Ненависть

      Знаете, я ненавижу осень. Больше, чем холодную зиму, противно пахнущую весну, и даже больше, чем это дурацкое жаркое лето. Зимой всё кажется таким блеклым, отовсюду веет смертью и нашим полным распадом в самом конце. Весной всё это, конечно, возрождается, жизнь побеждает смерть, но разве в этом есть какой-то смысл. Зачем заново начинать жизнь, если всё умрёт в конце. Зачем, если жизнь сама по себе не имеет никакого смысла? Само осознание того, что жизнь всегда побеждает, мне противно. Разве не будет чудесно, если всё в итоге погрузиться во тьму. Разве это нельзя назвать раем?       Именно осень — время смерти. Складывается каждый раз ощущение, что ты умираешь внутри вместе со всем вокруг.       А я не хочу умирать, хоть верю, что это лучший исход. Я боюсь умирать…       Эта дурацкая осень преследует меня везде и всегда, будь на самом деле зима, весна или лето. Осень всегда живёт во мне. Я будто всегда умираю внутри, и каждый раз я это чувствую, но почему-то тьма так и не приходит. Наверное, это и есть ад, раз я не могу попасть в тот рай, о котором мечтаю.       Агония внутри постоянно преследовала меня, а с приходом настоящей осени моя боль, лишь становилась сильнее и нестерпимее. Я ненавидел всех этих психологов, которые говорили, что они помогут справиться с любой проблемой в моей голове. Они врали. Мне уже ничего не поможет. И, как видите, я оказался прав. Но я всё же ходил к вам, не пропускал ни одного сеанса. Вы мне сразу объяснили, что не сможете это вылечить, но вы уверяли, что сможете снизить мою боль. И мне действительно становилось лучше, но ненадолго. Я ходил к вам ради какого-то облегчения, пытался заполнить вами мою пустоту внутри. Кто же знал, что вы с самого начала хотели запихнуть меня в эту психушку.       Я каждый раз думаю о том, что всё было бы намного проще, если бы я покончил с собой ещё тогда, когда почувствовал это странное чувство у себя внутри, будто и не жил никогда. Взял бы лезвие и провёл им поперёк своего запястья, было бы больно, но не больнее, чем мне уже было. Много крови, тёплой, ярко-красной, залило бы весь холодный старый кафель в ванной. И я с удовольствием представляю это. Представляю крики матери, когда она бы увидела эту картину. Кровь, крики и никакой больше боли. Слишком идеальный конец для меня, пожалуй. Я бы мог повеситься, но тогда бы на моём горле остались следы от верёвки. Это выглядело бы противно и отвратительно. Я бы мог спрыгнуть с крыши, разбежаться и полететь, только совсем не как птицы, а резко вниз. Тогда бы моё тело было всё искалечено, если от него вообще бы что-нибудь осталось. Я бы мог столько всего сделать, но почему-то до сих пор не сделал, и даже особо не пытался.       Как-то раз в детстве, когда я шёл в школу, я тогда учился ещё в начальной, я увидел на асфальте море крови и пены. Она вся растекалась по дороге и ручьями приближалась к моим ботинкам. Я не сразу понял, что случилось. Даже не понял, что это была на самом деле кровь. Испачкавшись в ней, я пошёл по лужам и увидел расплющенное на асфальте тело. Ноги и руки были настолько сломаны, что кости можно было разглядеть насквозь, череп раскололся почти пополам, и оттуда вытекала кровь не останавливаясь. Кто-то из взрослых подскочил ко мне и закрыл ладонью глаза, но было уже поздно. Я видел достаточно, чтобы потом это постоянно стояло у меня перед глазами. Я не знал того человека, но он был такой молодой, а уже мёртвый. Раньше я его не понимал, а сейчас я ему даже немного завидую.       Мне приходилось как-то жить с болью внутри и разными мыслями в моей голове. Таблетки мне уже не помогали, и я ходил к вам, потому что, как я и говорил, мне казалось, что вы мне помогаете, и иногда моё состояние становилось лучше после наших бесед:       — Миша, как ты думаешь, почему ты уже около полугода ходишь ко мне? — спросили тогда меня вы.       — Мне до сих пор постоянно грустно, — ответил я. — Я постоянно чувствую страх. Он мешает мне жить. Я постоянно напуган… А ещё злость. Я ненавижу каждого прохожего и готов накинуться на него! Почему мне грустно? Почему я боюсь? Почему я так зол? Почему мне так больно от этого?       — Мы же несколько раз уже обсуждали причину твоих неконтролируемых эмоций. Эти приступы случаются у тебя спонтанно, и как бы ты не хотел, ты не сможешь это контролировать, потому что разные гормоны в твоём организме уже вступают в химическую реакцию. Что и выливается в виде вспышек гнева и ярости. Поэтому зачастую ты совершаешь необдуманные и порой опасные действия. Из-за того, что ты не можешь это принять, тебе и трудно. Но так же было не всегда, верно? Ты помнишь, как это началось? Когда это началось?       — Самое ужасное, что я точно помню тот момент, когда я впервые почувствовал, что со мной что-то не так. И до сих пор не могу забыть об этом, — я сдавливал в руках чашку с горячим чаем из-за злости. Я не любил вспоминать об этом и до сих пор не люблю. — Когда мне было лет семь, отец снова напился и притащился домой. Это случалось пару раз в неделю, до сих пор не понимаю, как мать всё это терпела. Из коридора стали доноситься крики, и я, выбежав из своей комнаты, спросил у отца, что он делает, хотя сам всё прекрасно видел. У матери не проходили синяки и ушибы. Отец схватил меня за руку и потащил к себе. Он назвал её шлюхой, говорил, что она разрушила нашу семью, и в выражениях он не стеснялся. Это, конечно же, всё были полные бредни. Она же говорила, что это не правда, пыталась оправдаться, она плакала и умоляла отца меня не трогать, но он её и слушать не хотел, а просто бил, пока она не упала на пол. Отец сказал, что теперь я могу её ударить. Я отказался, а он сильно толкнул меня в стену и приказал снова. Мать не в силах подняться сквозь слёзы велела его слушаться. Я ударил её ногой, но не сильно. Отец сказал, что бы я бил ещё. И я почему-то стал её бить ногой со всей силы, со всей злостью, что у меня была. У меня в голове лишь крутилось то, что это она разрушила нашу семью, из-за неё отец заставляет меня делать то, чего я не хочу. Это она его терпит, так почему должен страдать ещё и я?! Я озлобился не только на мать, но и на отца, поэтому быстро переключился на него, но он будто специально стоял и усмехался. Ему было всё равно на мои удары, но это его разозлило. Потом отец избил и меня, а я не мог ничем ответить. Он запер меня в моей комнате, и я всю ночь ревел, на всякий случай, прикрывшись одеялом, чтобы если что спрятаться от отца. Тогда я почувствовал, что у меня что-то сломалось внутри. Мне понравилось бить мать, мне жутко хотелось вмазать отцу. Я их обоих ненавидел так, как раньше не умел.       Я помню, как кричал на вас, как мои крики постоянно разносились по вашему кабинету, хотя вы были ни в чём не виноваты, просто я не могу это контролировать. Я очень часто накидывался на людей без какой-либо причины, так было почти всегда, и меня никто не мог вынести дольше, чем вы. Вы всегда меня выслушивали до конца и никогда меня не осуждали, иногда давали хорошие советы, но как бы хороши они не были, я всё равно к ним никогда не прислушивался. Самое главное — вы меня не боялись, вас не пугали мои странности, не пугало то, что я делал раньше и что я мог сделать.       — В какой период жизни ты почувствовал себя по-настоящему одиноким?       — Мне кажется, я чувствовал себя одиноким всегда, всю свою грёбаную жизнь, но особенно после смерти матери.       — И даже сейчас? Сейчас ты чувствуешь себя одиноким?       — О, ещё как…       В кабинете повисла тишина, только дождь стучал по стеклу вашего окна. Я чувствовал всю свою никчёмность, всю свою беспомощность, всю свою бесполезность.       — Чего ты больше всего боишься? Умереть? Ты боишься смерти?       — Нет, не этого больше всего.       — Непонимания со стороны окружающих? Отверженности?..       — Нет.       — А чего же тогда?       — Одиночества, — не задумываясь, ответил я. Несмотря на мой характер, я боялся оставаться один, это было самое страшное и самое тяжёлое. Меня меньше пугала смерть, чем одиночество.       — Ты бежишь от него, ты прячешься? Что ты делаешь?       — В том-то и дело, что я ничего не делаю, мать вашу! Я лишь хожу к вам, ища в вас спасение от того, что вы изменить не в силах!       С каждым своим вопросом вы всё больше угнетали меня, всё больше меня злили и, чтобы избавиться от вас, я вылил горячий как кипяток чай себе на руку, делая вид, будто это случайность. Вам очень повезло, так как в тот момент я хотел вылить этот кипяток прямо в вас, увидеть ваше искривлённое лицо, услышать хоть раз ваши крики.       Какая же это была адская боль, но не от кипятка. А от того, что я так и не смог насладиться этим. Сам не понимаю, как у меня получилось сдержать себя. Скорее всего просто рука дрогнула.       