короны

Гермиона выглядит очень взволнованной и какой-то виноватой, когда садится напротив Гарри, и терпеливо ждёт, когда он обратит на неё внимание, полностью поглощённый записями очередного текста. Вся его квартира выглядит под стать хозяину – хаотично забросанная обрывками, листами и свитками, необжитая, холодная и совершенно безумная. Гарри, лохматый и явно несколько дней не менявший одежду, сосредоточенно грызёт кончик карандаша. - Эм, - осторожно зовёт Рон, и крепче сжимает руку Гермионы. Гарри вздрагивает, но, как тут же становится очевидно, не из-за чужого голоса снаружи, а из-за звуков в своей голове. Промаргивается и тут же принимается строчить с какой-то невероятной скоростью, как заколдованный. - Гарри? Творец на это только раздражённо шикает, и его друзьям ничего не остаётся, кроме как смиренно ждать, пока листок не оказывается исписан до самого нижнего края с обеих сторон. Закончив, Гарри придирчиво перечитывает написанное, и тянется к лежащей рядом гитаре. - Гарри, - повторяет Рон более требовательно, а потом и вовсе касается плеча лучшего друга. – Гарри, нам надо поговорить. Кажется, он осознаёт чужое присутствие только теперь. Поднимает взгляд на гостей, и дёргано виновато улыбается. - А… привет. Я просто песню сочинил, кажется. - Это мы поняли. - Я должен записать музыку. - Подождёт твоя музыка, дружище. Нам правда нужно поговорить. - Может, в другой раз? – истёртые о струны пальцы Гарри вздрагивают и начинают едва заметно двигаться, словно он, не взяв гитару в руки, играет на ней мысленно. - Нет, - решительно говорит Гермиона, хотя это даётся ей явным трудом. – Нет, Гарри, больше нельзя откладывать. Пожалуйста, поговори с нами. Видимо, что-то в её голосе достигает спрятавшегося за своим вдохновением Гарри, потому что он, чуть помедлив, вздыхает и снова смотрит на друзей с лёгким, едва заметным вопросом. - Что? Оказывается, произнести даже тщательно подготовленную речь, глядя в глаза близкому человеку, совсем не просто. Гермиона нервно ёрзает и не знает, как начать, и Рону приходится взять первый удар на себя. Он решительно хмурится, и говорит чуть более громко и напористо, чем хотел бы: - Мы настаиваем на том, чтобы ты прошёл лечение. Гарри, кажется, совершенно искренне не понимает, о чём речь: хмурится и по-птичьи склоняет голову на бок. - Да, - Рон старается звучать достаточно уверенно. – Мы считаем, что ты должен обратиться за помощью. - Рон… я ничем таким не болен, чтобы было лекарство. - Я разговаривала с разными людьми, - мягко-мягко говорит Гермиона, и прикусывает губу. – С маггловскими врачами и с нашими колдомедиками. О, конечно же, я не называла имён, мне просто нужна была консультация. - Я не болен. - Ты болен, Гарри, - с огромным сожалением в голосе спорит Гермиона, и в цепляется в руку Рона с такой силой, что тот коротко кривится. – И нет ничего стыдного в том, чтобы это принять. Гарри выглядит так, когда слышит всё это, словно его, прямо вот сейчас, предают. Закрывает глаза и мелко отрицательно качает головой, как будто это может отменить всё, сказанное Гермионой. - Вы же сказали, что принимаете мой выбор. - О, Мерлин! Гарри, ты не так понял! Мы, конечно, принимаем! Я не о твоих чувствах говорю, во имя всего святого! Не о том, что ты любишь человека своего пола! Это, как раз, совершенно нормально, неужели ты думал, что мы могли… - А что тогда? - У тебя депрессия. Гарри молчит, опустив голову и так и не открывая глаз. - Послушай, - Рон продолжает за свою девушку, потому что той слишком тяжело даётся этот разговор. – Мы, безусловно, не медики, и, уж тем более я ничего не смыслю в маггловской медицине. В магическом мире такие штуки крайне редки, но ты сам знаешь, что мы отличаемся от не-магов. - Вот именно, Рон. - Но, может, дело в том, что ты рос среди них, а может, в том, что ты Избранный… - Рональд сразу понимает, что сморозил глупость, и что шутка не удалась, поэтому начинает тараторить: - Я имею в виду, что «редкий» не значит «невозможный». Мы не говорим, что ты неправильный, или что-то в таком духе, просто ты заболел, и у тебя были на это все причины. Послушай