Ноябрь
21 мая 2022 г., 04:00
Из дневника Натальи. Сорок восемь килограммов. Я могу быть довольна собой. Одежда сделалась свободнее, вид — лучше. Больше всего люблю дни, когда мне удалось действительно мало съесть. Иногда мечтаю о том, чтобы мать успокоилась. Ходит за мной, словно наседка, и без конца подсовывает что-то под нос. Она думает, что это я из-за Мартина. Потому что ее саму бросили, поэтому ей кажется, что именно это стало у меня причиной депрессии или отказа от еды. Так, как будто грусть должна сопровождаться ограничением калорий. Но не для меня. Конечно, мне грустно из-за Мартина, не буду отрицать по крайней мере себе. Но моя борьба с лишним весом никак не связана с этой печалью. Я не потому не ем, что мне грустно. Наоборот, я не ем, чтобы мне было веселее. Когда я не ем, то чувствую себя лучше. Тогда я легкая и чистая внутри. И испытываю удовольствие. Именно это и позволяет мне не унывать по другим причинам. Когда матери нет, я раздеваюсь и становлюсь перед большим зеркалом в прихожей. Не знаю, зачем я это делаю. Мне неприятно смотреть на собственное тело, я делаю это, чтобы увидеть, что надо исправить еще. Больше всего не люблю собственные бедра. К сожалению, я не удалась в маму: у нее кожа смуглее и всегда выглядит шелковистой и сияющей, как маслице. Моя кожа на бедрах напоминает набухшую в воде губку. У меня целлюлит, поэтому я должна еще немало сбросить. А я бы хотела, чтобы мое тело было на ощупь, словно мрамор. Гладким, как древнегреческие статуи.
***
На кладбище Линка утром не поехала. Проснулась от боли в горле, невероятно сильной. Да и пора была слишком ранняя. Мать и отчим хотели поехать на кладбище в шесть утра, потому что тогда нет пробок. Кошмарная идея. Кай тоже не хотел вставать, поэтому девушка пообещала остаться с ним. И с наслаждением обернулась на другой бок. Проснулась от того, что в замке заскрежетал ключ. Мама и Адам вернулись. Линка посмотрела на часы — не было еще и девяти. В самом деле, без пробок, очень удобно. Но что еще делать в этот странный день, когда все посещают кладбища? — Как твое горло? — сразу спросила мама, не успев даже сбросить куртку и сапоги. — И где Кай? — Кай, думаю, спит. Ни разу не видела, чтобы он просыпался до девяти, если, конечно, никто его не будил. А горло? — Линка поискала каких-то признаков боли, но ничего не почувствовала. — Покажи-ка, — мать подошла ближе и, как всегда в такой ситуации, приказала открыть рот. — Ничего там нет. Все чисто. Ты нас обманула, чтобы не ехать на кладбище? — спросила обиженно. Линка не обманывала, да если и так, то что? Почему нежелание ехать на кладбище первого ноября в этой стране считают недостойным поступком? — Нет, я не врала, — ответила Линка, но мама не поверила и все время смотрела на нее с подозрением. — Ну, если ты не схитрила, а просто чудесным образом поправилась, то можешь и сама поехать к отцу на могилу. Линка сжала губы. Хотя бы удержаться и не высказать того, о чем она думала, потому что ей так и хотелось нагрубить маме. И не только маме, но и всем, кто превратил этот день в невесть что. Ее раздражало, что люди столько энергии и внимания переводят на то, что всем, для кого оно предназначалось, нисколько не нужно. Конечно, она понимала, что за ней надо ухаживать. Но когда-то услышала короткую фразу, которая привела к тому, что на День Всех Святых она смотрела теперь по-другому: «если бы за жизнь им столько давали…» И она часто об этом думала. О заботе, времени и даже деньгах, потраченных на все эти цветы и свечи. Даже максимально возможную скупец не жалел средств, чтобы убрать могилы родных. Все накупали как можно больше свечей, а цветов столько, чтобы и самой могилы за ними не было видно. В прошлом году на кладбище Линка задумывалась, в этой ли толпе, выставке свечей и венков, вообще остается место для памяти об усопших. Поэтому она не любила ездить на кладбище. Вот и все. Об отце часто думала, точнее, о его отсутствии, так как думать о том, кого она даже не вспоминала? Ей было грустно, что она его не помнила. Но, конечно, для мамы это было что-то совсем другое, и Линка пыталась ее понять. — Конечно, мама, я поеду, — сказала она. — Почему бы и нет. Зевнула, подумала, что ей по крайней мере удалось выспаться, а прогулка на кладбище — совсем не плохая идея. Потому что, что еще делать в такой день? Увидела на Фейсбуке сообщение от Каськи: «Позвони, когда проснешься». — Эй, — и снова зевнула. — Ну, что там у тебя? — А что ты делаешь? Потому что я собственно ничего. И мне немного скучно. Я себе подумала, что мы давно не виделись. И я соскучилась. — На кладбище не поедешь? — Не. Родители отправились до Торуня, у них там родные. Я попросила, чтобы мне разрешили остаться. Потому что я уже там была в прошлом году. Так что, встретимся? — Я должен поехать к отцу на кладбище. Мои были утром, но мне горло болело. А поскольку, как говорит моя мама, я удивительным образом выздоровела, то… придется поехать на Бульку. — А мне можно с тобой? — На отцовскую могилу? — удивилась Линка. Каська была ее сводной сестрой, ее отец (о чем они узнали) был жив и здоров, хотя и не поддерживал с Каской отношений. — А почему бы и нет? Потому что это твой папа, а не мой? Успокойся, это же все равно семья. Разве что ты едешь с Адрианом, тогда я вам не буду мешать. — Нет, я собиралась поехать сама. — Ну, у тебя есть компания. Договорились встретиться через час, чтобы Линка еще успела позавтракать. Перед выходом мама ткнула ей какие-то деньги. — На свечку, — объяснила. — А если проголодаетесь, то купите себе по кебабу. — Кебабы? На кладбище? Ты что, шутишь? — А ты не помнишь, что было в прошлом году? В этом году еще лучше. Девушки стояли перед могилой Линкиного папы. Линка зажгла одну свечу, Каська вторую. — А в целом это странно. Мы обе росли без пап, — нарушила молчание Линка. — Разве что с названными. Думаешь, это как-то повлияло на нашу жизнь? — Понятия не имею. Но теперь это обычная вещь, что папы часто покидают семьи. Или не интересуются собственными детьми, — сердито сказала Каська. — Родители Натальи тоже развелись. Ее папа запал на какую-то секретаршу. — В самом деле? Полный капец. Эти пожилые чуваки с брюшками, которые подыскивают себе двадцатилетних. Видимо, им самим кажется, что они таким образом молодеют. — Ты его обвиняешь, правда? — спросила Линка, имея в виду Касьчиного отца. — Видимо, да. Соблазнил аспирантку. Такой же, как и все они. — Но ведь не все… Михаил… — Еще нет. Но если мы поженимся, лет за двадцать он меня тоже поставит перед фактом. — Прекрати. Не говори такого. Пойдем, — прервала разговор Линка. — Я уже и проголодалась. И через минуту впилась зубами в колбаску, намазанную горчицей. — М-м-м, неплохо. Я так люблю поесть, — улыбнулась девушка. — Я тоже. Кроме того, это так демократично, — ответила Кася. — Демократично? — Ну, конечно. Чтобы разбираться, например, в искусстве или музыке, надо иметь образование, как-то это чувствовать. А чтобы наслаждаться колбаской, не нужно ничего. Я об этом. Даже невежественный деревенщина найдет наслаждение в колбаске. — Ну, но не каждый может себе на это позволить. В этом понимании оно очень недемократично. Правда, мне, невежественной плебейке, такое не мешает, потому что моя мать беспокоится, чтобы я не умерла от голода, и когда читаю в интернете, какой на свете ужасный голод, то мне еда немного в горле застревает. — А как там твой блог, между прочим? — А ты читаешь? — Конечно. Надо же знать, что там моя сестра пишет. — И что скажешь? — Искренне? — Давай. — Не хочу тебя обидеть, но эта твоя подружка пишет