Я вскрикнул и зашипел. Вы сразу бросились ко мне, схватив какую-то тряпку, но я вас сильно оттолкнул.       — Не надо, я сам! — выпалил я со злостью в голосе, выхватив полотенце из ваших рук. Я бросился из вашего кабинета в мужской туалет и подставил руку под холодную воду. Только тогда, когда рука покраснела, я понял, что я дурак. От злости, которую я испытывал к самому себе, я ударил столешницу кулаком. Умыв разгорячённое лицо водой, я посмотрел в зеркало. Мне было противно смотреть на себя. Какой же оттуда на меня смотрел придурок. Я еле сдержался, чтобы не ударить и это дурацкое зеркало.       Мне хотелось закричать, зарыдать, я хотел биться в истерике от переизбытка чувств и эмоций, от боли, которую я постоянно чувствовал, но я не мог. В моей голове был хаос разных ярких мыслей, и я лишь усмехался, сам над собой. Я был противен сам себе. Я повёл себя как малый ребёнок. Меня тошнило от самого себя. Если бы не внутренняя истерика, я бы блеванул от себя прямо там.       Опёршись о стену, я сел на пол и обхватил руками колени. Я смотрел то в пол, то прятал лицо в коленях, но ничего из этого не помогало. Не знаю, сколько времени я просидел так. Не помню, как пришёл в себя. Я лишь помню, что вы постоянно стучали в запертую мной дверь и просили открыть, спрашивали, нужна ли мне помощь, всё ли у меня в порядке.       Всё было совсем не в порядке.       И мне действительно нужна была помощь, но принимать её я не хотел. Почему я не хотел этого? Почему сидел и бездействовал? Я не знаю, просто мне было очень плохо, мне всегда было очень плохо, но особенно сейчас. Я даже сам не понимал от чего. Возможно, я просто себя накручивал. Но чёрт! Мне было плохо, и мне действительно была нужна помощь. Но я, наверное, никогда не соглашусь на то, чтобы её принять от человека. Тогда он станет ко мне ближе, а я боюсь подпускать людей к себе, они могут мной воспользоваться, сыграть на моих чувствах. Я этого никогда не позволю.       Вы каким-то чудом смогли открыть ту дверь, вывели меня, а точнее моё обмякшее тело, и усадили обратно на удобный диван в своём кабинете. Я был в бреду, но заметил с вами ещё кого-то. Я не сразу её смог чётко разглядеть, только когда она подошла прямо ко мне с аптечкой.       — Я у вас не нашла противоожогвой мази, поэтому пока просто обезболю и наложу повязку, — говорила она, — ожог достаточно сильный, второй степени, лучше, конечно, будет потом показаться врачу.       Она достала бинты из аптечки, взяла мою больную руку своими маленькими пальчиками и начала накладывать повязку. Она была так аккуратна, так серьёзна, но всё же делала это не очень уверенно. Мне поначалу было больно, всю руку жгло, и я сжимал зубы, чтобы из моего рта не вылетало ничего кроме редкого шипения. Потом девушка распылила на руке спрей. Стало легче, и она закончила оборачивать бинты вокруг моего предплечья.       Девушка склонялась над моей рукой, и её распущенные волосы слегка щекотали моё плечо. Меня это жутко раздражало, как и она сама. На вид она была максимально обычная, я бы даже сказал невзрачная: светло-русые волосы средней длины, достаточно обычные черты лица, но у неё были большие и красивые голубые глаза. Голубой цвет в целом очень редкий, но именно этот яркий оттенок я видел всего пару раз за свою жизнь: у матери и у подруги детства, которую я уже смутно помню. Мамины глаза до сих пор преследуют меня во снах. Я всё ещё помню, как нашёл её окровавленное тело около нашего подъезда, как прижимал её к груди, сжимал в руках, всё, что от неё осталось, не желая отпускать. А вокруг лишь темнота, даже фонари не светили. И никого. Никого не было больше.       Девушка молчала, но очень мило мне улыбнулась. Мне ещё никто так не улыбался. Эта улыбка была такой искренней, такой светлой. И она так сильно отличалась от моей, которую я из себя выдавливал. Давно я не чувствовал доброты к себе. Это меня даже напугало и пробрало до дрожи. Не бывает таких людей.       — Как тебя зовут? — спросил я её, хотя по правде сказать, мне это мало интересовало. Мне было и на неё всё равно.       — Станислава, но лучше звать меня Стасей, — ответила со всем своим дружелюбием та девушка.       Бесит.       