The Thing about Dark Corners

Выбор пал на ванную. Фильм, несомненно, Лаксе понравился и был весьма увлекательным, но там оставалась ещё целая половина, идеально хватившая бы и на попозже; а тут, прямо перед ним, в нескольких сантиметрах от его лица, был Колберт. С тёмными волосами, спадающими на плечи, с потемневшими глаза, с падающей на лицо тенью, с узкой улыбкой на бледно-розовых губах, упрямый и уверенный в себе. Не спокойный, не отстранённый, не задумчиво молчаливый, не держащий всё в себе. Вода в ванной была тёплой, прозрачной, гладкой. При соприкосновении с кожей почти мягкая, она плескалась в ванной практически до самых краев, когда Колберт и Лаксе погрузились туда. Лаксе устроился сперва напротив, но уже через несколько минут Колберт притянул его к себе, заявив, что непременно хочет помыть ему волосы. Лаксе попытался вырваться, даже схватил Колберта за руку, однако толку особо не было. Колберт был переполнен желаниями, уверенностью и тем необъяснимым обхватывающим всё на свете чувством, когда хочется навсегда остаться в этом промежутке времени. Может, Лаксе и думал о будущем время от времени, но вот Колберт решительно предпочитал оставаться в неком «здесь и сейчас». Пропуская светлые пряди коротких волос через пальцы, он осторожно намыливал всю голову, изучая форму черепа, структуру волос, кожу. Пробегаясь пальцами вниз по шее и, наблюдая за тем, как там пробегают мурашки, слушал возмущения Лаксе. Вплетая пальцы в волосы на затылке и негромко напевая себе что-то под нос, Колберт мог сидеть так целую вечность. Когда шампунь был весь в волосах Лаксе, Колберт смыл его. Убрал влажные волосы назад, пригладив их, прижался к ним носом. — Ты что там делаешь? — спокойно осведомился Лаксе спереди. Колберт отпрянул от его волос и продолжил их приглаживать. — Ничего, — соврал он, улыбаясь. Лаксе недоверчиво фыркнул. Несколько минут они просидели в тишине — в присутствии одних таких звуков как шуршание воды, мелкие всплески и стекающие по фарфору ванной капли. Колберт в какой-то момент прекратил приглаживать волосы Лаксе и просто сидел, вплетаясь в них руками, проходясь по ним пальцами и создавая несложные узоры на затылке, где волосы были особенно короткими. Лаксе сидел перед ним, несмело, осторожно вжимаясь в его грудь худой спиной: живой, с бледной кожей, с несколько прохладными плечами, редкими родинками на спине и плечах, тонким белеющим шрамом в районе поясницы. Наверное, если бы Колберта попросили описать то, что он чувствовал в этот момент, схожих сравнений, цитат из книг или даже тривиальных прилагательных не хватило было. Колберт только вспоминал ту песню, ту строчку, пытаясь добраться до названия, но не находя его. Каждый раз, думая об этом, в его голове всплывал один и тот же круговорот: выпускной, неоновые цвета в темноте, длинные коричневые волосы перед самым его лицом, замутнённое дешёвым алкоголем сознание, категорическое неумение танцевать. Это тоже было из какой-то далёкой, сейчас такой незнакомой жизни. Осталось позади, в другой комнате, квартире, доме, в другом мире. В каком-то таком же другом мире был и выпускной Лаксе. Каким, интересно, был этот его выпускной, подумал Колберт, проводя пальцем небольшую дорожку сквозь короткие волосы Лаксе. Впрочем, Колберт не знал: а вдруг это только для него всё изменилось? Вдруг Лаксе не чувствует никаких изменений, вдруг для него присутствие Колберта не меняет, не переворачивает всё с ног на голову? Вдруг для небо мир так и остался прежним. И Колберт в нём — просто одна из… — Колберт, — позвал Лаксе совершенно