классные тексты. Когда я прочитала про те виртуальные похороны парня, то хохотала до слез. Очень жизненно! — Да, это правда. И комментов куча. Я хотела быть более серьезной, написала об учебниках — комментов ноль. Видимо, мой текст никого не впечатлил. Я даже бабушку попросила, чтобы она что-то написала, Ну, понимаешь, Она же, в конце концов, журналистка, о том, как раньше было с учебниками, когда все пользовались подержанными, и в ее учебнике не хватало половины страниц, потому что кто-то себе повыдирал для шпаргалок, но и этого никто не прокомментировал. — Да ну. Это не значит, что твой текст не понравился. Ты должен писать о том, что считаешь нужным. Понятно, девчонки любят читать о парнях и моде, но это не свидетельствует о том, что нельзя писать то умнее. — Пожалуй, напишу что-нибудь сатирическое. Например, о кебабах. — Наверное, пиши. Просто пиши про все, у тебя классно получается. Из блога «Три глупенькие обезьянки». День Всех Святых — это, казалось бы, потерянное время для торговли. Ведь торговые центры, продуктовые лавки, секонды и даже киоски — все закрыто наглухо. Похоже, что только продавцы свечей и венков будут потирать руки от удовольствия. Однако нет. Я как раз вернулась с Вульки Венглевой. Это одно из крупнейших варшавских кладбищ. Наверное, именно поэтому недалеко от главного входа, от автобусного кольца и до самых ворот, кроме продавцов цветов и свечей выстроились продавцы пончиков, запеканок, колбасок, кебабов и желеек «Харибо» и сахарной ваты. Ведь рядовой варшавянин потратит полдня, чтобы посетить кладбище. Городской транспорт стоит в пробках, иногда бывает сложно сесть в переполненный автобус и приходится ждать следующего. Владельцам автомобилей тоже не из чего радоваться. Дороги переполнены, а припарковаться вблизи ворот можно разве что чудом. Поэтому машины оставляют где-то далеко, а владельцы должны пройти пешком километр или два. Тогда наступает время покупать цветы. Горшки тяжелые, торбы со свечами тоже. Поиски могилы на огромной Вульке для многих обремененных такой ношей требуют немалых усилий. Поэтому не удивительно, что большинство людей, убрав могилу, уложив на ней цветы и постояв немного, думает только об одном: «Хочу есть» или «Хочу пить». И этим воспользовались мелкие торговцы, которые могут даже оправдать себя и считать, что поступают благородно и ничем не напоминают кладбищенских гиен. А что, кому от голода станет плохо? Ведь нельзя позволить, чтобы люди падали в обморок! И какая разница, что кладбище напоминает первый этаж торгового центра «Золотые Террасы», вот только в последнем случае там есть «KFC», «Макдональдс» и «Сабвей», а тут будка с кебабом и будка с колбасками. Прошли безвозвратно времена, когда дети, посетив могилу, разворачивали в эти дни леденец на палочке, а взрослые, если уж действительно не могли выдержать, незаметно откусывали кусочек булочки. Кладбище прощается со мной визгом какого-то мальчишки: «Купи мне супер-желейки!» и картинкой, на которой его отцу здоровенный кусок баранины из кебаба именно в этот миг падает на штаны. Мидзару Линка с чувством хорошо выполненного долга как раз собиралась ложиться спать, и тут увидела в чате сообщение от Оскара. Классный текст, — написал Оскар. — Ты выработаешь неплохой стиль. Честно? Честно. Этот текст даже лучше, чем тот, что про учебники… Более жизненный. Ты очень наблюдательна. И фотки классные. Для меня эти кебабы — просто ужас. У нас ничего такого нет. Маленькое кладбище, трое продавцов цветов и свечей. А обедают все дома, семьей. Конечно. Сам видишь: городская культура… А что у тебя работать? Ничего. Соревнуюсь с серой обыденностью. Как мама? Молчание. Линка увидела, что парень пишет сообщение. Но потом, видимо, стер все и снова замолчал. По старинке, — написал Наконец Оскар. И через мгновение: «то есть жизнь на вулкане». Линка сочувствовала парню, и чем она могла ему помочь? Написать: «Не переживай?» Девушка хорошо знала, что его это не утешит. Поэтому сразу добавила: Хочешь написать что-то на блоге? Может, о том, как у вас выглядит День Всех Святых? Ну, понимаешь, ради контраста. Кажется, он обрадовался. Да, это единственное, что она могла для него сделать, чтобы поддержать. Дать ему какое-то задание. Линка мысленно улыбнулась. Она была довольна. И этим днем, и жизнью вообще.***
Наталья собой довольна не была. Наоборот, была зла на себя, потому что съела творожок. Всего сто калорий в ста граммах, но зачем она это сделала? Не смогла удержаться. Ей так донимал голод! Зашла в ванную, чтобы взвесится — в последнее время это в нее превратилось в манию. Хуже всего, что она была очень пунктуальной. А еще достаточно выпить два стакана воды, чтобы весить на полкилограмма больше. И опять не знать, не иметь уверенности… Она до сих пор весила сорок восемь килограммов. Наталья понимала, что это абсурд, и она не поправится внезапно, съев двести граммов сырка. На мгновение ей показалось, что она сходит с ума. — Нет, я просто хочу держать это под контролем, — сказала она себе. — В этом нет ничего плохого. Сошла с весов и поймала свое отражение в зеркале. Это было узкое зеркало, которое кто-то нацепил на кафельной стене напротив туалета. Причудливая идея: тот, кто сидит на унитазе, может заглядывать себе глубоко в глаза. Возможно, архитектор стремился оптически увеличить довольно узкое в этом месте помещение, но Наталья, хоть и привыкла к зеркалу на этой стене, все-таки считала, что это выглядело абсурдно. Теперь в зеркале увидела свой живот. Приблизилась и сильно сжала кожу, напоминавшую ей губку. Или какую-то странную массу, похожую на пластилин. Ее тело, даже похудевшее, казалось ей уродливым. Мясо, кости. И жир, куча жира. Кажется, он желтого цвета. Какая гадость. Вдруг дверь ванной распахнулась. Наталья аж подпрыгнула. — Мама! — взвизгнула она. — Что? — возмутилась мать. — Я не знала, что ты здесь. Думала, что ты в комнате сидишь. — Нельзя заходить не постучав! Тебя что, никто этому не учил?! — Наталья орала все громче. Но мать не слушала этого крика. И она не извинилась и не вышла. А стояла, уставившись в дочь. — Наташа, — сказала мать. — Ты ужасно похудела. Что с тобой происходит? — подошла, коснулась живота. — У тебя ребра торчат. — Вот и хорошо! Именно для того я и сидела на диете, чтобы похудеть, не понимаешь? — Так нельзя! Ты вообще что-нибудь ешь? Наталья интуитивно чувствовала, что должна прекратить орать и успокоить маму. Если этого не сделает, мать может рассердиться, привязать ее к столу и кормить, словно рождественскую гусыню. — Наверное, что-то ем. Вот только избегаю сладкого или жирного. Помнишь, сколько я могла сожрать шоколада? Так вот, я его вообще перестала есть. И больше двигаюсь. — В самом деле? — Да, я бегаю после уроков. Это была неправда, но ведь мать не могла этого знать. Наталья улыбнулась. — Ну же, мама, не преувеличивай, не такая уж я и худая. — Взвесься. Наталья стала на вес. А что было делать? — Сорок восемь килограммов! Ты словно какая-то жертва голода в Судане! Сколько ты весила раньше? — Пятьдесят. Это тоже была неправда, но ведь мама Наталью не взвешивала. Однако такой легковерной она тоже не была. — Ложь, — ответила мать. — Ты никогда не весила пятьдесят килограммов. А весила пятьдесят шесть, помнишь, как мы когда-то взвешивались в аптеке? Это все равно было мало, потому что ты высокая. У тебя более метра семьдесят роста! Ты слишком худая! Наталья не выдержала. Она всегда была такой уравновешенной, но сейчас что-то в ней сломалось. — Я худая, потому что хочу быть худой. Потому что хочу быть красивой! Ты мне просто