больше походило на глотание камней, чем проговаривание слов. Длинные предложения совсем не получались: воздух словно кончался, стоило только предложению стать чуть длиннее пары слов. — Я хотел помочь. Ты мне понравился. И — я думаю, ты мог уже догадаться, — мне казалось, мы с тобой неплохо сжились. Возможно, я ошибался? Если так, то поэтому ты ушёл? Если нет, то почему тогда? — Он поднял взгляд на Лаксе, но тот всё также смотрел в сторону. Плотнее сжал губы. Колберт продолжил, теперь уже пристально смотря ему в глаза. — Я думал, между нами появились какие-то более-менее хорошие отношения. Лучше, чем в начале, понимаешь? Ну, то есть… Я не мог быть уверен, ведь ты всегда погружён в самого себя и… Не знаю, как сказать. — Он обречённо пожал плечами. Лаксе всё выше и выше возвышался над ним, а он, сидя на дне канавы, всё глубже и глубже уходил в ужасающую темноту. Наконец, набравшись смелости, он набрал в грудь побольше воздуха и сжал кружку так сильно, что подсознательно даже удивился, как она не треснула. — Почему ты ушёл именно сейчас? Почему ничего не сказал, не предупредил, не оставил записки? Если я тебя обидел, если было что-то, что заставило тебя желать ухода, и я по своей глупости этого не понял, ты мог сказать мне. Мы могли бы обсудить это. Мы можем обсудить это сейчас… Давай обсудим это сейчас. Лаксе, казалось, поджал губы ещё сильнее. Колберт чуть наклонился вперёд. Он совсем не хотел звучать, как жена изменившего ей мужа, которая заставила его сесть с ним на диван и теперь в отчаянии пытается понять, что пошло не так в их супружеской жизни. Однако это сравнение на долю секунды вызвало у Колберта внутреннюю ухмылку. — Я большего всего на свете хочу знать, почему ты ушёл. Почему ты хочешь уйти… от меня. И тут Лаксе вскинул на него глаза, полные такого беспорядочного количества эмоций, что Колберт сходу и не разобрал. Он успел заметить сокрушение и ненависть, успел ухватить нотки растерянности, боли, горечи; а потом Лаксе заговорил. Голос звучал немного надрывно и как будто бы Лаксе не хватало кислорода, будто он задыхался. Как и сам Колберт минуту назад. От осознания того, что у него эти чувства именно из-за сказанного Колбертом, у последнего сердце сделало кульбит — даже стало стыдно. С другой стороны растормошить Лаксе до такой степени, до такого оголения напряжённых эмоций… Колберт и не мечтал добиться такого. — Почему ты говоришь, — сказал Лаксе, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно, но всё равно полыхая какой-то очень острой злобой, — что между нами установились «более-менее хорошие» отношения? Ты бы ещё сказал: «дружеские»! — Я не… Не имел в виду «дружеские», — ответил Колберт, растерявшись от неожиданности. Сердце стучало в районе горла. Я не уверен, что знаю, как охарактеризовать наши отношения, подумал он, но промолчал. Лаксе резко отвернулся в сторону, уголки его глаз блеснули в уже почти вечернем свете кухни. Колберт бросил взгляд на часы. — Дело не в этом, — произнёс Лаксе в том же немного надрывном тоне. Будто переключился на тот же звуковой уровень, что и Лаксе. Будто так им стало бы легче понять друг друга. На что ты злишься, хотел спросить его Колберт. На меня? Он не хотел звучать глупо, но почему-то так и получалось. — А в чём? — Колберт смотрел в глаза Лаксе, пытаясь найти там признаки ответов, слов, которые произнести вслух он не мог. — Лаксе, я хочу знать, как так получилось. Что… Что к этому привело. Поджав пальцы рук, Лаксе упорно молчал. Вся его поза была скованной и сомкнутой, закрытой со всех сторон. Колберт же наоборот — сидел перед ним почти полностью открытый. Лаксе молчал так долго, что Колберт, пытаясь избавиться от возрастающего чувства страха, попытался в точности вспомнить все события недели, в которую пропал Лаксе — и недели до этого. Тогда-то его и осенило. Прежде чем уточнить, он ещё раз всмотрелся в Лаксе. В его бледное лицо, серые глаза, в его манеру держаться, особенно сейчас, в его тонкие обветренные после вчерашнего губы; в него всего, целиком и полностью. Во всё то, что Лаксе сейчас ему показывал. И Колберт решился: — Это потому, что мы