The Thing about Dark Corners

Время течёт странным образом по-другому, когда люди увлечены чем-то — или кем-то. Конечно, Лаксе бы не назвал свои чувства к Колберту увлечением, потому что это, определённо, было глубже, однако схемой сильно не отличалось. Рядом с ним Лаксе немного терялся во времени. Едва ли он мог ещё вспомнить то, как было раньше; о своей прошлой жизни — о семье, о Лукасе, о том, как он садился на свой мотоцикл и несколько часов бездумно разъезжал по округе только для того, чтобы почувствовать себя в безопасности. Теперь он в любом случае всегда был в безопасности. Многое изменилось. Они привычно сидели в гостиной, занимаясь либо разными вещами, либо чем-то одним и совместным. Лаксе мог при желании переместиться к Колберту и закинуть на него свои ноги, разложиться у него под боком или пялиться в экран его ноутбука с самым невозмутимым видом. Обнаружив это, последний решил, что Лаксе очень схож с кошачьими представителями, когда проникается доверием. Вне всяких сомнений, это было приятным открытием. Иногда Колберт включал какую-то песню и несколько минут спустя интересовался, знает ли её Лаксе — а если не знает, то как она ему на слух. Колберт нашёл целую кучу всего увлекательного в том, чтобы часами напролёт выискивать новые песни и их изучать. Лаксе с любопытством спрашивал, откуда он эти песни откапывает вообще, и Колберт только задумчиво пожимал плечами. После курсов он теперь с особым усердием повторял выученные рецепты дома, и Лаксе получал десерты в двойной порции. Сидя в кухне, он, обсуждая что-то с Колбертом, с интересом следил за тем, как тот мешает тесто и делает крем. Однажды Колберт просыпал муку и когда Лаксе усмехнулся, предложил ему бодро: — Не хочешь тоже попробовать? Лаксе на это удивлённо вскинул брови: — Рассыпать муку? — Очень смешно, — фыркнул Колберт, хватая тряпку. — Помочь мне с готовкой. Попробовать испечь… вот это, — он указал рукой на рецепт. — Я умудрился забыть название. — Кажется, ты говорил что-то о меренге, — хмыкнул Лаксе, сползая со стула. С того момента Колберт всегда затаскивал на кухню Лаксе, когда готовил какой-то десерт. Тот либо помогал, либо наблюдал, либо комментировал, либо подавал нужные ингредиенты — причём с таким видом, словно Колберт его к этому принуждал, хотя на самом деле ему всё нравилось. Точнее, так: ему нравилась не сама готовка или помощь, а то, как Колберт был погружён в процесс. Как переворачивал тонкими пальцами комочки теста, обкатывая их в муке; как облизывал кончики пальцев, на которые попадал ягодный сироп; как хмурился в поисках корицы на полке; как сверялся с рецептом и, бормоча себе под нос, высчитывал нужное количество яиц и муки. Лаксе после долгого наблюдения за этим наконец понял — во время готовки десертов выражение лица у Колберта было открытым, а огонь в его глазах был сродни тому, что возникал всякий раз во время их долгих бесед за вином. Колберт, не смотря на наличие у Лаксе мотоцикла, часто забирал его с работы на машине. Лаксе не был против, совсем наоборот — было что-то такое по-своему забавное в том, как суетливо Колберт настраивал музыку в машине. И как интересовался, хорошо ли прошла работа, устал ли Лаксе. Как говорил о чём-то, плавно выруливая за угол. И как в первый раз на вопрос о том, почему, собственно, он решил его забрать с работы, Колберт как-то мгновенно смутился и сказал, что «захотелось». Как-то Лаксе сильно измотался во время своей смены — в первую очередь по тому, что приехал владелец кафе, чтобы проверить работу, и во вторую — из-за Кристы, которая была не в духе весь день и доставала его назойливыми вопросами. У неё вообще была такая