завидуешь. Может, если бы ты больше о себе заботилась… И замолчала. Но несмотря на это поняла, что зашла слишком далеко. Не надо было договаривать. Все и так понятно без слов. Мать закончила за нее. — Что ты хотела сказать? Что если бы я больше заботилась о себе, то отец не покинул бы меня ради молодой? Ты действительно думаешь, что если бы я похудела на двадцать килограммов, то он бы продолжал меня любить? Ничего ты не знаешь о жизни, ничегошеньки! Глупости какие-то. А если ты надеешься таким образом вернуть парня, то ошибаешься! Любовь не имеет с этим ничего общего. Теперь обидно сделалось Наталье. «Если надеешься вернуть парня». Так, словно она его потеряла. Это она хотела его бросить, она! То, что он расстался с ней первым — это просто случайность. Ведь это она собиралась его покинуть, потому что он ей вообще не подходил! Вернуть, тоже мне! Он ей вообще больше не нужен, что это матери в голову пришло! Наталья так разозлилась и зациклилась на себе, что даже не заметила, что мать ушла к себе плакать. И что по дороге глянула на себя в зеркало. Она всегда казалась себе стройной. А теперь, после дочкиных слов, начала над этим задумываться. В конце концов, речь ведь не о том небольшом лишнем весе. «Если бы ты заботилась о себе…» А разве она не заботилась? Маловато? Но они пользовалась неплохими кремами. Раз в месяц ходила к парикмахерше и косметологу. Не красилась слишком ярко, но он (мать давно перестала употреблять слово «человек») всегда повторял, что любит, когда лицо выглядит естественным. Та женщина, другая, в самом деле, пожалуй, более ухоженная. Лучше смотрится, пользуется красной помадой, красит ногти красным лаком. Мать видела ее однажды, издалека. Да, Наталья всегда говорила: «Носи, мама, короче юбки, ты в этих выглядишь, словно какая-то тетушка». Как тетушка? А может, как бабушка? Мать Натальи, как и ее дочь, окунулась в собственный мир и собственные проблемы. Она недолго думала о дочери и ее весе. Может, из-за того, что чем дольше думала, тем больше ей казалось, что, возможно, преувеличивает, и Наталья совсем не такая худая, и если дочка здорово питается и больше занимается спортом, то это для нее лучше. Что, может, она, ее мать, в самом деле подсознательно завидует ей из-за такой стройности? А может, потому, что она так прониклась собственными проблемами, что на дочь ей просто не хватило времени?***
Линка опоздала в школу. Проспала, а никто ее не разбудил. Домчалась до класса и уже хотела тихонько сесть на свое место, но тут увидела, что вместо учительницы польского у стола стоит какая-то рыжеволосая женщина. — Простите, — промямлила девушка и села так тихо, как только могла. — Что это? В чем дело? — шепотом спросила Зузу. — Лекция на тему анорексии. Только что началась. Рыжеволосая сменила слайд презентации. На экране появились фотографии похудевших женщин. Затем новые и новые. Выглядело все это ужасно. Эти фигуры смахивали не на людей, а на каких-то больных птиц… Напоминали жертвы концлагеря. Скелеты или воплощение смерти. Фигуры из dance macabre[3]. — Это фото модели Изабель Каро. Она умерла от анорексии в 2010 году. Ей исполнилось тогда двадцать восемь и она весила тридцать один килограмм. Заболела анорексией в тринадцать лет. В 2007 Каро приняла участие в кампании против анорексии. Тогда и опубликовали фото. Оно шокирует… Особенно, если не забывать, что в борьбе с болезнью Изабель потеряла несколько зубов, ей пришлось обрезать волосы, потому что половина выпала… — А все из-за того, что от моделей требуют, чтобы они были худыми! — громко прокомментировала Линка. — Да, однако не значит, что под угрозой оказываются только модели. — Ну, но, пожалуй, просто надо хотеть худеть и сидеть на диетах… — Так часто все начинается. Но люди начинают голодать по разным причинам, желают контролировать собственную жизнь. Неужели вы думаете, что она его контролировала? Или, — тут появилось новое фото, — вот эта девушка? На фотографии была полуобнаженная девушка, повисшая над унитазом. Тело покрывали многочисленные синяки. — Она мертва, — объяснила рыжеволосая. — Так ее и нашли. Эта девушка болела булимией. Пыталась выблевать все, что съела. А съела столько, что у нее разорвался желудок. Линке сделалось нехорошо. — О Боже, — вырвалось у нее. — Желудок выдерживает около четырех литров пищи. Она поглотила более пяти. Следующий слайд демонстрировал содержимое желудка девушки. Пять литровых контейнеров. Какая-то из девушек не выдержала и вышла. — Когда кто-то садится на диету, то никогда не представляет себе, что может заболеть. Немало девушек умирает от анорексии и булимии, а всем вокруг кажется, что они сами виноваты, так как или слишком мало ели, или наоборот, переедали и блевали, чтобы иметь возможность безнаказанно метать. Между тем это такие же девушки, как вы. Тоже ходили в школу, о чем-то мечтали. Болезнь изменила все. Даже те, кто преодолел это, никогда не вернутся к обычной жизни. Эта болезнь разрушает внутренние органы, снижает иммунитет, — перечисляла лекторка. — Лучше я буду толстой, — прошептала Зуза на ухо Линце. — Прекрати, никакая ты не толстая, — ответила Линка. — Блин, я себе даже не представляла, что это такой кошмар. Сейчас меня стошнит. Линка шла по-Французской. Издалека увидела кебабную, она хорошо знала это место, потому что иногда приходила сюда, закончив работу у господина Антония, чтобы что-то перекусить, разве что госпожа Стася ее чем-то кормила. Тогда Линка садилась над полной тарелкой, и ей казалось, что она получает деньги за обед, а не за добросовестный труд. Девушка решила, что если разговор получится удачным, пойдет в награду на кебаб. А если нет? — заколебалась она. Тогда… тоже пойдет. Чтобы поднять настроение. Сама с себя посмеялась и вдруг увидела кафе. Как оно называлось? «Белая горячка»? На вывеске видны ли металлические белые мешки, бежавшие к дверям кафе. Ха-ха! «Белая горячка»! Не «Белая горячка», а «Белые мышки»! Какой же господин Антоний забавный! Хорошо, что госпожа Стася этого не слышала, потому что еще бы подумала, что это у него признаки старческого маразма или что-то такое. Линка легонько толкнула дверь. И аж охнула от удивления, оказавшись внутри. Здесь было изумительно! Вся мебель была разной, и все выглядело так, словно была найдена на блошином базарчике. Стулья обтянуты тканью разных цветов и оттенков. Некоторые казались новыми, видимо, их старательно отреставрировали. Столики из натурального дерева имели разную форму и не все были новыми, зато на них лежали ажурные салфетки. С карниза свисали тюлевые занавески, а на стенах… На стенах были фото в распрекрасных рамках. Черно-белые портреты: молодая мать чистит картошку, а ребенок балуется кастрюлей. Маленькая девочка играет в классы. Парень Линкиного возраста на скейтборде. Пожилой мужчина кормил уток. Линка обожала такие фото, поэтому остановилась у каждого и на мгновение даже забыла, зачем сюда пришла. И лишь женский голос вернул ее к действительности. — Здравствуйте, что-то заказываете? — Я пришла спросить о работе… — ответила Линка. — Кажется, вы искали помощницу. Как же у вас красиво… — не удержалась она и тотчас смутилась, потому что эта молодая женщина еще подумает, будто Линка ей льстит. — Спасибо… — усмехнулась та. — У вас… у тебя… извиняюсь, можем быть на «ты»? Потому что как-то оно странно… — Конечно, — ответила Линка. — Меня зовут Линка, Халина, — представилась она. — Халина Барская. — Рута. Рута Немчик. — А Рута — это от какого имени? — Линке девушка сразу понравилась. Имя тоже. — Просто Рута. Только не называй меня Руткой или Руточкой. А