Сейчас мне даже противно произносить это имя, но тогда... Тогда одна лишь её улыбка уже могла меня успокоить. Я был очень вспыльчивый и нервозный, хотя с тех пор ничего, собственно, и не изменилось. А она была мила и спокойна, но, несмотря на это, у неё было очень шаткое душевное состояние. Я считал её своим неким спасением, лучиком света, ниточкой, посланной мне судьбой, за которую я должен был хвататься, чтобы выбраться из этого кошмара, но кто ж знал, что это была не та ниточка.       — Стася, зачем ты пришла? — начали тогда вы. — У тебя сегодня не назначено.       — Ах, да, — Стася скромно присела рядом со мной на диван и, потупив взгляд, завела волосы за ухо, — я пришла попросить вас написать мне ещё раз рецепт, тот я потеряла.       — Хорошо, вот, — вы достали из тумбочки бумажку и написали на ней что-то, — Держи.       Вы протянули ей бумажку, она выхватила её из ваших рук, поблагодарила и ушла, хлопнув дверью. Вы ухмыльнулись.       — Что-то случилось? — спросил я.       — Она опять пошла к кофейному автомату. Не могу поверить, что все мои с ней разговоры на тему зависимости от кофеина прошли бесследно.       — Почему вы решила, что она пошла именно туда?       — Стася оставила здесь свою сумку. Она либо думает вернуться, либо была так поглощена своей идеей, что совсем забыла про неё. Зная её увлечённость чем-либо, могу сказать, что это однозначно второе, к тому же такое уже повторялось. Ей нельзя пить кофе и чай, но она всё равно не в силах побороть эту свою дурацкую привычку. Не мог бы ты сходить и привести её обратно, пока она не успела выпить слишком много. Она меня не послушает, но тебя может. Кофейный автомат дальше по коридору.       Мне не оставалось выбора, как найти Стасю. Вы оказались правы, она стояла упёршись в кофейный автомат и что-то бормотала.       — Эй, — я подошёл к ней и встал рядом, — всё в порядке?       — Ах, да, да всё в порядке.       Она спохватилась и отошла от автомата, от которого веяло приятным запахом кофе, держа в руке стаканчик горячего напитка. Стася, увидев меня, стала нервничать и выронила из рук бумажку, выписанный вами рецепт, что так крепко сжимала. Я подхватил её первый и прочитал, что там было написано: Феназепам, алпразолам, импрамин. Это был названия сильных транквилизаторов.       В это время она сделала пару глотков и выронила стакан из рук, горячий кофе расплескался по полу. Напиток попал мне на брюки и обувь. Это вывело меня из себя, и я накричал на неё, хотя делать этого не хотел. До сих пор чувствую себя немного виноватым:       — Дура, что ли?! Могла бы и сразу на меня выплеснуть?!       Она посмотрела на меня до смерти испуганными глазами, и я заметил, как они точь-в-точь походили на мамины. В них был такой же страх и ужас, как и у матери, когда она смотрела на отца, что её избивал. Передо мной сразу возникла картина из детства. Я помню, как отец бил мать, я помню, как я бил мать. Не понимаю, зачем я тогда её избивал, после я всегда сожалел об этом и просил прощения, но каждый раз эта история повторялась снова и снова. Мне нравилось слышать чьи-то крики, мольбы о помощи, мне нравилось видеть в чужих глазах страх. Мне нравилось смотреть в напуганные глаза Стаси, но почему-то всегда от её криков меня передёргивало. Я снова становился собой, моя злость испарялась, и все сдержанные внутри эмоции превращались в ничто.       Стася слегка вскрикнула и упала на пол из-за того, что у неё подкосились ноги. Она была напугана и в растерянности. Трудно представить, что она тогда испытывала, тяжело описать быстро накатывающееся чувство тревоги, чувство страха внутри себя. Страха, что ты можешь умереть или сойти с ума. Стася хваталась за горло из-за ощущения удушья, она тяжело дышала, жадно глотая воздух. Я подумал, что это всё из-за меня, из-за того, что я сорвался на неё, потому поспешил ей помочь. Но как избавить человека от паники внутри?       Я подскочил к ней и попытался что-то сделать, но она, увидев меня, только больше стала нервничать. У неё началась истерика, она начала отталкивать от себя меня руками, но они дрожали и не слушались её. Она размахивала ими, пытаясь что-то сделать, но это было бесполезно. Она просто била по плиточному полу, а потом начала плакать и хвататься за голову, пытаясь прогнать навязчивые мысли, пытаясь прогнать свой страх.       