тенденция, доставать его в рабочее время. На приехавшего забрать его Колберта он не злился, хотя и пребывал в наихудшем настроении. Только устало вздохнул и плюхнулся в машину. Приклеился щекой к окну, вздохнул ещё раз. Он не хотел рассказывать о навязчивой Кристе и их нелепо строгом боссе, о том, что его день сегодня, судя по всему, вообще не задался, а потому в ровном тоне поинтересовался, как Колберт провёл своё время. Тот покачал головой, коротко сообщив, что ничем особенно не занимался, отыскал песню «Never gonna give you up» и включил её почти на всю громкость. Сперва Лаксе попытался сделать вид, будто на него это не действует — но, вообще-то, оно действовало. Каким образом и почему, Лаксе сам не знал. Резко развернувшись, он уставился на Колберта с лицом человека, который решительно возмущён таким издевательством. Колберт даже не посмотрел в его сторону, на лице — абсолютная невозмутимость. — Серьёзно? — спросил Лакса устало, вскинув брови. Колберт повернулся, заглянул ему в глаза и спокойно кивнул. — Это совершенно не подходящая для езды музыка. — Напротив, — усмехнулся Колберт, — это идеальная музыка. — И сколько у тебя тут ещё таких? — Каких «таких»? Лаксе закатил глаза, фыркнул: — Неподходящих для езды. — Может, — хмыкнул Колберт, улыбаясь дороге перед ними, — тебе «Take on me» включить? Или сразу «Careless Whispers»? Усталость как рукой сняло. Лаксе уставился на Колберта во все глаза и недоверчиво пробормотал: — Не говори мне, что у тебя сюда, — он указал на магнитолу с воткнутой внутрь флэшкой, — закачана «Careless Whispers». Колберт молча отлепил правую руку от руля и расслабленным движением пальцев переключил на нужный номер. Узнав знакомое начало, Лаксе распахнул глаза ещё шире. — Ладно, верю, — сказал он, переключая на следующую песню. — И зачем тебе всё это в машине? — Закачал вместе со всей остальной классикой, — пожал плечами Колберт. — Ты видел клип? — Клип чего? — «Careless Whispers», — подсказал Колберт, бросив на него беглый взгляд. Он улыбался. — У него там такие брови… Лаксе несколько секунд пристально смотрел на него, а потом негромко и коротко рассмеялся, отвернувшись к окну. До конца пути они обсуждали внешность Джорджа Майкла и к тому моменту, как машина припарковалась возле дома, Лаксе напрочь забыл, почему именно его раздражала Криста. Колберт улыбнулся ему, пока они ждали лифта. Во время очередной попытки Колберта приучить Лаксе к кондитерскому мастерству, тот предложил посмотреть фильм. И вместо того, чтобы пытаться показать Лаксе то, как правильно делать тесто для клубничного Чизкейка, Колберт залип перед ноутбуком. В какой-то момент он забил на торт и, глянув на часы, достал вино. Сидящий за столом Лаксе только удовлетворённо хмыкнул, когда спустя два часа с начала фильма Колберт заявил, что это был потрясающий триллер. Лаксе нравилось наблюдать за тем, как Колберт, открыв нечто новое, восхищается — в этом было что-то очень детское. В одну субботу к середине апреля Лаксе вышел в магазин за сигаретами, а по возвращении обнаружил, что Колберт покрыл всю квартиру своей одеждой и включил Led Zeppelin на практически полную громкость. Не ожидавший такого Лаксе замер на месте, всё ещё держа ключи в руке. Потом осторожно снял ботинки и заглянул в гостиную. На всех удобных горизонтальных поверхностях лежали стопки одежды — где-то футболки, где-то ещё футболки, где-то рубашки, пиджаки, штаны, джинсы, свитера и водолазки. На столе стоял ноутбук и в ютубе играл плейлист песен Led Zeppelin. Колберта Лаксе нашёл в спальне. — Ты решил разобрать одежду? — хмыкнул он удивлённо. Колберт обернулся, сложил футболку и кивнул. — Недавно я