если речь идет о работе, то какой у тебя опыт? Ты работала когда-нибудь в кафе? — Я в жизни разное делала. Раздавала флаеры, работала в типографии и даже была сопровождающей… — Ого, это у тебя действительно необычный опыт! — засмеялась Рута. — А в последнее время больше года ухаживала за одним дедушкой. Господином Антонием. Видимо, вы его знаете. Это он прислал меня сюда. — Ах! Ну, конечно! — Рута всплеснула руками. — Послушай: мне нужна помощница. Я не могу быть здесь постоянно. Моя подруга возвращается через полгода или год. Я бы не хотела брать кого-то на постоянное место или подписывать трудовое соглашение. Поэтому что дело надо решить… ну, тихо. Я бы хотела, чтобы ты приходила несколько раз в неделю, а я тем временем буду улаживать свои дела, а если кто-то спросит, то ты просто моя знакомая. Должны обойти налоги, потому что это нас уничтожит. — А так можно? — Поверь мне, куча людей именно так и делает. А что, если твоя мама нанимает кого-то, чтобы убрать в доме, то подписывает с этой женщиной соглашение или просто дает деньги? — Моя мама никого не нанимает, — буркнула Линка. Вообще ей это немного не нравилось, но, может, она преувеличивает? Ведь когда люди дают уроки, то, видимо, тоже не платят налогов? В конце концов, она не слишком разбиралась в этих тонкостях. — А с господином Антонием ты соглашение подписывала? — поинтересовалась Рута. — Да нет. — Итак. Потому что это что-то вроде соседской помощи… Ну, ладно. Кофе готовить умеешь… — Дома я пью растворимую… Зато с кардамоном, — похвасталась Линка. — Мой парень меня научил. — Хм, я с кардамоном не пила. — Должны… должна попробовать. — У нас есть кофеварка, я тебя научу. Это очень легко. А лучше всего — останься сегодня на часок, то сама увидишь, как обслуживают посетителей. У нас еще есть пирожные, бутерброды, прохладительные напитки. Я планирую ввести несложные блюда. Потому что становится все холоднее, и люди интересуются, можно ли у нас съесть что-то горячее. Поэтому я подумала о супах. И, может, налистники. Ты готовить умеешь? — Не очень, — выдохнула Линка. — Мне не хватает… опыта. Если бы не то, что ей в кафе очень нравилось, то после этих слов Линка уже давно убежала бы подальше. Только… пока что предпочитала не признаваться, что не слишком видит себя в роли шеф-повара. — Ну, пока это только планы. А там увидим. И тогда в кафе вошли двое молодых людей. Девушки прервали разговор. Линка села у первого попавшегося столика и наблюдала, что делает Рута. Кофе, пирожное, чай, бутерброд… Не так уж сложно. Когда пара вышла, Рута показала, как пользоваться экспресс-кофеваркой, а Линка пыталась как-то это все запомнить. Раскручиваешь, выбрасываешь старый кофе, насыпаешь свежий, приминаешь, закручиваешь, потом молоко, и следишь за вспенивателем, его надо чистить, потому что он все время забивается… Эх, как-то оно будет, всему можно научиться. Наконец, девушки сели и набросали предварительный график. А затем счастливая Линка, которая уже мысленно посчитала, сколько на этом заработает, конечно же, пошла за кебабом. Чтобы отпраздновать. Она обожала лаваш с бараниной, хотя и считала, что он слишком дорогой. Ее рецепторы просто неистовствовали от вкуса мяса. Где-то читала, что это пятый вкус. Кроме соленого, кислого, сладкого и Горького есть еще один, который открыли китайцы, назвав его… нет, названия Линка не помнила. Эх, китайцы понимают, что действительно вкусно. Но и турки не хуже. Интересно, где находятся рецепторы, ощущающие именно этот вкус? Потому что горечи — сзади, кислого, кажется, спереди — так Линка пыталась припомнить себе выученное в школе. Я бы не удивилась, если бы они были везде, даже в носу! — подумала вдруг и фыркнула от смеха, а потом заметила светлый узор соуса на любимой джинсовой куртке. — Вот чертовщина! Неужели я всегда должен есть, как поросенок?» Но, к счастью, существует такая полезная вещь, как стиралка. И хорошо, что не надо спешить на какое-то свидание. Зато завтра она пойдет на работу! Опять! Как это приятно! Линке хотелось танцевать. Она и не подозревала, что ей будет недоставать чего-то, кроме школы, Адриана, фотографирования, друзей, блога… Подумала, что давно не была такой счастливой. Все складывалось просто замечательно.***
Мартин шел, пиная ногой камешки. Когда первый оказался в кустах, парень нашел следующего и снова подбросил носком ботинка. Это помогало не думать о Наталье. Утром она ему написала. Обрывки сообщения запечатлелись Мартину в памяти. Пинание камешков не помогало и не утихомиривало мысли. Парню даже казалось, что с каждым камешком ее слова сверлят ему мозг. «Я думала, что мы могли бы встретиться. Мне тебя не хватает. Я очень скучаю. Мне так тяжело. Я бы хотела с Тобой поговорить». Мартин не мог овладеть эмоциями. Ему казалось, что мозг вот-вот взорвется. Хотел отписать: «мне тоже недостает тебя, я тоже скучаю. Мне тоже так ужасно, невероятно тяжело. Я не могу без тебя». Но разум подсказывал ему: «Остановись! Ведь ты бросил ее не потому, что не любил. Бросил, чтобы сохранить хотя бы толику гордости и уважения к себе». Он же понимал, что она о нем думает. В ее глазах он всегда будет непутевым. И это будет только углубляться, так что лучше отрезать пути к отступлению немедленно, пока он еще не потерял достоинства. Эх! Мартин ударил ногой в бордюр так сильно, что едва не сломал большой палец. Прекрати думать о ней! Ты не можешь ей отписать, только не это! — Она не для тебя, и это свершившийся факт, болван, — проговорил он так громко, что какая-то старуха, что сидела на скамейке и болтала с другой, похожей на себя, оглянулась и презрительно глянула на парня. Куча старых баб в этом парке! Мысленно показал им язык. Но только мысленно, ведь он был хорошо воспитанным. По крайней мере таковым себя считал. Запихнул телефон глубоко в карман, чтобы тот его не соблазнял. Шел к товарищу. Так и хорошо: по крайней мере несколько часов будет иметь покой и не думать о Наталье. Войтек кое-что ему предложил. Что-то там намекал на какую-то работу, а Мартин как раз нуждался в деньгах. Как оно будет с Натальей, так и будет, а пока самое важное — доказать себе, что ты чего-то таки стоишь. Все заработанные за каникулы деньги парень отдал матери. Себе оставил какую-то там заначку. Родители сделали ремонт в ванной, покрасили комнаты. И Мартин этим гордился. Хотя, что ему было с того, кроме удовольствия? Наталья все равно считала, что он пожалел ей денег на воду. Если бы имел бабки, то никогда бы ей не отказал, а она бы его не обвиняла. С вернул в подъезд на Сенаторской. Это должно быть где-то здесь. Войтека он хорошо не знал и тот ему никогда особенно не нравился. Но не следует избегать людей. Интересно, чего ему надо? Позвонил, а что никто не открыл, Марцин вошел сам. Похоже, здесь продолжалась какая-то вечеринка, потому что в квартире было шумно и везде накурено. В комнате, откуда доносился шум, Мартин увидел Войтека, а кроме него еще двух парней и какую-то девушку. Заметив его, Войтек широко улыбнулся. — Ну, наконец! Это Роберт, Муньо и Майка. А это мой одноклассник, Мартин. Пивка? — обратился к Марцину. Мартин уже хотел было ответить, что не пьет, но ему сделалось неловко, и он взял бутылку. Оглядел комнату. Ему здесь нравилось. Везде были плакаты музыкальных групп, на стене висела электрогитара, а на подоконнике лежало трамвайное расписание «восемнадцатки». — Со дня рождения, — пояснил Войтек. — А тебе когда восемнадцать стукнет? — В декабре, — ответил Мартин. — В декабре пополудни, — засмеялась Майка. — Почти угадала. Как раз в Сочельник. — Фак! То ты