внезапно. — Да? — отозвался тот, встрепенувшись от неожиданности и резкости покидания собственных мыслей. Лаксе молчал почти минуту. В какой-то момент Колберт даже хотел спросить, что случилось, но потом Лаксе всё же заговорил. Его голос звучал спокойно, однако неровно; нерешительно, осторожно. — Утром ты спросил, — начал Лаксе в этом странном тоне, от которого Колберт напрягся, — встречаемся ли… ну, мы. Теперь. Но при этом ты… Не то чтобы я хочу спросить «всё ли в порядке». Мне просто показалось, что ты был каким-то молчаливым. — Обычно я больше говорю? — хмыкнул Колберт, совсем позабыв о всякой серьёзности. Лаксе повёл плечом, не оборачиваясь. Вздохнув, Колберт провёл рукой вдоль изгиба шеи Лаксе и устроил её на плече. — Я… Я думал. Размышлял. Мне нужно было время на то, чтобы переосмыслить. Чтобы поверить. Секунды молча текли в ванной комнате, пока Колберт негромко дышал, а Лаксе раздумывал. Бледные ноги Лаксе казались под прозрачной поверхностью воды гораздо более длинными и мягкими, чем были на самом деле. Глядя на них сверху-вниз, Колберт чувствовал странную гордость за себя и за свою стойкость. Наконец Лаксе спросил, подозрительно тихо и прохладно: — Поверить? Колберт не хотел в этом признаваться. Однако Лаксе, судя по всему, знал, на что и куда давить — пусть, быть может, и не был уверен в своих действиях. — Я как-то не очень смог так сразу поверить в то, что ты отвечаешь мне взаимностью в полной мере, — произнёс Колберт на одном выдохе. Плечи Лаксе на секунду вздрогнули и замерли, а потом Колберт, немного подумав, решил продолжить — уж лучше, подумал он, я проясню всё сейчас. — Как тебе сказать? Я не думал на самом деле, что ты… Будешь заинтересован во мне. И когда ты так легко согласился встречаться, мне вдруг показалось, что что-то не так. Что так складно, так… хорошо, не может быть. Глупо, наверное? В моём-то… — Только про возраст не говори, ради бога, — раздражённо фыркнул Лаксе, резко разворачиваясь к нему лицом. От неожиданности Колберт даже слова растерял, только удивлённо вскинул брови. Лаксе потупил взгляд, облизнул нижнюю губу. — Я не знаю… Колберт, как это всё теперь будет. Что теперь будет, как мне… Но я… — Лаксе, — поспешно выдохнул Колберт, заметив, что тот окончательно теряется, — я понимаю, тебе не обязательно… Полетевший в него ещё более раздражённый взгляд заставил Колберта нерешительно замолчать. Его рука так и лежала на плече Лаксе и тот, недолго раздумывая, плавным движением обхватил её собственной, спустил с плеча и переплел их пальцы с очень задумчивым выражением лица. — Всё, что я хочу сказать, — попробовал Лаксе ещё раз через минуту, — это то, что я правда хочу быть с тобой. Я думаю, мне с тобой хорошо. Гораздо лучше, — он всё же поднял взгляд на Колберта и для того мир словно замер на целых восемь секунд, — чем с Лукасом, с семьёй, с какими-либо знакомыми и коллегами, если тебя это беспокоит. Мне с тобой лучше, чем со всеми остальными людьми. Пожалуй, подумал Колберт, что-то многовато откровений вот так сразу. Откуда в Лаксе была эта уверенность? Откуда он вдруг смог открыться? Никакой уверенности на самом деле не было: Колберт вдруг заметил, что Лаксе дрожит. И вряд ли это было от холода — вода, в которой они сидели чуть ли не в обнимку, была тёплой, в комнате стояла обыкновенная температура. Лаксе не был уверен в себе — он просто понял, чего хочет. Наклонившись, Колберт скользящим, обжигающим кожу прикосновением губ прошёлся по правому плечу Лаксе. И победно ухмыльнулся, когда тот ожидаемо вздрогнул, уворачиваясь и пряча взгляд.