ты меня! Все участники Войны, пережившие куда меньше твоего, даже мы с Герм, проходили курс реабилитации. Ты прошёл через многие круги ада, да ещё и Драко… на твоём месте кто угодно бы свихнулся! - Ты считаешь, что я сумасшедший? - Да нет же, - Гермиона стонет, но садится на пол напротив Гарри, и осторожно гладит его по руке. – Давай я объясню тебе на языке науки. Ты же должен что-то помнить из маггловских учебников, ты столько их прочитал в своё время. Депрессия, Гарри, это нарушение работы твоего мозга, и это лечится. Депрессию вызывает слишком низкое содержание нейротрансмиттера серотонина, ты же помнишь, что это такое? Твой мозг просто не способен воспринимать гормоны, необходимые для восприятия полной картины мира, и для воспроизведения положительных эмоций. - Чушь. - Не чушь. Если бы кто-то говорил, что твоя сексуальная ориентация – нарушение, я первая бы плюнула этому человеку в лицо. Если бы кто-то сказал, что твой выбор человека, по всем общепринятым нормам, тебе не подходящего – нарушение, я сделала бы то же самое. Пожалуйста, попробуй меня услышать. Ты имеешь полное право скорбеть, тосковать, горевать и… любить. Но то, что происходит с тобой на фоне всех этих переживаний – вот это не нормально. Мы просто хотим, чтобы ты принял помощь. Хочешь – от маггловских врачей: есть множество таблеток, которые, в сочетании с психотерапией, приносят ощутимые результаты. Хочешь – от колдомедиков: сейчас разработан целый ряд зелий и заклинаний, которые, в сочетании с психотерапией, так же дают свои результаты. Гермиона замолкает, потому что Гарри жмурится так, словно вот-вот заплачет. Он медленно поднимает голову, чтобы слёзы остались внутри, и никак не желает принять помощь, хоть немного облегчить свои страдания. И Рон, и Гермиона были к этому готовы, но на практике это оказывается куда тяжелее, чем им хотелось бы. - Я… я не буду ничего такого делать. Рон хмурится, но вдруг что-то понимает, и говорит жарко, с чувством: - Ты что, думаешь, что всё это лечение заставит тебя перестать… любить? Ты дурак, что ли? Мерлин благостный, серьёзно? Но это не так, Гарри, совсем не так. Я ничего не понял из того, что сказала Герм, и поясню понятным мне языком: депрессия – это просто болезнь в твоём теле, и не более. Любовь же – это настоящая магия, и нет в теле места, в котором она вырабатывается. Магию нельзя «вылечить», никакую магию. И в тебе её через край. Ты уж прости, что я упоминаю Дамблдора, но не могу не вспомнить его слова: любовь и музыка – настолько мощные разделы магии, какие не поддаются ни описанию, ни пониманию. А в тебе и того, и другого – на сотню гениев. Гарри жмурится так сильно, что даже Рон слышит, как у него звенит в ушах от этого. И очень, очень яростно молчит. Дав ему минуту-другую, Гермиона приходит к последнему своему аргументу: - Милый… сейчас у тебя нет сил ни на что. Мы с Роном молчали все эти месяцы, но сейчас я скажу, и хоть проклинай. Ты в зеркало когда в последний раз смотрел? На кого ты похож, Годрик, помогай? Я понимаю, что у тебя нет сил, и, наверное, надежды, но, Гарри, в таком состоянии ты совершенно точно не сможешь его добиться! Просто представь, что Драко тебя увидит вот такого… Чуть ли не впервые после Войны Гарри слышит заветное имя, произнесённое вслух, и от этого вздрагивает всем телом, и горячие слёзы пробиваются сквозь плотно сжатые веки. - Прости, но ты вынуждаешь меня быть жестокой в своих словах. Я не говорю тебе, Гарри Джеймс Поттер, что свершится чудо, как только ты побреешься, причешешься и наберёшься сил. Не говорю, что Драко, если вы сможете встретиться, падёт перед тобой ниц и влюбится в ту же секунду. Я даже не говорю, что эта встреча максимально вероятна. Но, Мордред тебя забери, неужели ты можешь и дальше жить с мыслью, что ты нихрена, ничегошеньки не сделал для того, чтобы его встретить? Чтобы просто с ним поговорить! Тебе почти двадцать, Гарри, но ты… ты опустил руки. Гермиона переводит дыхание, и решительно договаривает то, что даже Рону кажется перебором: - Ты был для всех нас Героем, Поттер. Мы шли за тобой на верную смерть, но мы