Иисус! — Наверное, меня бы так назвали, если бы я родился в Испании… Но меня даже Адамом не назвали. Ты играешь? — спросил Войтека, кивнув на гитару. Мартин ни разу такой даже в руках не держал. Интересно, как оно — играть? Таланта он явно не имел, хотя классно было бы попробовать. С каждым глотком пива он все больше расслаблялся. И ему стало хорошо и легко. Про Наталью Мартин забыл. — Я здесь в пятницу пати хочу замутить. Приходи со своей девушкой, — сказал Войтек, словно прочитав его мысли. — Может и приду, — ответил Марцин. Войтек вытащил из коробочки папиросную бумагу и табак. Скрутил сигарету. — Закуришь? — спросил Марцина. — Ни. Я не курю, — ответил тот. — И такого не куришь? — А что это? — поинтересовался Мартин и почувствовал себя полным идиотом, потому что девушка засмеялась. — Лучшая марихуана в городе. Чистенькая, вкусненькая. — Не… — Мартин заколебался. — Да чего ты, старик? Это только у нас ее считают наркотиком, а в куче стран курят на улице. Мартин протянул руку. Да и хохотали же они над ним. Особенно эта девушка. Аж за животы хватались от смеха, потому что Мартин затянулся, а потом раскашлялся так, что чуть не выплюнул легкие. Пытался ухватить воздух, а в груди что-то аж свистело и играло, словно у старика. — Я же говорил, что не курю, — Мартин силился казаться уверенным, но, конечно, ему было ужасно неловко. Может, именно из-за этого, когда уже дыхание успокоилось, он затянулся травкой больше раз, чем собирался. А потом ему стало хорошо. Как-то так легко. Разговор пошел непринужденно. Раньше он в этой компании чувствовал себя неудобно, словно брел против течения. А теперь казалось, что все плывут в одном направлении, будто на надувных матрасах. Мартин вдруг почувствовал, что он доволен жизнью. Больше не надо было стараться, что-то кому-то доказывать, все получалось как-то само. Снял со стены гитару. Спросил, Можно ли, но это был риторический вопрос. Определенное, что можно, ведь он друг Войтека. Зачем спрашивать? Мир открыт для всех, особенно для друзей. — Показать? — предложил Войтек. — Я плохо играю. То есть, почти вообще не умею. То мне родители подарили на восемнадцать лет. Я хочу брать уроки, но пока бабок нет. Ну, но я над этим работаю. Мартин насторожился. Они же должны были поговорить о работе. — Не сегодня, — ответил Войтек, словно читая его мысли. — Это еще не уверен… А кроме того… — он едва заметно кивнул в сторону Майки, которая включила себе какую-то музыку в наушниках и протянулась поперек кровати, словно здесь больше никого не было. — Это вопрос доверия, — добавил и брынкнул что-то на гитаре. — Классная, — сказал Марцин с завистью. — У меня еще есть старая акустическая, — ответил Войтек. — Вон там, пылью приходится на полки. Но вообще я всегда хотел иметь электрогитару. А эту могу тебе одолжить. Попробуешь, как оно тебе, — Войтек снял с полки гитару, вытер блузой и протянул Мартину. — А когда-нибудь, может, купишь себе собственную. — А тебе она сейчас действительно не нужна? — Наверное, нет. Новая цацка старую выживает. Король умер — Да здравствует король, — и широко улыбнулся. — А продать не хочешь? — Не. Мне ее подарили. — Кто? — заинтересовался Мартин вполне естественно. Но зря. Потому что Войтека лицо исказила странная гримаса. — Папочка. Марцин даже не представлял, что в такое короткое слово можно вложить столько ненависти. Казалось, что звуки от нее аж не выдерживали — трещали по швам. Решил, что не будет допытываться. Может, когда Войтек сам ему расскажет об отце. Марцин присмотрелся к гитаре и коснулся струн. Улыбнулся к себе и даже засмеялся с собственной ущербности. Он совершенно не знал, что с этим делать. Музыкального образования Марцин не получил ни одного, а единственным инструментом, который до сих пор держал в руках, была пластмассовая игрушечная свирель. — Неудивительно, что большинство людей не играет ни на каких инструментах и не знает нот, если в школе им приказывают играть на свирели, — сказал он Войтеку. И, как оказалось, Майке, которая присматривалась к ним, полулежа на диване. — Жди, тут где-то даже валяется моя старая свирель, — захихикал Войтек. — Вот лажа была, правда? Вытащил ящик письменного стола и вытащил обычную свирель цвета слоновой кости. — О у меня такая же была! — обрадовался Мартин. — И у меня! — усмехнулась Майка. Через мгновение Войтек уже играл «В Вифлеем», а Мартин размеренно ударял по струнам расстроенной гитары. Майка делала вид, будто воет, как пес. Вдруг в дверь постучали. — Черт! Матушка! — воскликнул Войтек взмахом руки приказал замолчать всем. — Травку спрячьте! Войтека мать открыла дверь, не дожидаясь разрешения. Сразу понюхала воздух. — Войтеку! — взвизгнула она. — Ты что, куришь? — Нет, это не я. . мой товарищ, — и Войтек кивнул на Мартина. Марцин аж глаза вытаращил от удивления, да что было делать. И лишь кивнул едва заметно головой. — Я только одну закурил, -промямлил он и вдруг почувствовал, что вот-вот расхохочется. Пришлось выйти из комнаты. — Этот твой товарищ какой-то ненормальный, — услышал вдогонку. — Кого ты домой приводишь?***
Наталья сидела в ванной, чтобы согреться. Она все время мерзла. Что ж, скоро начнется зима. Девушка чувствовала ее всем телом. Обычно вечером набирала в ванну горячей воды и сидела там час или два, доливая кипятка, когда вода стыла. Наталья не понимала, почему так мерзнет. Маме сказала, что, кажется, простудилась, хотя не было ни насморка, ни горло не болело. Они уже помирились. Наталья решила позаботиться о том, чтобы мама видела, как она ест. Тогда так не волноваться. Самое смешное, что по ее примеру мама тоже начала следить за своим питанием. Придется начать бегать, потому что если выяснится, что она все выдумала, то не следует ждать ничего хорошего… На каком-то из форумов, посвященных диетам, Наталья прочитала, что когда кто-то очень сильно похудеет, то может все время мерзнуть. Но ведь ее это не касалось, она не похудела слишком. Кроме того, она до сих пор была толстой — этот жир должен был бы ее греть. Тронула пальцем живота. Гадость. Почему человек должен состоять из мяса и жира? Неужели нельзя быть выстроенным из какого-то другого материала? Жир, мясо и волосы. Оно укрывало ее везде. Вчера брила ноги, а сейчас они уже покрылись черной щетиной. Депиляции бикини тоже хватало ненадолго. В некоторых местах появлялось покраснение и кожа чесалась. Через несколько дней это исчезнет, но тогда снова придется пользоваться кремом для депиляции… И так без конца. Ей хотелось бы иметь тело, как у куклы. Крепкое, стройное тело, лишенное волос. Тело, которое не полнеет, не обрастает жиром, не потеет, не страдает от месячных. Тело, которое не отличается так ужасно от того, что зовется душой. Потому что Наталья чувствовала, что к ее душе, нежной и эфемерной, это тело, мохнатая гора мяса, просто не подходит.***