открыл шкаф, а оттуда на меня вывалилось какое-то барахло, — пожаловался он, — так что я подумал: почему бы не разобрать? Тысячу лет этого не делал. — Отложив в сторону ещё одну сложенную за пару секунд футболку, он прошёл через всю комнату к Лаксе и встал напротив, едва заметно улыбаясь краешками губ. — Всё купил? Лаксе заметил, что всё ещё держит пакет в руках, и, открывая его, принялся перечислять. Где-то на середине Колберт, хмыкнув, наклонился к нему и поцеловал, убрав несколько прядей за ухо. Когда он отстранился, Лаксе нервно сглотнул и опустил взгляд на пакет. — Я взял ещё вот эти, — добавил он чуть дрогнувшем голосом, достав пачку голубого «camel». — Никогда не пробовал. — Я как раз делаю паузу, — сказал Колберт, прежде чем пойти в гостиную и остановить музыку. Лаксе прошагал за ним. — Оставь, — попросил он, открывая окно. Колберт, улыбаясь, кивнул. Лаксе безумно нравилось подолгу критиковать какую-то книгу. Это произошло за одним ужином: они пили вино и говорили о культуре прошлого века, когда Лаксе плеснул себе ещё и заявил, что недавно прочёл «воистину удручающе катастрофическое» произведение литературы. Следующие полчаса Колберт, потребовавший продолжения, узнал много всего нового о некоторых авторах и некоторых книгах. Они вместе сходили в кино на новый психологический триллер с элементами боевика и драмы, после которого решили перекусить возле реки сэндвичами. Колберт возмущался их безвкусием, Лаксе обсуждал фильм. Когда погода стала совсем хорошей, они съездили за город, смотреть на ветряки в поле — как выяснилось, Лаксе был поражён ветряками. Колберт и подумать не мог. Когда он сделал фотку Лаксе, стоящего напротив целого поля ветряков, тот попытался придушить его взятой с собой кофтой: фотки себя ему почему-то не нравились. Иногда, возвращаясь с курсов, Колберт думал о том, как всё в итоге сложилось. Как вышло, что они теперь вместе. Думать об этом вызывало покалывание в животе и всякий раз Колберт немного улыбался в сторону. Уилл не ушёл с курсов, хотя анонсировал это в начале апреля. По его словам, «слишком нагруженный график», но Колберт подозревал, что дело всё в самих курсах. Наверняка, говорил он Лаксе, когда тот вновь пытался помочь ему с готовкой, Уиллу всё это просто не по душе. — Вы с ним… — протянул Лаксе задумчиво, пытаясь скрыть вспыхнувшую в груди ревность — совсем маленькую, впрочем, так как Лаксе со временем стал более уверен в отношении Колберта к нему, — прям основательно сдружились? Колберт фыркнул, вытерев покрытый мукой рукав о тряпку. — Нет, конечно. Он просто прицепился ко мне, а я был не против. Ну и вот. Он предлагал мне встречаться, помнишь? — Хорошо, что ты не согласился, — хмыкнул Лаксе. Колберт расплылся в мягкой улыбке. Однако в общем-то на Уилла Колберту теперь было плевать. До того, как они с Лаксе наконец начали встречаться, Уилл был, ну, не советчиком, но услышать мнение со стороны было полезно, особенно когда Пэйдж была слишком занята своей семьей и переездом, а других знакомых у Колберта не было. Сейчас же Уилл продолжал быть собой — то есть скучным, обыкновенным мужчиной своих лет, с которым у Колберта были ровным счётом ничего общего, кроме интереса к кондитерскому искусству. Гораздо больше общего у него было с Лаксе. Смысла в том, чтобы проводить даже немного времени с кем-то другим Колберт решительно не видел. Между «сожительством» и «жить вместе» и в правду оказалась целая пропасть. Всё то напряжение, вся настороженность и неуверенность пропали окончательно. Лаксе чаще улыбался, не боялся вскользь упомянуть что-то из своего детства — хотя никогда не углублялся и иногда Колберт смотрел на него