переспали? Сперва Лаксе замер. Вот он всем телом сдерживается, ему трудно и это видно, он явственно дрожит, подрагивает, сжимает губы и кулаки, — но стоит Колберту спросить, как все мельчайшие движения и дрожь прекращаются, он замирает, как ледяной столб, даже губы расслабляются. Он не двигался несколько секунд. Колберту это показалось вечностью. И только когда Лаксе вдруг сделал движение, весь мир предстал перед Колбертом чем-то крохотным и нелепым в той красоте, в которой он недавно научился его видеть. Тоже, благодаря Лаксе. Ему за многое надо было поблагодарить Лаксе, но всё это — не сейчас. Лаксе не просто двинулся. Лаксе слетел с места, не сбрасывая стоящую на краю чашку только в силу своей потрясающей аккуратности: он прямыми резкими шагами прошёл в прихожую, одел ботинки, сдёрнул куртку с крючка рваным, быстрым движением. Только когда его рука коснулась двери, Колберт вышел из цепенения. Молниеносно поднялся, догнал его, схватил за запястье и развернул спиной к двери, прижимая к ней не физически, но всем своим существованием. Не отпустил руки и пронизывающе — так, как всегда смотрел сам Лаксе, — посмотрел ему в самую глубину блестящих серых глаз. Нарушать трепетную тишину совершенно не хотелось, но он не мог не спросить ещё раз. Даже когда собственное сердце гулко билось в грудной клетке, а дыхание Лаксе едва заметно касалось лица. — Это потому, что мы переспали? — повторил он, впечатываясь в лицо Лаксе взглядом, чтобы не пропустить ни малейшего изменения. Тот не шелохнулся — только всё его выражение перекосило чем-то неоднозначным на секунду, чтобы в следующий миг сразу исчезнуть. Колберт хотел бы уметь ловить такие вещи, но ему ещё учиться и учиться. — Лаксе. — Тот молчал. Губы сжались сильнее, спина вдавилась в дверь. — Лаксе. — Несколько светлых прядей выбились из чёлки и упали на лоб, прикрыв ресницы правого глаза. Наверняка ему было щекотно. Наверняка он хотел поправить, заложить их за ухо, но боялся, что одно лишь движение рукой — и Колберт перехватит её тоже, крепко сожмёт в своей и заставит отвечать. А Лаксе не мог отвечать, он паниковал. Рот склеился. — Лаксе… Посмотри хотя бы на меня! — взмолился Колберт, сильнее сжимая его правое запястье и наклоняясь вперёд почти неосознанно. …Он даже не осознавал, насколько близко они стояли, пока Лаксе не повернулся к нему, чуть было не стукнувшись носами. В глазах напротив мелькнули искры испуга, тревоги, смущённости, много всего — главное, что там не было этого непреодолимого желания сбежать. Это обрадовало Колберта. Он сдерживал улыбку до последнего. Но вот Лаксе стоял перед ним, прижавшись, впечатавшись в дверь всем телом, точно желая слиться с ней, пройти сквозь и провалиться через неё прямиком в подъезд, к лифту и выходу; с его серыми глазами, блестящими, наполненными льдинками, немного сонные, немного утомлённые событиями последних дней; с его гладкой белой кожей, сухой на запястьях и ключицах; с его прозрачным выражением на подрагивающих губах, медленным, настороженным дыханием; с его симметричными, с одной стороны простыми и точёными, с другой — смягченными и плавными чертами лица; с его светлыми волосами, влажными после недавнего душа; с тем, как он весь напрягся, как замер, как решал что-то у себя в голове, не зная, чего ожидать от такого Колберта — решительного, отчаявшегося, пытающегося дотянуться до него всеми своими силами. Колберт и сам понятия не имел, чего от себя ожидать. Но как же ему хотелось узнать, что у Лаксе в голове. Как-то он слышал песню — вдруг это вспомнилось, врезалось в память, — со строчкой I like the way your brain works, I like the way you try. Не двигаясь и не меняя позы, не дёргая ни единым мускулом на лице, Колберт попытался вспомнить, где он слышал эту песню. Лаксе молча смотрел на него в ожидании. Прошло несколько секунд — и Колберт, сам себе удивляясь, вспомнил: на выпускном. Картина возникла перед глазами. Ему восемнадцать, он танцует с какой-то шатенкой, у неё аккуратно выведенные стрелки у глаз, она красиво танцует; в то время как сам Колберт не способен даже банально попадать в ритм. С потолка на всех в комнате