Линка потянулась как кот. Она лежала совершенно голая на кровати Адриана и смотрела в окно. Его отец снова был на дежурстве. Как хорошо, что существуют эти врачебные дежурства! Повернулась на бок. Адриан исчез в ванной, а она ждала его. Разве бывает что-то приятнее для женщины, чем такое ожидание? Они только что занимались любовью. Теперь девушка чувствовала себя спокойной и расслабленной. Краем глаза увидела собственное отражение в зеркале, которое висело в прихожей. Тело. Линка всегда думала, что самое важное — это душа. Ибо именно этим человек отличается от животных — умением абстрагироваться от телесности. Потому что даже любовь — это, прежде всего, то, что происходит внутри нас. И с недавних пор она поменяла свой взгляд. То, что теперь они с Адрианом могли быть вместе именно так, изменило не только их отношения, но и прежде всего ее саму. Теперь она смотрела на себя по-другому. Худощавые руки, запрокинутые над головой, небольшая грудь… Когда-то она была ей недовольна, грудь казалась ей слишком маленькой да еще и, в придачу, несимметричной. Теперь Линка считала, что она вполне нормальная. По крайней мере Адриан ее любил. Провела ладонью по животу и бедрам. Кожа была розовой и гладкой. От любви тело оживало, становилось еще прекраснее. Раньше Линка скрывала тело. Теперь она избавилась от чувства стыда. Потянулась как кошка и улыбнулась собственным мыслям. Услышала, как открылась дверь ванной. Ждала. Интересно, что скажет Адриан, увидев, как она беззастенчиво растянулась на кровати. Адриан вошел в комнату, заслонив телом свет, и на мгновение сделалось темно, как будто кто-то плотно затянул шторы. И Линку освещала лишь маленькая ночная лампа, которую они включили раньше. У Адриана аж дыхание перехватило. Он смотрел на нее как художник. Все краски в этой картине безупречно дополняли друг друга: золотистый цвет бедер и живота, темная впадина пупка загар плеч и каштановый оттенок волос, которые при свете лампы казался рыжеватым, словно там запуталась сама осень, словно все закаты поселились там навсегда. — Я хочу тебя такой нарисовать, — прошептал Адриан. В ответ она улыбнулась, и парень понял, что именно этой улыбки ему и не хватало. Что если бы рисовал, он нарисовал бы Линку улыбающейся. Счастливую, радостную. И уже через мгновение жадно прижимал ее, будто стремясь захватить всю ее красоту, юность, ее любовь. Всю ее.***
Мартин собирался на вечеринку. Ему и хотелось туда пойти, и вместе с тем что-то коробило. В последний раз он чувствовал себя у Войтеке как рыба в воде, и очевидно этим обязан косякам. А теперь ему было неловко, что он взял у него эту гитару, ведь они до сих пор практически не общались. Теперь чувствовал себя должником. Эх, неужели всегда так будет? Он так и будет казаться себе ничтожнее, хуже. Тоже было и с Натальей. Подумал, Будут ли они снова курить. После нескольких затяжек ему действительно было лучше. Лучше уж это, чем алкоголь, после которого Мартин всегда делалось нехорошо. В конце концов, он попробовал его всего несколько раз. Может, из — за того, что у него дома алкоголя почти не употребляли, а родители на этот счет — как, в конце концов, многое — были очень строгими. Нажал на кнопку домофона, поднялся по лестнице. Узнал объявление о сборе одежды для малообеспеченных: в его доме висело такое же. Открыла Майка и заметно обрадовалась, увидев парня. — Приветик, — сказала она. — Залезай. Его неуверенность, будут курить они или нет, развеялась мигом, как только Мартин уловил характерный запах. Сперва обрадовался, но потом подумал, что Войтек не будет угощать его травкой вечно. В следующий раз он тоже должен что-то принести. Чтобы товарищ не подумал, будто тот падок на халяву. Если Войтек его угостит… Нет, когда угостит… Они ведь друзья.***
Наталья проснулась и выглянула в окно. Увиденное на улице не настроило ее оптимистично. Черные, голые ветви дерева, достигавшие почти до ее комнаты. В свете фонаря бушевало нечто, похожее на снег с дождем. Ноябрьская каша. «А может, это только сон», — подумала Наталья и перевернулась на другой бок, спрятав лицо в подушке и пытаясь снова заснуть. Если бы ей приснилось что-то приятное. Однако в последнее время ей постоянно снилась школа. Можно было сдуреть: после таких сновидений она чувствовала себя усталой, но приходилось быстро вставать и снова идти в ненавистный класс, где она только что была во сне… Иногда она мечтала о возвращении в прежнюю школу. Там не приходилось особо напрягаться, чтобы быть лучшей. А здесь все выглядело по-другому. — Прекрати думать о школе! — упрекнула она сама себе. — Поспи еще, отдохни. Завтра тяжелый день… Ее ждали две контрольные: по химии и физике. Конечно, одну контрольную перенесли и даже не записали в журнале, чтобы не снялась буча, мол, две контрольные в течение одного дня… И Бучи нет, и о контрольной договорено, поэтому не будет никаких доказательств того, что ее провели не вовремя, потому что химичка просто забыла это сделать. Обо всем договорено, к тому же, по мнению учительницы, если они уже подготовились к контрольной заранее, то теперь можно ничего не повторять. Очень сомнительно. Конечно, это не так. Итак, все сводилось к одному: зубрить в течение выходных, а тогда еще и в понедельник. Наталья вызубрила и все знала, потому что и химия, и физика были предметами, которые ей понадобятся. Если уж она хочет поступать в медицинский… А Наталья хотела. И если бы на мгновение перестала, то наверняка заставила бы себя хотеть снова. Такой уж она была. Все планировала заранее и придерживалась плана. Если планировала учиться-училась. Планировала похудеть и худела. А о том, чего не могла запланировать, старалась думать как можно меньше. Вот теперь запланировала еще поспать и пыталась заставить свой организм заснуть. К сожалению, в ее довольно приятное вылеживание в сатиновой постели грубо ворвался будильник. «Невероятно, это просто невозможно, это какая-то ошибка, телефон поломался», — такими были первые мысли Натальи. Ведь нельзя вставать посреди ночи, когда еще совсем темно. Действительно трудно себе представить, чтобы нормальный человек ночью умывалась, одевалась и завтракала. Но, к сожалению, не помогла даже смена времени на зимнее. В шесть на улице было совсем темно. Наталья не любила зиму. Снег, даже белый и пушистый, то есть такой, который одинаково редко попадался в нашем климате, не слишком ее радовал. Она не любила тепло одеваться и постоянно мерзла в тоненьких колготках, мини-юбочке и слишком легких, как на такую погоду, сапожках. Раньше отец возил ее в школу, но теперь этого не делал. С тех пор как он ушел от матери, дочь вообще потеряла с ним контакт. Последний раз видела его две недели назад, когда отец забрал ее из школы, ткнул несколько сотен злотых на учебники и принадлежности (Наталье не хотелось даже объяснять, что вообще уже ноябрь, и все учебники давно куплено, ведь деньги лишними не бывают), подвез под дом и уехал. Тогда Наталья осознала, что именно так отец и существовал в ее жизни. Они не слишком часто разговаривали, может, не общались вообще. Наталья ничего о нем не знала, а что знал о ней отец? Тоже ничего. Они были словно инопланетяне из двух разных миров. Будильник продолжал звенеть. Как же ей не хотелось вставать! Она бы с удовольствием прогуляла уроки. Но это было невозможно. Не в ее случае. Наталья никогда не прогуливала школу. И вообще не представляла себе, что так можно сделать. А поскольку она ни разу не прогуливала уроков, то и теперь неохотно миновала площадь ООН и двинулась в сторону Дворца культуры. Ну, «двинулась», это, возможно, в этом случае было эвфемизмом: идти быстро оказалось трудно — снег превратил улицу в реку с серой кашей, и по этой каше Наталья скорее брела, чем шла, поднимая ноги высоко, словно цапля. Ее бежевые сапожки выглядели просто жалко, и Наталья предпочитала не думать, что с ними будет, когда она дойдет до школы. Первой была химия. По мнению Натальи, следует запретить контрольные на первых уроках. Она замерзла, а хорошо знала, что ее тело и мозг должны согреться, прежде чем она будет на что-то способной. Девушка все время мерзла. А с тех пор как перестала завтракать, было еще хуже… Вошла в класс, села рядом с Ганной. Подруга тоже выглядела не лучше. Наталья подумала, что она, может, не спала ночью, потому что училась, а может, была