с беспокойством, — чаще заводил разговоры на интересующие его темы и спрашивал обо всём, что приходило в голову. У него обнаружилась страшная тяга к тактильности, особенно во сне. Каждое утро Колберт просыпался, либо укрытый им, либо облепленный его конечностями со всех сторон. Иногда Лаксе был молчалив, но с начала их отношений они ни разу не поссорились. Лаксе время от время выпадал, думая о чём-то. Пока Колберт спал лишний час утром, пока готовил ужин, пока ходил в магазин или прибирался в ванной. Сидел, думая о своём. На лице — не мрачное, однако какое-то странно напряжённое выражение лица. Колберт иногда заставал его за этим и предпочитал не спрашивать. Иногда человеку нужно подумать о чём-то своём в полном одиночестве. И всё же как-то Колберт спросил, выйдя из ванной с корзинкой разноцветных носков. Устроившись на полу, он принялся разбирать их по парам — странная штука, делать которую ему на самом деле нравилось. — Лаксе, — позвал он, когда понял, что тот особенно глубоко погрузился в размышления. Пепел с зажатой между его пальцев сигареты падал на стол. — О чём думаешь? Лаксе встрепенулся. Отлепил взгляд с противоположной стены, сделал затяжку, положил сигарету в пепельницу и отстранёно посмотрел на Колберта. — Вон те, — сказал он, кивнув на сложенную пару полосатых носков, — мои. — Я знаю, — улыбнулся Колберт. — Так всё-таки, Лаксе. Что-то произошло? Лаксе пару секунд пристально смотрел на него, а затем отвернулся и выглянул в окно. Небо сегодня было чистым, воздух — тёплым и мягким. — Ничего не произошло, — отозвался он, снова подняв сигарету. — Я думал о том, нужна ли мне новая кофта. Колберт посмотрел на лежащие перед собой носки, коротко вздохнул и поднялся. Подошёл к Лаксе, встав рядом, прислонился к подоконнику и перехватил его сигарету. Затянулся. — Я же продолжу спрашивать, — предупредил он. Лаксе скептично фыркнул, отбирая сигарету. — А что с кофтой? Лаксе вскинул на него выразительный взгляд светлых глаз. Внимательно заглянул внутрь и снова опустил, взглянул на небо — так, будто бы там и врямь могло найтись что-нибудь интересное. — Обнаружил небольшую дырку под рукавом, — пожаловался он. — Кажется, порвал случайно где-то… Время терялось, а то, что было раньше, то, что осталось позади, рассеивалось. Лаксе больше не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем, и Колберт каждый раз оказывался прав, когда говорил ему, что самое главное — это просто наслаждаться. Не то чтобы он так часто это говорил — говорить ему было необязательно, чтобы Лаксе понял. Подставляя щёки под свежий ветер, он прикрывал глаза, и делал глубокий вдох.

***

— Что пишешь? — спросил Колберт. Стоял понедельник, они сидели в спальне — Колберт копался в комоде, пытаясь отыскать упаковку ручек, Лаксе устроился на кровати со своим блокнотиком. Или записной книжкой. В общем-то Колберт до сих пор не знал, что это такое. Лаксе поднял взгляд. На его лице отразилась нерешительность, которую Колберт, повёрнутый к нему спиной, впрочем, не заметил. Однако Лаксе всё же сказал: — Появилась новая идея для песни. Возможно. Колберт ожидаемо резко развернулся и просиял: — Ты снова сочиняешь? — Да я и не… прекращал особо, — пожал плечами Лаксе. Колберт слегка вопросительно вскинул бровь. — Просто я всё никак не мог придумать что-то годное и… Мне было сложно писать музыку рядом с тобой. Колберт отложил какие-то папки, которые держал в руках, в сторону, и прислонился поясницей к столешнице. Он не спросил, почему Лаксе было сложно сочинять рядом с ним музыку. Просто молча разглядывал его, словно надеясь дойти до ответа самостоятельно. В конце-концов Лаксе отвёл взгляд в