***

На следующий день пошёл дождь. Мелкий, весенний, свежий и будоражащий, под которым даже по-своему приятно гулять, оставив зонтик дома; в одной только кофте с капюшоном. Лаксе не был поклонником таких прогулок — как им не был и Колберт. Проснулись они на удивление одновременно — разве что Колберту удалось открыть глаза чуть раньше и почти десять минут он просто лежал напротив Лаксе, разглядывая его. Когда он принялся считать его ресницы, Лаксе проснулся и заявил, что рассматривать спящего человека — не только странно и пугающе, но ещё и, скорее всего, незаконно и вообще Колберту стоило бы прекращать с этим. Лаксе не слишком свойственно было это ощущение. Он наблюдал за тем, как Колберт вылез из кровати, прошагал к окну, отодвинул занавески в сторону и прокомментировал дождь. Как почесал затёкшую после сна поясницу, подтянул резинку чёрных боксеров, обернулся, чтобы улыбнуться Лаксе, и ушёл в душ, посоветовав напоследок полежать ещё, если есть такое желание. Лаксе развернулся, устроившись на спине, и всё то время, что в ванной шуршала вода, смотрел в потолок сонными глазами. Анализировать самого себя у него не получалось, однако, подумал он, в этом и смысла больше нет, так, получается? Потом он ушёл в душ — Колберт как раз поставил кофе. Чуть позже, сидя за столок после тарелки чего-то сырно-овощного-итальянского, Лаксе допивал свой кофе, скрестив ноги под столом. Странным было это новое ощущение — впрочем, не сказать, что ему не нравилось. — Если бы ты родился в месте, где имя обязательно должно означать какой-то цвет, — внезапно заговорил Колберт, поставив свою чашку обратно на стол, — как бы тебя звали? Лаксе улыбнулся про себя: Колберт был чертовски странным, совсем не правильно взрослым, с богатым внутренним миром, как бы плоско это ни звучало; у него всегда что-то было на уме, и когда он делился этим, Лаксе не мог не думать о том, что интереснее него никого не существует. — А какое, ты считаешь, мне подходит? — спросил он как можно более невозмутимо. Коберт покачал головой. — Ну нет, — сказал он. — Сначала подумай сам. У меня-то уже есть идея. Лаксе честно погрузился в размышления, но имён он знал мало, особенно тех, что связывали бы с каким-нибудь цветом. Потому задумчиво и, вероятно, слегка растерянно отозвался: — Я думаю, меня бы назвали именем, которое означает «бесцветный». — Бесцветный? — переспросил Колберт и на его лице появилось совершенно неописуемое выражение лица. Он смотрел прямо на Лаксе, держа в руках наполовину заполненную чашку кофе, тёмные глаза проникали под самую кожу, под оболочку. — Ну, да, — осторожно кивнул Лаксе, чувствуя, как почему-то стремительно краснеет. — Мне кажется, у меня нет какого определённого цвета. — У каждого есть свой цвет, — возразил Колберт. — Наверное. Но и бесцветный — тоже, в каком-то смысле, цвет. Колберт расплылся в слабой, нежной улыбке, когда Лаксе вскинул на него заинтересованные глаза. — Я думаю, — сказал он, не отводя взгляда, — ты — серебристый. Лаксе высоко поднял брови, пытаясь смотреть Колберту в глаза и несколько позорно проигрывая. Сделав глоток, тот многозначительно кивнул. — Да, однозначно серебристый. В таком случае это было бы чем-то вроде… — Задумавшись, он покусал губу изнутри, после чего чуть вопросительно хмыкнул. — Сильвер. Вот такое бы имя тогда было. — Сильвер, — эхом повторил Лаксе, растягивая скользкие слова на языке. Пока он пытался представить себе своё «я» как Сильвер, Колберт, внимательно посмотрев на него из-под длинных ресниц, допил кофе и решил прервать чужие раздумья. — А вообще, — сказал он, — твоё имя подходит тебе лучше всего. Лаксе чуть смущённо улыбнулся. Своё имя ему не то чтобы нравилось или не нравилось — грубо говоря, имя для него было всего лишь тем, с помощью чего можно позвать или вписать куда-то человека. Каких-то особенных эмоций он к нему не испытывал. Разве что только в детстве, когда оно казалось слишком вычурным, слишком особенным и странным. Однако, почему-то было очень приятно