какая-то другая причина. Гання выглядела так, словно от ее лица отхлынула вся кровь. Но Наталья не успела ничего спросить, потому что в класс вошла химичка. Записала на доске несколько чисел и загремела: — Вот, пожалуйста. Пять заданий, пять карточек, как всегда, каждую подписать. Первое задание для олухов, — продиктовала задание и включила таймер. — Проведите необходимые вычисления и опишите действия, необходимые для получения 300 г. 5% раствора КОН, если имеете гидроксид калия. Пять минут, — химичка включила секундомер в своем мобильном. Эта учительница разработала довольно странный метод тестирования. Каждое задание следовало выполнять на отдельном листе, и для этого давалось четко определенное время. Химичка считала, что это совершенный метод, который делает невозможным списывание. Наталья взглянула на подругу. С ней действительно было что-то неладно. Девушка уставилась в бумагу, но казалось, ничего не видела. А тогда просто сползла на пол. Все ужасно расстроились и устроили шумиху, даже химичка, которая сначала думала, что это какая-то пакость. Диверсия, саботаж, словом — акция, направленная на срыв контрольной. Но никто и не думал о таком. Правда, когда кто-то принес воды и побрызгал Ганне в лицо, и очнулась и села, но пожаловалась, что у нее ужасно кружится голова. Девушка еще больше побледнела. Ее усадили на стулья учительницы, потому что в противовес их твердым деревянным стульям, этот по крайней мере был с мягким сиденьем. — Со мной все в порядке, — едва слышно молвила Ганка. — Вот и прекрасно. Иди к медсестре. Кто с ней? Наталья машинально подняла руку. Девушки шли по коридору. Ганка даже оживилась. Никто бы не подумал, что она несколько минут назад потеряла сознание. — Я буду говорить, а ты молчи, — сказала она Наталье у кабинета. До сих пор Наталья ни разу не сталкивалась со школьной медсестрой: просто не было нужды. Дородная женщина в белом халате, открывшая им дверь, выглядела как из другой эпохи. Накрутила челку, видимо, щипцами, потому что та напоминала морские волны, что их рисовали японские художники, и совсем не подходило к остальным прически: обычного пажа. Лица пересекали узкие уста, над которыми темнели едва заметные усики. Какие у нее были глаза — сказать трудно, потому что на собеседника та не смотрела. А в целом госпожа Гала (потому что именно такой была фамилия представительницы одной из худших оплачиваемых в Польше профессий) с учениками отнюдь не фамильярничала. — Опять ты, — вздохнула она, увидев Ганку. — Госпожа Беатка, — улыбнулась Ганка. — Какое там опять. Впервые в этом году. — Начинается, — буркнула Гала, словно Ганка ее лично обидела. А тогда вытащила прибор для измерения давления. — Что случилось? — Мне стало плохо, видимо, из-за того, что я не позавтракала. — Ой, дураки вы, дураки. И чего вы не завтракаете, ведь это ужин отдают врагу, а не завтрак, — улыбнулась она, довольная собственным красноречием. А потом взглянула на девушек. — Эта твоя подруга тоже выглядит так, будто ничего не ела, а что уж не позавтракала, то это точно. Стань-ка, деточка, на весы. — Но зачем? — начала защищаться Наталья. — Это же Ганке плохо. Но увидев суровый взгляд Галы, покорилась, а что оставалось делать? — У тебя недобор веса, — сказала медсестра. — Явно маловато весишь. Если не поправишься, вызову родителей. — Я всегда столько весила, — ответила Наталья. — Угу. Ну, ладно, увидим. Сделаю вид, что верю. А насчет тебя… Ты же знаешь, что должна быть осторожной. — Это не то, честно, — защищалась Ганка. — Возможно, — ответила женщина. — Так или эдак, а тебе надо идти домой. Мать за тобой не приедет, это мне известно, а отец… — Отец тоже не может. — Ну, тогда твоя одноклассница тебя проведет. Да-да, тростинка, я о тебе говорю. «Тростинка, ничего себе, — подумала Наталья. -Это свидетельствует, что я все-таки выгляжу довольно стройной». — Что она имела в виду, — спросила она Крыльца в коридоре, — когда так то расспрашивала? — Ничего, — ответила та. — Потом тебе расскажу. Не важно. Я пойду в гардероб и там подожду, чтобы не тратить последних сил, а ты иди наверх к учительской, найди Мисс Мышкину и скажи, что проведешь меня домой. Встретимся внизу. Через минуту девушки уже выходили из школы. — Ты далеко живешь? — Нет, но возьмем такси. Я пообещала матери, что всегда буду вызывать, если буду чувствовать себя плохо. Небольшие деньги. «Всегда буду вызывать, если буду чувствовать себя плохо»? Наталья ничегошеньки не понимала. — А они дома? Имею в виду, твои родители. — Нет, ты что. Если бы были дома, то приехали бы за мной. Аня остановила такси, вздохнув, села внутрь и подвинулась, чтобы сделать место для Натальи. Ганка действительно жила недалеко. Такси довезло девушек до улицы Винни-Пуха. Маленькая улочка в сторону от Свентокшиской, сразу возле Нового Света радовала глаз табличкой с изображением толстенького любимца всех детей. Таксисту пришлось, к сожалению, объезжать со стороны Варецкой. Разрытая Свентокшиска продолжала пугать всех ямами, а метро до сих пор не материализовалось. Центр Варшавы выглядел так, словно по нему прошлось торнадо. Ганка жила на втором этаже. К счастью, потому что в доме не было лифта, а Наталья все время следила, чтобы подруга не переутомился, пусть какой была настоящая причина потери ею сознания. Квартиры на Винни-Пуха были просторные, с высокими окнами. Едва Ганка открыла дверь, как на Наталью прыгнуло что-то большое и мохнатое. — Это Фейсбук, — пояснила Ганка. — Сокращенно Фейс. Кот породы мейн-кун. Кот, а ведет себя как пес. — Ты назвала кота Фейсбуком? — Не я, а моя племянница. — Племянница? — Ага. У отца есть дочь от предыдущего брака. Она уже взрослая и имеет семилетнюю дочь, Аурельку. Как-то я показала малой фотку кота на Фейсбуке, а она поняла, что так зовут его и воскликнула: «Какой хорошенький Фейсбук!» Так и назвали. Сперва кот должен был зваться Графом, как записано в родословной, но никто не мог привыкнуть к этой кличке, и вскоре все звали его «Фейсом». Глянь только на его морду. Кот и в самом деле был необыкновенный. Полосатую, рыжевато-бежевую мордочку со светло-розовым носиком украшали великоватые уши, которые напоминали Наталье уши рыси. Но самыми лучшими были глаза. Прозрачные, как стеклянные шарики, с радужками, смахивавшими на желтый янтарь, и темными черточками зрачков. — Классное лицо, да? Ведь это же даже мордой не назовешь. По сравнению с кошачьими наши лица кажутся совершенно невыразительными. Если бы у какой-то женщины были такие глаза, она бы определенно одержала победу на любом конкурсе красоты. — Ты что, это бы выглядело довольно устрашающе… — буркнула Наталья. Она представила себе крыльца с глазами ее кота и фыркнула от смеха. Фейсбук посмотрел на нее почти человеческим взглядом и мяукнул. — Сбегай на кухню, Фейс! — крикнула ему Ганка и пригласила Наталью в комнату. Помещение было красивым и просторным. Светлая отполированная мебель. Простенькие лоскутные коврики. Все казалось приятным и уютным. — Хорошо у тебя, — похвалила Наталья. — Да ну. Иди ко мне. Вот я у себя все действительно хорошо обустроила. Хотя, к сожалению, никто, кроме меня, этого не оценил. Отец говорит, что ему это напоминает о Дне всех святых. Ну, он меня этим так вдохновил, что я его слова восприняла буквально и купила свечи, и теперь комната действительно немного смахивает на кладбище, когда потушить свет. Едва Наталья вошла в тряпичную комнату, как у нее вырвался восторженный возглас. Вся комната была обклеена фотографиями, рисунками, всем, что можно нацепить на стену, приклеить клеем или скотчем. С потолка