верили в Победу. И победили, если ты всё ещё об этом помнишь. Ты был для нас Знаменем, Символом, нашим Спасением. Но сейчас я вижу перед собой жалкую тряпку, способную лишь на то, чтобы жалеть о несбывшимся, и ничего не делать. Нравится страдать? Страдай. Хочешь меня ненавидеть за эти слова? Ненавидь. Но я, Гарри, д е л а ю. Хоть что-то делаю, чтобы изменить дерьмовую ситуацию. Тишина делается звенящей и такой острой, что Рону, не привыкшему к тонким душевным метаниям, больше всего хочется просто малодушно выйти из этой комнаты, желательно – навсегда. Нестерпимо смотреть, как человек, прямо на глазах, кажется, умирает. Гермиона же дышит так тихо, что, кажется, не делает этого вовсе. Гарри больше не борется со слезами, позволяет им течь по щекам, только до хруста сжимает в кулаках край измятой несвежей толстовки. Выглядит это, пожалуй, хуже, чем десятки тел у Хогвартса, тогда, полтора года назад. А потом он ужасно нервно отцепляет пальцы от измученной ткани, нашаривает гриф гитары, и это, кажется, капельку его успокаивает. - Её зовут Лили, - тихо-тихо говорит он, всё ещё не открывая глаз, когда устраивает гитару на коленях. – Я не могу ничего рассказать маме, поэтому рассказываю ей. Быть может, так мама может слышать меня, хотя бы просто слышать. Гермиона сейчас ненавидит себя за всё, что наговорила, но старается не жалеть. Гарри, Герой, Избранный, Воин, Мальчик-который-выжил, сейчас такой хрупкий, такой невыносимо одинокий, словно во всей вселенной, кроме него, не осталось ни единого живого существа. Но он говорит, Мерлин милостивый, он говорит. - Я песню написал. Опять. - Спой? – робко просит Рон, и не сдерживает вздох облегчения, когда Гарри кивает. Привыкнуть к его особенному, мягкому, болезненно нежному, с лёгкой хрипотцой голосу всё не получается. Не воспринимать его слова остро, как собственные, хвала Основателям, незнакомые чувства – тоже. Остаётся просто слушать, слушать и сострадать.

«Прижмись ко мне в последний раз… Твой запах до смерти родной. Мы уничтожили следы, Но он останется со мной. В груди гуляют сквозняки, Но только осень не при чем: И не друзья, и не враги, И не простил, и не прощен. И мы сгорели на земле, Оставив небо для других. Жизнь одинаково права - И нет хороших, нет плохих. Но только с каждым днем финал Все ближе - что ты скажешь мне, Когда мой черный силуэт В твоем появится окне?»

- Можно, - тихо спрашивает Гермиона, когда последний отзвук басовой струны стихает, - я тебя обниму? Гарри кивает, хоть это явно даётся ему с трудом, а потом кладёт тяжёлую голову Гермионе на плечо, и дышит мелко-мелко. - Я очень сильно люблю тебя, Гарри. И Рон любит. Мы понимаем, что для тебя это ничего не значит, что мы никогда не заменим тебе Драко, но всё же, пожалуйста, помни, что ты не один. У тебя всегда есть мы, и мы всегда рядом. Даже если ты этого не хочешь, мы – рядом. Прежде, чем Гарри тихо говорит «я согласен на лечение», проходит очень, очень много времени. * Мистер Шервуд – приятный мужчина лет тридцати пяти, с длинными золотистыми волосами, убранными в неопрятный хвост, - приходит камином через неделю после того разговора. - Эндрю Шервуд, - представляется целитель, и протягивает Гарри руку, которую тот, в прочем, не спешит пожимать в ответ. – Старший колдопсихолог. Рад с вами познакомиться, мистер Поттер. Гарри напряжённо шмыгает носом и смотрит на целителя волком. Конечно, он уже жалеет о том, что согласился на этот визит. Хорошо ещё, в Мунго отправляться не пришлось. А то как же – знаменитый Гарри Поттер! – в отделе мозгоправов. Позорище. Целитель опускает руку, так и не получив ответного приветствия, и озирается в поисках места, куда можно было бы присесть. Останавливает свой выбор на подоконнике за неимением стульев, и коротко улыбается: - Если вы не против, господа, я попросил бы вас оставить нас с мистером Поттером наедине. Если он, конечно, не желает обратного. Как только мы закончим, я пришлю вам Патронуса. Гарри никак на эту реплику не реагирует, и Рон с Гермионой торопливо выходят, обмениваясь встревоженными взглядами. Когда Гарри и целитель остаются