услышать нечто такое от Колберта. — Твоё тоже тебе подходит, — попытался перевести стрелки Лаксе. Колберт только чуть склонил голову набок, думая о том, что будь его воля, он бы так весь день и сидел перед ним, смотря в его светлые глаза, обегая взглядом острые черты лица. В конце концов Лаксе теперь был с ним, и Колберт, может, и поверил более-менее, но удивления от этого не убавилось. — Буква «к» тебе… к лицу, — неуверенно добавил Лаксе. Колберт рассмеялся — чуть хриплым, низким, приглушённым смехом. Заправил упавшие на левую скулу волосы за ухо и потянулся за сигаретами. Окно в комнате было наспашь открыто, мягкий ветер заползал в помещение с каждой секундой. — Какой бы цвет подошёл мне? — поинтересовался Колберт, закурив. У Лаксе уже был ответ. — Чёрный, — просто сказал он. — Как уголь. — Уголь, — повторил Колберт, опираясь подбородком о запястье правой руки и наблюдая за тем, как Лаксе пытается вспомнить хоть одно имя, обозначающее «уголь». — Кол, — подсказал он с улыбкой. Дословно — уголь. Лаксе вскинул на него чуть непонимающий взгляд, и пару секунд спустя с готовностью кивнул. Выискав взглядом пепельницу, Колберт поставил её перед собой и стряхнул пепел с сигареты. У Лаксе прямо перед ним были светлые волосы и прозрачные глаза с длинными ресницами, тонкие губы и слегка покрасневшие скулы. Он сидел, облокотившись на стол, рассматривая кофе в своей чашке с такой задумчивостью, словно там было какое-то пророчество. Скрестив под столом босые ноги в самых обыкновенных штанах. Складки на его мятой белой футболке диагонально ложились вдоль груди. Худые, длинные пальцы обвивали стенки чашки. Колберт затянулся ещё раз. Они поговорили какое-то время, а потом Лаксе позвонили из кафе — насчёт каких-то доставок, за которыми ему нужно было проследить. Всё то время, что Лаксе, отойдя ко окну, слегка раздражённо отвечал, что всё возьмёт и заберёт, Колберт наблюдал за ним со стола. Потухшая сигарета лежала в пепельнице. Ещё чуть позже они решили досмотреть фильм, который так и не закончили. Устроившись на полу возле матраса Лаксе, которым тот уже не пользовался, они включили ноутбук и, пока один занимался фильмом, другой соорудил ещё кофе. Когда оба уже сидели перед включённом экраном, Лаксе вдруг вспомнил, как на Новый Год Колберт делал им коктейли. Как они, сидя на полу в кухне, пробовали их, разговаривая о чём-то — хотя говорил по большей части сам Колберт. Как он устало улыбался и задумчиво вертел стакан в руке, пока Лаксе пил свой коктейль не зная точно, стоит ли ему бояться последствий. Он отлично помнил ту ночь: неудачную, с точки зрения его отношений с Лукасом, и в то же время по-своему неплохую. Необычную уж так точно. Разве где-то год назад он бы смог представить себе собственный Новый Год в компании едва ли знакомого мужчины, который по доброте душевной приютил его у себя? Сейчас, впрочем, Лаксе был несказанно благодарен ему за это. Всё же несомненно — странно было испытывать это странное, копошащиеся внутри чувство, которое постепенно расцветало внутри. Лаксе будто смотрел на сцену со стороны и не был уверен, что всё это происходит именно с ним, а не кем-то всего-лишь очень похожим. Колберт сидел рядом с ним, делая глотки кофе, между его бровь пролегла задумчивая складка: в фильме начались какие-то сложности. Это его умение удивляться и очень легко смотреть на один и тот же фильм новым взглядом в каком-то смысле восхищало Лаксе. — Не хочешь прокатиться? — спросил воодушевлённый, ощутивший какую-то волну желания действий Лаксе, после того, как фильм закончился. Погода была хорошей. — С удовольствием, — сказал Колберт и его рука на секунду оказалась поверх ладони Лаксе. Лёгкое, едва ли заметное прикосновение — секунду спустя Колберт уже поднимался, закрывал ноутбук и убирал чашки кофе, что-то напевая себе под нос. Прежде чем отправиться переодеваться в более приемлемую одежду, Лаксе подумал о том, что прикосновение другого человека ещё никогда не вызывали у него такого же щекочущего чувства.