свисали елочные украшения. Ошеломленная Наталья лишь вскоре заметила, что именно было на стенах. Похоже, что эти необычные обои создавались довольно долго. Над письменным столом виднелись детские фотографии. Маленькая Аня с папой и мамой. На море, в закопанном, верхом на пони. Школьные фотки ровненьким рядочком через всю стену. Над ними какие-то наклейки. Сердечки, звездочки, песики. Несколько плакатов со звездами канала «Дисней». Далее более взрослые фотографии. А на противоположной стене, наименее освещенной… Наталья вздрогнула. — Зачем… Зачем ты обклеила стену некрологами? — с трудом выдавила она. — Это что… — Нет, я их не знаю. Это чужие люди, случайные, я их из «избирательно» вырезала. — Это ужасно! Зачем ты это сделала? — Сядь, — приказала Ганка. Сама тоже села. — Все так реагируют, а я до этих некрологов привыкла. И они вовсе не кажутся мне ужасными. Это произошло два года назад. Я узнала, что у меня порок сердца. Начала терять сознание, плохо чувствовала себя на физкультуре. Мне назначили обследование. Врачи убеждали, что с этим можно жить, что это ничего серьезного, что оно не будет прогрессировать, но я запаниковала. Думала, что они меня обманывают. Эти некрологи… Это был мой бунт. Я разозлилась на мать, а тогда на отца, что им вообще на меня наплевать, сидят себе в своих лабораториях. И в какой-то день начала оклеивать этим стены. Я думала, что они меня раздерут, когда увидели. — Я бы тебя тоже разодрала. Только… неужели тебя это не угнетает? Я бы, наверное, заснуть не могла, если бы рядом была стена с некрологами. — Я к ним привыкла. Наловчилась. Кроме того, я уже перестала бояться. — Чего именно? Наталья предполагала, что знает ответ, но спросить должна была. — Ну, как это, чего. Смерти перестала бояться. — Я не знаю, как можно приловчиться к смерти, — тихо молвила Наталья. — Ты просто не понимаешь. Я перестала бояться, что умру. Поверила, что с тем, что у меня, действительно можно жить. И мне помогли не эти все психологи, к которым водила меня мать, невропатологи и психиатры. — То что тогда помогло? Ты влюбилась? — всегда прагматичная Наталья вдруг почувствовала романтическое настроение. — Нет. He тогда. Мне помогло то, что мать уехала. Это случилось… более года назад. Понимаешь, после того, что случилось с франком… — С Франком? А кто такой Франк? Или Фрэнк? О Боже. Наталья уже боялась, что в Ганниной жизни существует какая-то печальная тайна. Но, к счастью, девушка засмеялась. — Не парень Франк, а просто франк, швейцарский. Аж не верится! Я сижу на одном канапе со счастливым человеком, чья семья не имеет кредита в швейцарских франках! — Действительно, нет, — ответила Наталья. — По крайней мере я об этом ничего не знаю. — Ну, тогда время на короткий урок. Берешь кредит во франках, то есть иностранной валюте, когда этот франк, скажем, стоит два злотых. А вскоре он становится уже не по два, а по три пятьдесят. И что тогда происходит? — Понятия не имею. С чем происходит? — Ну, с уплатой кредита. Что с этим творится? Я тебе помогу. Твой долг растет на столько, на сколько подскочил этот чертов франк. А теперь представь себе: я больна, мне кажется, будто вообще вот-вот умру, франк растет, отцу все до лампочки, потому что для него важны только его университет и исследования. И вдруг мать получает предложение работы в Латвии. Зарплата, которую она будет получать, втрое выше, чем до сих пор. Вот что бы ты сделала? — Ну, не знаю, зависит от… — А если бы у тебя был серьезно больной ребенок? Которая умирает от ужасной, коварной, запоздало обнаруженной смертельной болезни сердца? Ты бы уехала? — Нет. — Итак. А мать уехала. Сначала, когда я три дня без перерыва плакала, она назвала меня истеричкой и ипохондричкой, а потом упаковала вещи — и порхнула отсюда! Вот почему я могу позволить себе эту школу. И почему наконец верю, что не умру. Наталья улыбнулась и взглянула на подругу, которая выглядела уже значительно лучше. На лице появился легонький румянец, а глаза снова заблестели. — А в общем… Наше тело ужасно несовершенно, правда? Говорю тебе, это очень неприятно вдруг узнать, что в твоем сердце что-то лопочет. Я себе так представляю этот клапан, как он трепещет. — Ага, как национальный флаг, — захихикала Наталья. — Именно так.***
Линка зевала. Часы показывали второй час ночи, а она до сих пор готовила сообщение для блога. Она никак не могла перестать думать о том разговоре который касался анорексии, и принялась искать в нете материал на эту тему. Находки ее шокировали. Поэтому сейчас она писала на эмоциях и не смотрела на часы. Опять не выспаться. В последнее время Линка была словно зомби: школа, работа, блог. Все это требовало кучи времени. Она снова забросила фотографии. А самым худшим было то, что девушка поняла: ей больше нравится писать. Дурака какая-то, ведь она училась в фотографическом лицее, а не на журналиста. Халинка ничего не могла с этим поделать. Зевнула еще раз и поставила точку. Из блога «Три глупенькие обезьянки». Тело. Чаще всего мы о нем вообще не думаем. Такая себе машина, которая позволяет нам жить. Никто не задумывается, как оно работает. Вот, работает себе как-то, да и только. Если удается пробежать пять километров или подняться на восьмой этаж без одышки, мы радуемся, что находимся в хорошей форме. Что наша машина работает. Красота тела или ее отсутствие — это лишь вторичный эффект. С функциональностью не имеет ничего общего. И все-таки тысячи людей разглядывает собственное тело, анализирует его красоту. Гладкость кожи, цвет, гармоничность черт. Но прежде всего задумываются над весом. Достаточно ли я стройна? Нет ли у меня складок жира, целлюлита, отвисшего живота? Может, мои бедра недостаточно упругие? Ведь модели на подиумах невероятно худые, и я должна выглядеть так же, как они! Что ж, когда речь идет о моделях, этой стройности можно достичь ценой невероятных усилий. Анорексия как раз и является болезнью, которая часто касается девушек с подиумов. Лицо анорексии, Изабель Каро умерла, когда ей было двадцать восемь, но выглядела она как скелет. Весила всего тридцать килограммов. С недугом девушка боролась с тринадцати лет, вполне возможно, что моделью она стала как раз благодаря анорексии… Другая модель, бразильянка Ана-Каролина Рестон умерла, когда весила сорок килограммов при росте 174 см. Под конец жизни она питалась исключительно помидорами и яблоками. С анорексией соревновались не только модели, но и актрисы и другие лица первых полос: Одри Гепберн, Кейт Мосс, Калиста Флокгарт или Кристина Риччи. Кажется, что это болезнь звездных особ, испорченных настолько, что они думают лишь о своем виде. Однако это не так. Анорексия часто появляется у девушек. Например, у англичанки Шарлотты Седдон, которая умерла от нее в семнадцать лет. Она боролась с ужасной болезнью четыре года, и никто из родных этого не заметил. Еще одна шестнадцатилетняя англичанка умерла от сердечного приступа спустя, как год сидела на диете. Она просто хотела натянуть на себя джинсы меньшего размера… Есть среди жертв и двадцатилетняя полька. У нее были жизненные планы, она хотела стать стоматологом, но болезнь перечеркнула все. Анорексия ведет к разрушению организма, который перестает получать главные необходимые составляющие: белок, жир, углеводы. Ему не хватает витаминов и минералов. От чего умирают больные анорексией? Те, о ком я читала, часто жаловались на тяжелую анемию, имели почечные болезни, проблемы с кровообращением, но бывает, что анорексия сопровождается параличом, и даже повреждением мозга. А они лишь стремились быть стройными. Мидзару