светят неоновые цвета, громко играет эта самая песня, Колберт смотрит во все стороны сразу: он не концентрируется ни на девушке, ни на своих друзьях в углу комнаты, ни на пачке чипсов, оставленной им перед спонтанным танцем, ни на чём-либо вообще. Он выпил немного дешёвого рома, которого остальные выпускники тайно подмешали в газировку. Единственное, что он улавливает — музыка. Забавная песня, думает он. Как это, интересно — хотеть знать, что находится в голове у другого человека? …Пока Колберт витал в своих воспоминаниях — это стало ясно по внезапно отстранённому взгляду, как будто он вдруг куда-то ушёл, осторожно оставив телесную оболочку, — Лаксе пытался восстановить сбившийся ритм сердца. Что происходило и как он оказался в этой ситуации ему бы оставалось только гадать, будь он способен это сделать. Некоторые пряди лежали на глазах, мешая ему всецело следить за Колбертом. Лихорадочно прерывистое дыхание отзывалось в ушах и казалось невероятно громким. Лаксе совсем не хотел уходить. Он просто был на эмоциях. Колберт… оказался настойчивым. С одной стороны это было достойно восхищения, это было почти что умилительно и невероятно завораживающие — возбуждающе в каком-то смысле. С другой стороны это заставляло Лаксе сперва бледнеть, затем краснеть. Это ускоряло биение его сердца, создавало лёгкую дрожь в пальцах и желание взорваться, как столетний подводный вулкан. Единственным, пожалуй, что сдерживало Лаксе, был страх. Постыдный, неконтролируемый, безумный страх. Не перед Колбертом: перед всем неизведанным и незнакомым, всем новым, опасным… Испытывая его сейчас как никогда остро, Лаксе всей душой ненавидел этот страх. Однако Колберт нависал над ним, ничего не делая, просто изучая, исчезая и возвращаясь вновь, чтобы продолжить изучать, в ожидании ответа, о котором он, кажется, и сам уже забыл, — и этот страх таял, как последний лёд на первом весеннем солнце. Лаксе только сейчас вспомнил, что на улице — весна. Что скоро начнут расцветать цветы на клумбах. Что зима кончилась. Вроде бы он и любил зиму, но сейчас почему-то почувствовал несказанную радость, вспомнив, что её больше нет. Погрузившись с головой в раздумья, Лаксе неосознанно пустил по губам едва заметную улыбку. Движение, которое он не проконтролировал. Оно получилось само по себе. Но этого было достаточно, чтобы Колберт расплылся в жизнерадостной, настолько счастливой, что у быстро вернувшегося в реальность Лаксе это вызвало очередную дрожь. Эта улыбка была, пожалуй, самой открытой из всех, что видел Лаксе на его лице: и ласковая, и идиотская одновременно. И вдруг Колберт склонился и накрыл его губы своими. Лаксе пару секунд позволял Колберту себя целовать — волнующе, исступлённо, но и неспешно; чуточку пугливо, — а потом, когда тот обхватил ладонями его лицо, ответил. Не менее требовательно, не менее осторожно. Не то чтобы это было настолько хрупкой конструкцией — это не было конструкцией вовсе — просто Лаксе, как и Колберт, не мог торопиться. Колберт притянул его ближе к себе, скользнул в рот горячим языком; Лаксе обхватил его руками за шею, прижимаясь, пытаясь оказаться ближе и преодолеть все оставшиеся стены, ответно углубляя поцелуй и окончательно закрывая глаза, погружаясь в тёплые, чуть шероховатые пальцы Колберта, проводящие по его скулам. Оторвавшись от губ Лаксе несколько мгновений спустя, Колберт выдохнул. У него едва заметно подрагивали плечи. Плавно провёл пальцами по щекам Лаксе — тот, в свою очередь, зарылся ладонями в его распущенные волосы. Некоторое время они простояли в тишине — только тяжёлое дыхание было слышно, — и Колберт смотрел Лаксе в глаза, мимолётно обегая затуманенным взглядом всё его лицо, словно пытаясь найти там хоть что-то: от подтверждения, до отказа. Лаксе подумал о том, что уж точно не будет говорить вслух какое-нибудь нелепое «да», потому что даже для Колберта теперь всё должно было встать на свои места. — Нам всё равно нужно поговорить, — напомнил Колберт больше самому себе, чем Лаксе. — Разумеется, — ухмыльнулся тот, потянувшись за следующим поцелуем. Колберт, спустившись руками на талию Лаксе, с готовностью ответил.