сторону и немного нервно сглотнул. — Я… не очень привык к тому, что чьё-то непосредственно близкое и… постоянное присутствие может быть… комфортным. Колберт несколько секунд спокойно изучал его. Потом кивнул, сделал пару шагов к кровати, наклонился к нему, смотря в глаза. — А сейчас? — Что «сейчас»?.. — неуверенно отозвался Лаксе. — Сейчас, когда у нас отношения, — сказал Колберт, ставя ударение на последнее слово и узко ухмыляясь, — тебе легче сочинять? Лаксе опять сглотнул. Посмотрел на Колберта в ответ, нерешительно прикусил щёку и неосознанно покраснел. — Легче. Но здесь всё равно довольно мало вдохновения, так что я… Колберт, мельком улыбнувшись, наклонился ещё сильнее и прижался к его губам своими. Тёплыми, знакомо мягкими и нежными. Лаксе сдвинул упавшую чёлку Колберта с его глаз, плавно отвечая на поцелуй. Когда Колберт оторвался, Лаксе чувствовал, как сердце внутри него забилось чуть быстрее обычного ритма. Колберт сказал: — Я рад. — И вернулся к разборам комода как ни в чём не бывало. Лаксе ещё с минуту бездумно пялился ему в спину, прислушиваясь к стуку собственного сердца, а потом, вздохнув, вернулся к своим записям. Пальцы едва заметно подрагивали и буквы получились кривыми. Этим же днём, чуть позже, Лаксе решил выехать за город и покататься на мотоцикле. — Поедешь? — поинтересовался он у Колберта, надевая шлем и просовывая руки в рукава кожанки. Тот перелистнул страницы книги, потушил сигарету в пепельнице и, подумав немного, поднялся на ноги. Ему нравилось ездить с Лаксе. — Конечно. Они выехали за город, и там, за высокими небоскрёбами, Лаксе погнался по длинным дорогам между холмов и широких полей. Колберт сжимал пальцы на его груди, наблюдая за тем, как одна зелёная местность сменяется другой, и ни о чём не думал, позволяя себе наслаждаться ветром в волосах.

***

В следующий раз, когда Лаксе захотел выехать за пределы города, Колберт был на курсах, всецело посвящая себя кондитерскому делу и краем сознания размышляя о мелких вещах, вроде того, что стоит сделать на ужин и какую завтра обещают погоду. Когда он вернулся, Лаксе ещё не было, но Колберт знал, чем тот занимается — прислал короткое сообщение. Так что Колберт покормил Хьюго, сделал себе кофе и уселся за стол в кухне, прихватив по пути недочитанную и оставленную в спальне книгу. Через пару часов Лаксе вернулся — зашёл в квартиру радостный, весёлый, немного уставший. Снял шлем, мотнул головой, повесил кожанку и прошёл в гостиную. Колберт встречал его на пороге и с готовностью поцеловал, когда Лаксе бросил лёгкое «привет». — Дочитал? — поинтересовался тот после того, как помыл руки и переоделся в домашние штаны. Колберт делал им кофе — хотя конкретно для него кофе бы уже хватило. — Почти, — отозвался он. — Как съездил? Новые места нашёл? — Нашёл, — кивнул Лаксе, устраиваясь за столом. — Даже закат успел застать. Совсем немного, но всё же. Не знаю точно, где именно я был, но там была целая куча ветряков и виноградников. Тебе бы понравилось. — Виноградники — это по моей части, соглашусь, — хмыкнул Колберт, обернувшись через плечо. — А вот ветряки — твоя тема. Лаксе только оживлённо фыркнул, отвернувшись к окну. Колберт за полчаса соорудил еду и поставил её готовиться в сковородке. Взятый с курсов десерт он положил в холодильник, Лаксе достал вино, и они сели за стол. В приглушённом свете кухни их пальцы, на секунду соприкоснувшиеся во время наливания вина в стаканы, отбрасывали длинные тени на бледную столешницу. Когда Лаксе сделал первый глоток вина и расслабленно улыбнулся, Колберт медленно перевёл слегка рассеянный взгляд с чужого лица на собственные руки и расплылся в улыбке.