вдвоём, целитель, вопреки ожиданиям, не начинает задушевных бесед, не пышет навязчивым дружелюбием – вообще ничего не делает, просто молчит, безмятежно глядя в стену. Потом замечает пепельницу, коротко смотрит на Гарри и достаёт из кармана пачку дорогих маггловских сигарет. Курит неторопливо, не спеша начать беседу. Гарри всё это порядком раздражает. В конце концов, не за вот это вот всё он платит деньги. Не ради вот этого вот он переступает через себя. Но как начать разговор? Целитель явно ждёт от него инициативы и никак не помогает свежеиспечённому пациенту сориентироваться в ситуации. - Я гей, - неожиданно даже для самого себя говорит Гарри, и хмурится так, словно готов, в случае чего, драться. - Понятно, - спокойно говорит целитель, мягко кивнув. – Я тоже. Сигарету? Гарри делается как-то очень странно внутри от этого короткого бредового диалога, но что-то внутри заставляет кивнуть, подойти и взять сигарету из чужой пачки, не с первой попытки прикурить от кончика волшебной палочки и нервно затянуться. - Вас это тревожит? - Нет. - Ваших близких? - Нет. - Отлично. Ужасно не люблю с таким работать, - вдруг признаётся мистер Шервуд, и Гарри ловит себя на том, что целитель ему скорее нравится, чем нет. – Знаете, со всем этим принятием себя. Знаю, как это тяжело, сам проходил. Как вспомню – до сих пор по спине мурашки. Отвратительное, несправедливое испытание. - Можно подумать, бывают справедливые. - Бывают, - туманно отвечает Целитель, и коротко улыбается. – Всякое бывает, Гарри. Позволите вас так называть? Гарри кивает, потому что ему глубоко плевать, как к нему обращаются, да и глупый официоз сейчас кажется максимально неуместным. - Можете называть меня просто Эндрю, если хотите. - Гермиона считает, что у меня депрессия. - А вы сами как считаете? В золотистых, в тон волосам, глазах целителя, вспыхивают крохотные весёлые искорки, и Гарри, заметив их, от чего-то смущается. Забытое, сильное чувство. - Я не знаю, что я считаю. Я ни о чём таком не думал. Эндрю на это только кивает, а потом, словно только их заметив, кивает на разбросанные повсюду листы с текстами. - Вы пишете? - Понемногу. – Гарри, почему-то, делается неловко, а ещё как-то жалко своих песен для посторонних глаз. И не потому, что они очень личные, как ни странно, а потому что Эндрю они могли бы показаться неидеальными. Но тот, слава Годрику, не спешит присматриваться, просто понимающие хмыкает, и курит дальше. В комнате становится довольно дымно, и Гарри впервые обращает на это внимание. - Как его зовут? - Не думаю, что это хорошая идея. Эндрю медленно выдыхает дым, и говорит словно бы стене, а не Гарри: - Есть такая штука, как врачебная тайна. Можете быть уверены, что всё, что происходит между нами, может быть распространено только вами, Гарри. Я здесь, чтобы помочь вам, и вопросы мои диктуются отнюдь не праздным любопытством. Но я оставляю за вами полное право отвечать, или не отвечать на любой из вопросов. - Драко. - Очень красивое аристократическое имя. - Драко Малфой, - зачем-то уточнят Гарри с не совсем уместным нажимом в голосе, и впивается в целителя напряжённым взглядом в ожидании его реакции. - Да, я понял. Имя достаточно редкое, чтобы понять, кому оно принадлежит. Вы ждёте чего? Осуждения? Обвинений? Или, чтобы я вам бесполезно напомнил о том, кем являлся этот человек? Перестаньте, я слишком далёк от политики, и не склонен судить по сплетням. Да и какая мне разница? Вы его любите, не я. Гарри удушливо краснеет, когда слышит о своих чувствах от чужого человека. Но, почему-то, от этого на душе делается словно немного легче. - Хотите рассказать о нём? - Нет. - Тогда, о себе? О своих переживаниях? Держу пари, что вам это нужно. Любому влюблённому человеку жизненно необходимо говорить о… - Я не влюблён. Я люблю. - Тем паче, - Эндрю, кажется, вообще ни чем не сбить с толку, и Гарри чувствует его спокойствие так, словно он поселяется в его собственной груди. - Наверное… наверное, хочу. Но я не готов к этому. Просто не могу. - Что ж, у нас будет достаточно времени на разговоры, Гарри. Может, вы хотите узнать о том, что и как мы с