***

…Не сказать точно, что именно послужило вспыхнувшему желанию, однако почти всю ночь они так нормально и не поспали. Поездка вышла долгой — оказавшись вновь на мотоцикле, вновь с пальцами Колберта у него на груди, Лаксе почувствовал прилив бодрости и объехал пару кварталов. Они останавливались, если обнаруживался хороший вид на город; иногда Колберт прижимался к нему сильнее; иногда Лаксе улыбался под шлемом. Вернувшись, Лаксе был почему-то очень рад и мгновенно затащил Колберта в совместный душ, а потом и в постель. Ужин они решительно пропустили. Проснувшись в районе одинадцати, Лаксе оказался первым, кто сумел встать с кровати и принять душ. Колберт совершенно не выглядел как человек, который собирается подниматься и что-либо делать. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, как ребёнок. Волосы разбросались по подушке, из-под одеяла торчало колено. Из душа Лаксе вышел в домашней одежде на немного влажное тело — поглядел на Колберта, принёс свою электронную книгу и устроился рядом с ним на кровати. Пока он так сидел, пытаясь углубиться в книгу, появлялись самые разные мысли. Лаксе отрывал взгляд от тусклого экранчика и раздумывал. Потом смотрел на спящего Колберта. И снова думал. Пару часов спустя тот проснулся — и первым делом предложил банально заказать пиццу. — Ты же вроде против готовой еды? — хмыкнул Лаксе, когда сонный Колберт неразборчиво промычал в ответ и ткнулся щекой ему в бедро. Пару минут протекли в тишине — Лаксе зарылся рукой в волосы Колберта, — а затем тот наконец более-менее открыл глаза и даже поднялся на локтях. — Не так уж я и против, — возразил Колберт, смотря Лаксе в глаза. — Я просто… — он уронил голову обратно в подушку, — ужасно не хочу готовить. Лаксе заказал пиццу и запихнул Колберта в душевую кабинку. Оттуда тот вышел свежий и почти бодрый, с распущенными влажными волосами и весёлой улыбкой на губах. Пока он делал кофе, рассказывая о чём-то поверхностном, Лаксе, подперев щеку рукой, наблюдал за ним со стола и улыбался в запястье. — У меня идея, — сообщил Колберт, вгрызаясь в последний кусок пиццы. Лаксе вопросительно хмыкнул. — Давай съездим в одно место. — Что за место? — поинтересовался Лаксе, отставив газировку в сторону и осторожно подбирая с картонки следующий треугольный кусок. Колберт устремил взгляд куда-то в потолок и нахмурился. — Я был там… в довольно юном возрасте. Это за городом. Что-то вроде небольшого городка с огромным старинным мостом через реку и симпатичными лесами. Помню, с моста хорошо видно небо. А в речке плавают рыбы. — Звучит неплохо, — прокомментировал Лаксе относительно членораздельно. Колберт задумчиво кивнул, опустил взгляд и принял очень серьёзное выражение лица. — Хочешь съездить? — спросил он, прекратив жевать. — Если не хочешь… — Нет, — возразил Лаксе в негромком тоне. — Я хочу. Сейчас погода в самый раз для такого. Колберт расплылся в довольной улыбке. Может, подумал Лаксе какое-то время спустя, когда они сидели в машине и слушали какую-то старую песню; может, мы теперь будем как все эти пары, которые на выходных непременно куда-то ездят. Будем ходить по лесам и глядеть на то, как солнечные лучи заливают вертикальные стволы деревьев? Лаксе уставился в окно. Не такое ведь нас ждёт, правда? Он посмотрел на Колберта и сразу же вновь отвернулся. Откуда ему знать, какими Колберт видит их отношения? Вдруг именно так он это себе и… Впрочем, нет. Конечно, нет. Колберт совсем не такой человек. Колберт другой, всегда им был и всегда будет. Как-то он упомянул, что мечтает попутешествовать — и ведь Лаксе тоже к этому стремится. Почему бы и нет? Остаются ещё тысячи и тысячи открытых вопросов, незаконченных дел и незавершенных проблем. Это только всё кажется гладким на поверхности. Однако Лаксе знал точно, что ему ещё предстоит сделать, с