В этот момент меня переполняло чувство отвращения к ней, но мне всё же удалось подхватить её на руки, она была достаточно лёгкая, и я отнёс её к вам в кабинет и усадил на диван, как бы она не сопротивлялась. Не знаю, что мне оставалось ещё делать. Вы были взволнованы и попросили меня подержать её, пока она не принесёт кое-что. Я сел рядом с Стасей и прижал её к себе, чтобы она не видела ничего вокруг и не боялась. Я тогда не был уверен, что ей это поможет, но всегда, когда я боялся, я желал лишь того, чтобы кто-то был рядом, прижимал меня к своей груди и не отпускал, пока все ощущения внутри не утихнут.       Вы принесли стакан с какой-то жидкостью и велели Стасе это выпить, но она вцепилась в меня своими руками и не хотела отпускать.       — Эй, я просто хочу помочь. Выпей и страх уйдёт, — вы всё же уговорили её, и она жадно всё выпила, а после скорчила гримасу от противного вкуса. — Вот видишь, всё хорошо. Давай посчитаем все книги, что стоят на вон той полке?       Вы стали считать, а Стася потом подхватила. Её это успокаивало, потому что отвлекало. Я видел ваши глаза, когда вы схватили и стали сжимать её ладони, когда считали вместе с ней, когда успокаивали. Вам это нравилось, вы любили помогать людям разбираться в своих мыслях, всегда были рядом, даже когда вас об этом не просили. Вы просто знали, что именно сейчас кому-то нужна была ваша помощь, за это я вас и любил. Вы давали помощь, которую не требовалось просить.       В конце концов, Стася успокоилась, глубоко выдохнув, и обняла вас. Она что-то прошептала вам на ухо, но я не расслышал, скорее всего, это была благодарность.       — Можешь отвезти её домой? Ты ведь на машине? — спросили вы меня. — Стася не сможет добраться домой самостоятельно, потому что я сейчас дам ей таблетки, от которых её будет клонить в сон. Просто не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось…       — А что вы ей дали, из-за чего она быстро успокоилась? Что с ней произошло?       — У Стаси часто случаются беспричинные панические атаки, не принимай это на свой счёт. Я дала ей просто смесь разных седативных средств: настоек валерианы, пиона и элеутерококка, пустырника, валокордина и простой воды. Так ты отвезёшь её? Я дам тебе адрес.       Я согласился её отвезти, мне было не сложно, она жила всего в паре кварталов отсюда. За всё время поездки она молчала и смотрела в окно, по которому стучал дождь. Я не хотел начинать разговор, потому тоже молчал и просто следил за дорогой.       Я довёз её до дома, старой многоэтажки, что стояла на окраине города среди грязных гаражей, припарковался. Я увидел, что она совсем без сил, мне пришлось самому открыть ей дверь. Зонта у меня не было, мне хватало и обычного капюшона на куртке, а она, еле вылез из машины и чуть пошатнувшись, стояла и мокла, обхватив себя руками от холода, видимо, осенний тренч её совсем не грел.       Стася посмотрела на меня, мокрые волосы уже прилипли к её лицу, и капли дождя стекали по её губам. Я указал взглядом, что ей пора уходить, и она отвернулась, будто рассчитывала на что-то другое. Сделав пару шагов, она упала на мокрый асфальт, полный мелких луж. Я захлопнул дверь машины и не обратил на это внимания. Она и так опустилась в моих глазах ниже некуда. Я обещал довезти? Я довёз. Дальше она сама.       Я поспешил сесть обратно в машину, но заметил, что Стася, попытавшись встать, снова упала, только уже с большим грохотом. И в тот момент я за неё испугался, и глубоко выдохнув с неохотой подошёл к ней, чтобы убедиться, что она ничего себе там не повредила.       Накачали её какими-то таблетками, а мне с ней мучаться пришлось. Тогда я просто проклинал вас. Она даже не заметила как я подошёл, лишь вновь попыталась встать. Я подхватил её к себе на плечо и дотащил её до квартиры. Ключи она сама мне достала дрожащими руками из сумочки, потому что сама была не в силах ими пользоваться. Она была такой жалкой в эти мгновения, думаю, она это и сама понимала, но предпочла это страху. Введя её в квартиру, я помог ей снять весь вымокший тренч, снял модные ботильоны, с острым носом, и усадил её на кровать. Она потянулась к баночке с таблетками, что стояли рядом с ней на прикроватной тумбочке, но я схватил её руку и опустил:       — Думаю, тебе на сегодня хватит.       — Но я без них не усну, мне нужно ещё.       — Я сказал, хватит, — с неохотой и полным разочарованием в сегодняшнем дне, что она мне испортила, предложил ей. — Если хочешь, могу посидеть с тобой, пока ты не уснёшь.       Она, переборов всю свою скромность и робость, положительно покачала головой и, будто меня здесь и не было, стала снимать с себя свитер с вымокшими рукавами, шерстяную юбку, промокшие насквозь капроновые колготки, бросив их на пол рядом. Она осталась лишь в нижнем белье:       — Выключи свет и ложись рядом, поверх покрывала, — велела она мне, укладывая на подушку свои мокрые волосы и укрываясь одеялом.       Я сделал всё, как она сказала, и лежал на холодной кровати, разглядывая её небольшую однокомнатную квартиру. В главной комнате, спальне, почти ничего, кроме кровати, тумбочек и шкафа для одежды, то и не было, если не считать стоявший в углу мольберт с холстами для рисования и огромной горой красок. Кажется, она рисовала, но картин я почему-то не видел, возможно, она прятала их в шкафу, хотя непонятно почему. В любом случае, я был без понятия, куда она девала картины или что с ними делала.       Прямо напротив была кухня, вместо двери там была большая арка, поэтому даже отсюда я мог её полностью разглядеть: небольшая уютная кухня, с горой немытой посуды, всякого хлама на столешницах и выходом на балкон. Его я ещё заметил, когда только вошёл. Он был старый, сделанный только из металла, с пожарной лестницей. Слева от меня было большое окно, но кроме вида на стены таких же старых многоэтажек, оно ничего не давало, лишь освещало квартиру своим странным серо-синим холодным светом, хоть его и закрывали шторы грязного горчичного оттенка. Справа была ванная комната и прихожая, которые отличались достаточно большим размером.       Рядом со мной на полу лежала порванная книжка с названием «Как бороться с паническими атаками». Вырванные из неё листки валялись по всей комнате, вместе с черновиками её рисунков, что были скомканы и порваны. Было видно, что когда-то это место было очень даже живым и приятным, а сейчас превратилось в холодную питерскую комнатушку на окраине города, от которой исходили лишь грусть и сырость. Как ни странно, но здесь я почувствовал себя очень комфортно и уютно, чего не мог сказать о Стасе, ей явно здесь не нравилось.       Она лежала какое-то время рядом со мной и смотрела в потолок, почти не моргая и не замечая моих беглых глаз на её теле, но вскоре уснула всё в том же положении, что и лежала до этого. На улице уже давно стемнело и я погрузился во тьму наедине со своими мыслями и лишь потом решил встать, убедившись, что Стася крепко спит. Я пошёл на кухню и включил там свет, еле найдя выключатель. Как я и говорил, там было много разного хлама: различные снеки, коробки с хлопьями и печеньем, баночки с вареньем или чем-то подобным, различное множество упаковок с чаем, крупы, бутыльки с разными настойками, среди которых я нашёл те, о которых вы мне говорили раньше и ещё много других. И там лежали горы таблеток. Они был везде.       Я заварил себе какой-то чай на травах, после чего хотел поехать домой, чаи любит не только она. Я сел на кровать, сделал пару глотков, поставил кружку на прикроватную тумбу и посмотрел в окно. Веки стали сами опускаться от этого скучного вида, и меня вырубило. Это всё произошло максимально быстро. Моё тело буквально свалилось на кровать, и я проснулся лишь на восходе солнца. Но знаете, я был даже не удивлён.       Я, надеясь, что Стася проспит до самого утра, вышел покурить на балкон. Приятное прохладное утро радовало меня не только красивым синим светлеющим небом с разошедшимися тучами, но ещё и землистым запахом после дождя. Облокотившись о холодные перила балкона, я вдохнул одурманивающий едкий дым. Я всё пытался избавиться от этой вредной привычки, но это была почти ли не единственная отрада для меня в этом мире, не считая антидепрессантов, конечно.       Вопреки моим ожиданиям, Стася скоро проснулась и вышла ко мне на балкон, обмотавшись белой простынёй:       — Ты ещё здесь? Думала минут через десять уже уедешь.       — Не, от меня ты так просто не избавишься. Скажи спасибо своему чаю, очень хорошо усыпляет.       — Постой, какой чай?       — Тот, что в заварнике стоял, с травами.       — И ты его выпил? С тобой всё в порядке?       — Да, а что-то не так?       — Я намешала там всё, что у меня было из успокоительных. У меня кончились таблетки, надо было что-то сильное, чтобы уснуть. Меня в первый раз, когда я пила его, стошнило.       — Да не, вкусный чаёк. Всё в порядке.       Я выдохнул дым из своих лёгких, и Стася прикрыла нос простынёй, надеясь, что я не замечу. Ей был противен этот запах, и мне это нравилось, но я, к сожалению, скоро закончил и выбросил окурок.       — Я хотела сказать спасибо, — с робостью проговорила она, слегка потупив голову, не желая встречаться с моим взглядом.       — За что?       — Да... за всё. Ты есть будешь? Я могу что-нибудь приготовить.       — Нет, спасибо, не буду.       — Ну, а чай с тостами? — продолжала настаивать она.       — Тот самый чай? — усмехнулся я.       — Нет, нормальный и горячий чай.       — Тогда давай.       Она уже закрывала за собой дверь на балкон, как спросила:       — А зовут-то тебя как?       — Миша, — ответил я, обернувшись, и увидел её улыбку. Я усмехнулся. Она бесила меня, но дверь быстро закрылась, и я остался стоять один на балконе, всё также оперевшись о перила.       Когда я вернулся в квартиру, Стася уже оделась, заварила чай и поставила всё на маленький круглый стол, что стоял прямо посередине и без того маленькой кухни. Она почему-то постоянно улыбалась, и я даже стал чувствовать себя неловко со своим хмурым видом.       Я не помню как это произошло, и мне даже немного стыдно это признавать, но она меня рассмешила, пока мы болтали во время завтрака. Пока мы ели бутерброды с вареньем и запивали их горячим чаем, она казалась максимально приятной и забавной девушкой. На самом деле, эти посиделки уже тогда стали для меня одним из самых тёплых воспоминаний. Я уже и забыл, что значит иметь друзей, и мне уже казалось, что я не был способен к проявлению чувств. Я боялся и до сих пор боюсь стать слишком уязвимым и открытым для других.       Я слишком вспыльчив, и мои вспышки агрессии отталкивали всех людей от меня. И в итоге никого не осталось. Но тут появилась она, девушка, которая принимала меня. Сейчас она была чрезмерно дружелюбна, я боялся, что она могла мной воспользоваться, и всегда с опаской шёл на контакт с людьми, которые были инициаторами этого, но что-то в тот момент заставило меня позабыть об этом.       Рядом с ней мне было уютно и комфортно, думаю, она чувствовала то же самое. У нас завязался тёплый разговор, но я даже не помню, о чём он был. Помню лишь, как Стася искренне смеялась, надкусывая свой бутерброд, с того, что я говорил. Я всем сердцем чувствовал её заботу, которая исходила от неё, и ни разу не засомневался в ней. И я улыбался. Именно рядом с ней. Улыбался только от того, что она была рядом.       Нашу милую беседу прервал неожиданный громкий стук в дверь. Стася резко поменялась в лице, быстро встала со стола и, посмотрев в окно, сказала мне полушёпотом:       — Чёрт! Спрячься в шкафу, он не должен тебя увидеть. Прости, потерпи немного, это ненадолго. Я надеюсь.       У меня не было другого выбора, и я, не сопротивляясь, сел в шкафу с раздвижными дверями. Это были не мои разборки, да и вообще меня не должно было здесь быть. Я просто слушал их разговор.       — Стася, мать твою, почему так долго? И… Разве ты меня не впустишь?       — Я спала, рано ещё. Не буду я тебя впускать! Зачем ты вообще пришёл? Я тебе всё давно сказала.       Затем я услышал ужасный грохот из прихожей. Кажется он силой смог открыть дверь, толкнул Стасю, и она упала вместе с вешалкой.       — Поднимайся ты уже!       — Отпусти! Отпусти меня, мне больно! — закричала Стася, и уголки моих губ невольно поднялись.       — Давай так. Мы просто ещё раз с тобой поговорим и всё уладим. Ты же понимаешь, что я не уйду просто так?       — Если ты сейчас же не уберёшься, я, как и обещала, напишу на тебя заявление о том случае.       — Мы же договорились, я оплачиваю тебе психотерапевта, а ты меня в это не приплетаешь. Да и по сути, я же не особо виноват. Хочешь писать заявление? Пиши. Но не на меня, а на тех парней, что тебе угрожали.       — Если бы не ты, они бы меня даже не трогали!       — Послушай. Может тебе денег мало? Вот, возьми ещё, — я услышал звук бумаги, кажется, он бросил в неё пачку денег, достав из своего кармана. — Могу на карту перевести.       — Не нужны мне твои деньги.       — Ага, как же? На что ты будешь жить? Не забывай, что я всё о тебе знаю. Достать твою историю болезни стоило какие-то копейки. Там есть куча записей ваших разговоров с психотерапевтом… Ты наверное думаешь, почему она оказалась такой продажной сукой? Не забывай, ей плачу я. А значит и играть она будет по моим правилам. Смотри, как бы я не рассказал всё своей сестре… Так что ещё раз подумай над моими словами. Ни тебе, ни мне проблем не нужно.       — Так и зачем ты пришёл? — сухо промямлила Стася. Я не мог понять, напугана она сейчас или расстроена. Я бы хотел сказать, что мне было всё равно, но эта ситуация меня так заинтересовала, что я был не в силах противостоять себе и своим принципам. Я уже так много узнал и хотел знать только больше.       — Я пришёл, на самом деле, не за картинами, просто хотел напомнить об этом. Если откажешься сотрудничать, тебе же хуже будет. Будешь ходить оглядываться всегда. А пока, я пришёл просить тебя об услуге. Мне нужно твоё присутствие на дне рождении сестры. Неудобно было высылать тебе приглашение, хотелось бы услышать согласие лично, либо убедить в нём. Геля же твоя лучшая подруга. Будет нехорошо отказываться только из-за наших с тобой конфликтов. Она тебя очень ждёт.       — Так ты здесь только из-за неё?       — Нет. На этом торжестве лучше, если бы ты была с парой. И я хотел предложить себя в твои спутники на тот вечер. Что ты об этом думаешь?       — Прости, но, даже если я соглашусь, у меня есть пара, мне есть с кем пойти, — в тот момент мне показалось, её голос слегка дрогнул, но похоже тот парень этого не заметил, хотя и я и он прекрасно понимали, что Стася лгала.       — Ах вот как? Почему-то я о нём не знаю. И Геля тоже.       — Вы и не обязаны. Поэтому прошу тебя. Уйди! — уже уверенно попросила его Стася, и стала выталкивать его из квартиры.       Послышались шаги в сторону выходной двери. Похоже, сейчас тот парень и не думал сопротивляться, но остановился прямо на пороге:       — Я не уйду, пока не услышу от тебя согласие. Ты должна будешь прийти с парой, и не важно, буду это я или кто-то другой. Тебя это устроит?       — Да, я согласна, — сказала Стася и захлопнула за ним дверь с несвойственной ей силой. Потом была лишь тишина. Я не хотел ей мешать, и сразу не вылезал из шкафа, а продолжил сидеть в темноте, прислушиваясь к каждому звуку, чтобы понять, что же она будет делать дальше.       Спустя какое-то время Стася наконец отошла от двери и села на пол рядом со мной, оперевшись о шкаф.       — Можешь выходить. Надеюсь, ты ещё не умер.       Я открыл дверь и на корточках вылез из шкафа, прикрывая рукой глаза от яркого серого света. Я думал Стася вновь была напугана, представлял её такой, какой я видел вчера. Жалкой. Но сейчас она меня поразила. В её глазах не было растерянности, не было страха. Лишь капелька грусти. Стася, придерживая голову рукой, смотрела в окно, хотя ничего за тем стеклом не было, кроме стен соседнего дома.       — Прости за это. Чай ещё допивать будешь? — она закрыла глаза и запрокинула голову назад, глубоко вздохнув. — Думаю он ещё не остыл.       Я встал с пола и пошёл на кухню. Чай действительно ещё был тёплый, а на тарелке ещё лежал мой недоеденный бутерброд. Убрав взгляд со своего отражения на поверхности чая, я посмотрел на Стасю. Она сидела всё в том же положении. Я прекрасно понимал, что та девушка была мне противна, но подсознательно я хотел хоть на мгновение вернуть те наши утренние посиделки, от которых в воспоминаниях остались лишь эмоции.       — Я… Ты же солгала ему? У тебя нет пары, — неуверенно промямлил я.       — Нуу… Да.       — Я мог бы тебе… помочь, — запинавшись заявил я, пытаясь перебороть самого себя и нежелание делать что-то подобное. — Я мог бы стать твоей парой… Только на тот вечер, конечно же.       — Ты уверен? Мне жутко неловко просить тебя об этом, но — Стася вышла из своих раздумий и повернула голову в мою сторону, — ты сможешь мне подыграть?       Я улыбнулся и положительно покачал головой. Теперь она зависела от меня, и это чувство не могло не греть мне сердце. Я с самого начала понимал, что делаю это не для неё, а для удовлетворения своих потребностей. Я нуждался в ярких эмоциях, тепле и заботе. Главное эмоции. И неважно каким путём.       После того, как я дал ей согласие на участие во всём этом, меня мгновенно вырвало прямо на кухне. Я опустился на пол и искривился. Всё же следы того чая не прошли бесследно. Стася лишь усмехнулась.