вами будем предпринимать в дальнейшем? Думаю, что вам стоит подробно всё узнать, чтобы принять взвешенное решение. Гарри осторожно кивает, без спроса берёт ещё одну сигарету, и слепо на неё смотрит. - Для начала, я попрошу у вас разрешения наложить диагностические чары, чтобы мне было проще подобрать вам необходимые зелья. После я выпишу вам рецепт… впрочем, нет – человеку с вашей репутацией не стоит появляться в аптекарских лавках с такими компрометирующими запросами. Вряд ли вы хотите огласки. - Мне плевать. - Напрасно. Если вы немного поразмышляете на эту тему, то придёте к выводу, что общественность не будет оставаться в стороне от ваших проблем. Не думаю, что повышенное внимание к вашему состоянию пойдёт вам на пользу. В любом случае, если вы захотите открыться публике – сделайте это прямо и сознательно, не порождая досужих сплетен – мой вам совет. Вы уже достаточно взрослый человек, чтобы справиться с такой задачей. Гарри осторожно кивает. Думать обо всём этом ему не хочется. - В любом случае – я смогу подобрать необходимые зелья и разработать схему приёма. Предупрежу – будет непросто и невкусно. Скорее всего, в первое время вы будете вялым и сонным, возможно, ваше вдохновение будет ощущаться слабее. Но переживать не нужно – это лишь побочные эффекты, которые со временем пройдут. Но одними зельями мы не справимся. Поэтому мы разработаем график встреч – от одного до пяти раз в неделю, как пойдёт. Будем беседовать, или молчать – тоже по обстоятельствам. Мне будет необходимо наблюдать за вами, систематически проводить диагностику, чтобы удостовериться в эффективности лечения. Гарри слушает всё это так, словно речь не совсем о нём, о ком-то или чём-то другом. И сейчас его занимает лишь один вопрос, который он решается задать совсем не сразу: - Целитель… Эндрю. Скажите, а всё то, что вы описали… оно не «излечит»… мои чувства? На этом непоколебимое спокойствие целителя, кажется, всё же даёт крохотную брешь, и он смотрит Гарри прямо в глаза, долго и внимательно. - Гарри. Умоляю вас, запомните раз и навсегда: любовь, к кому бы то ни было – к женщине, мужчине, врагу, другу, вейле или русалке, юноше и совсем взрослому человеку, к натуралу, чернокожему, еврею, книжному герою, да хоть к оборотню – это не болезнь. Любовь, это благословение, и ничего иного она нести в себе не может. Любовь, Гарри, излечить нельзя. Да, она смертна, но на то лишь воля случая и, скорее всего, работа немалого времени. Поэтому, нет. Нет, лечение никак на неё не повлияет. Вот вы мне скажите, ваши чувства к мистеру Малфою… Вы позволите называть его имя? Я бы на этом настаивал, так как недомолвки никак не помогут вам принять себя. Так вот, скажите, вы осознали свои чувства к мистеру Малфою до военных событий? До того, как началось это ваше состояние опустошённости и безразличия? - Задолго до этого, - тихо говорит Гарри, пытаясь справиться с навалившимися эмоциями. – Почти за четыре года. Целитель, от чего-то, оказывается этому факту очень рад. Он даже улыбается, так по-простому, по-дружески, от чего Гарри смущается ещё сильнее. - В таком случае, вам нечего бояться. Вы очень дорожите своими чувствами, да? - Они – всё, что у меня есть. - Ну, положим, далеко не «всё», но я прекрасно понимаю ваше ощущение. Быть может, правильнее будет сказать, что эти чувства – самые дорогие из всех, что вы испытываете? - Пусть так. Разговор заходит в тупик, и через несколько минут целитель просит Гарри лечь на кровать, чтобы навесить целую сеть диагностических чар. Он долго сосредоточенно молчит, а потом убирает палочку в чехол на предплечье, и ободряюще кивает. - Поблагодарите мисс Грейнджер – она вовремя спохватилась. Да. Вы чувствуете себя ужасно, но заболевание ещё не вошло в фатальную стадию. Мы вас подлатаем, Гарри, клянусь. Всего несколько месяцев интенсивной терапии, и вы почувствуете большое облегчение. Я приду послезавтра, около трёх часов дня, принесу несколько зелий. Целитель уходит, тепло попрощавшись, камином, и Гарри, наконец, оставшись один, просто долго тяжело дышит, пытаясь немного успокоиться. От эмоций он слишком отвык.