чем ему ещё придётся разбираться: и, вероятнее всего, в скором времени. Желательно, до лета. Лето. Лаксе проследил за медленными движениями облаков и снова повернулся к Колберту. Тот смотрел вперёд, думая о своём, будто бы даже не замечая взгляда Лаксе. Лето, повторял тот про себя. Каким будет это лето? Прошлое, отвратительное, унылое, мерзкое лето осталось далеко позади, но это ещё даже не началось. И Лаксе, видимо, проведёт его с Колбертом. На секунду Лаксе задумался о Норвегии. О его планах: о музыкальном карьере, о бабушке, о всех тех вещах, которые он упустил из-за родителей. — Тебе нравится? — поинтересовался вдруг тот, вырывая Лаксе из затягивающих мыслей. — Что? — Песня, — сказал Колберт, коротко улыбнувшись. — «When I look into your Eyes». Лаксе прислушался: к мелодии, к тексту, к отдельным словам, к голосу. Песня не самая великая, но и далека от конкретно плохого пения. Красивая, пронзительная. Самое то для поездки в машине. Он поднял взгляд на Колберта — тот, вновь следя за дорогой, двигал губами в такт словам и казалось, что песня ему и правда нравится, что слушает он её уже далеко не в первый раз. Несколько тёмных прядей спадали ему на лицо и в перерыве между словами он сдувал их прочь. Смотря на такого — радостного, подпевающего в машине, с развивающимися волосами и расслабленными пальцами на руле, — Колберта, Лаксе подумал о том, что ещё никогда не видел его таким лёгким, таким вдохновленным и счастливым. Что, наверное, он и сам такой же внутри, просто показать ему сложнее. — А эта? — Лаксе вдруг заметил, что Колберт повернулся к нему и пристально смотрит в глаза с определенным выражением лица. С улыбкой, точнее — с такой, какая бывает у только-только влюблённого человека; у человека, который влюбился даже сильнее, чем сам того ожидал; человека, который не планирует расставаться ни на одну секунду, даже если и боиться, даже если и беспокоится, даже если не хочет давить. Лаксе как-то не особо вслушался в песню, хотя и узнал знакомый мотив, продолжая неотрывно глядеть на Колберта в ответ, пока тот не вернулся к дороге. Да и после этого Лаксе разглядывал его профиль, его подпевающие губы, его уши, обрамлённые волосами, его нос и щёки, длинные ресницы и скулы. — «Always», — сказал Колберт, когда песня подошла к концу. — Бон Джови. — Тебе она нравится? — поинтересовался Лаксе. Вдруг он как-то весьма однозначно осознал, что довольно откровенно пялится на Колберта. Неловко заалев ушами, он отвернулся к окну и попытался принять самый невозмутимый вид, чуть приоткрыв окно сверху. — Определённо, — охотно согласился Колберт. — Я, конечно, никогда не был экспертом в музыке. До того, — он мягко хмыкнул, — как встретил тебя. Тогда меня заинтересовало: все эти жанры, исполнители… Сколько всего есть, как оказалось. Но вот это, вот эта классика рока — это я знал всегда. — Неистребимая вещь, — кивнул Лаксе смущённо. — Не могу не согласится! — горячо ответил Колберт, выруливая в левую сторону, спускаясь с автобана на более узкую дорогу. Лаксе почувствовал ветер в волосах. Следом заиграла ещё какая-то песня, потом ещё и ещё — Лаксе то прислушивался, то выпадал, смотря в окно и размышляя. Пейзажи сменяли друг друга почти незаметно. От полей до густых лесов и обратно до пустынной местности, пока наконец не показались первые дома. В какой-то момент Лаксе обернулся, чтобы посмотреть на Колберта. Тот подпевал — играла «Tears in Heaven», совсем не такая энергичная и живая, как прошлый десяток, и тем не менее, Колберт с энтузиазмом тихо напевал слова. Лаксе раньше считал эту песню грустной, но голос Колберта, низкий, мягкий, чуть хриплый, каким-то образом менял всю её атмосферу. Отвернувшись обратно к окну, Лаксе прислонился лбом к стеклу и продолжил наблюдать за пейзажем, на этот раз — без единой мысли в голове.