короны

Мистер Шервуд приходит три раза в неделю, и по три раза в день присылает своего Патронуса, чтобы удостовериться, что Гарри принимает все лекарства точно в срок. Это ужасно выматывает, но, вместе с тем, после каждого разговора с целителем, Гарри чувствует себя немножечко более живым. И он не знает, нравится ему это, или нет. Впрочем, эффект держится несколько часов, а потом сонливость берёт своё, и Гарри проваливается в тяжёлый, словно не совсем настоящий сон, в котором, как и всегда, нет ничего, ничего, кроме невыразимой тоски. Песен становится всё больше. Говорить ни с кем, кроме Эндрю, не хочется, и, в глубине души, Гарри очень винит себя за такое отношение к лучшим друзьям, которые борются за него с поистине гриффиндорскими отвагой и упорством. Поэтому Гарри заставляет себя отложить гитару, несмотря на только зарождающуюся песню, когда Гермиона приходит к нему однажды вечером, с завёрнутым в салфетку внушительным куском пирога. Она, кажется, уже и не надеется на разговоры, но Гарри через силу улыбается, берёт пирог, и кивает подруге на место рядом с собой. - Сколько времени я не ел с кем-то? - Месяцев пятнадцать, - тихо вздыхает она, но не может сдержать робкую улыбку. - Долго. - Как ты? Вот на такие вопросы отвечать хочется меньше всего, но Гарри напоминает себе, что он должен. Просто обязан. - Я?.. Не понимаю, Герм, если честно. Вроде, лучше. Но от этого мне постоянно страшно. Я отвык чувствовать какие-то эмоции, кроме… ну, ты понимаешь. А Эндрю из меня их буквально силком вытягивает. И мне ужасно хочется отказаться и просто спрятаться от него. - Но ты продолжаешь. - Ради тебя, - простодушно честно говорит Гарри, не видя в этом ничего необычного. – И ради Рона. Вы столько для меня делаете, поэтому… - Не обвиняй себя, пожалуйста. Гарри молча кивает, и с трудом проглатывает кусок пирога – есть в компании ему слишком странно теперь. - Гарри? - М? - Только не сердись, пожалуйста. Гарри хмурится, потому что глаза у Гермионы странно блестят, да и просьба эта не прибавляет спокойствия. - Хорошо, не буду. - Понимаешь… Я… ты же знаешь, как я люблю твои песни? Они невероятны, Гарри. И я подумала… а что, если тебе показать их и другим людям? - В смысле? Гермиона пару секунд собирается с мыслями, а потом говорит преувеличенно бодро: - В паре кварталов отсюда, есть один небольшой паб, называется «Гиперион», и там иногда играют музыканты… Ну знаешь, небольшие вечерние концерты. И я спросила у хозяина, он был бы не против, если бы ты… Гарри даже закашливается, и смотрит на Гермиону так живо, словно и нет у него никаких проблем. - Герм? Герм, стоп. Ты серьёзно? Ты сама понимаешь, как это звучит? Гермиона резко поджимает губы, и Гарри даже кажется, что она расстроена. В смысле – обижена его резкостью. Но всё же он искренне не понимает, чем она руководствовалась, предлагая такое. - То есть… Ну Герм, я же… я кто? - Придурок? Гарри никак не комментирует эту реплику, и отчаянно пытается подобрать слова. - Герми, я же… меня же когда-то все знали… и если сейчас я вдруг… выйду и начну петь дурным голосом о своей ориентации… - Точно, идиот. Когда же ты поймёшь, что всем плевать, какой ты ориентации? И ни в одной твоей песне, насколько я знаю, нет строчки «я люблю Драко Малфоя, да-да, того самого». Да и кому какое дело? Я хочу, чтобы люди узнали, какое у тебя сердце красивое. Чтобы ты делился этим. Да, ты опасаешься, я понимаю. Но, поверь мне, им понравится. Тебя будут слушать, затаив дыхание, Гарри. Тем более, от того, что тебя знают и помнят до сих пор. Каждый день меня спрашивают все – лавочники, торговцы, прохожие: «Как там мистер Поттер, мисс Грейнджер?», а я что-то вру про завалы на работе, такой секретной, что вообще никто не представляет, что ты делаешь. Гарри, мне Министр письма писал. Все о тебе беспокоятся. Гарри хмурится сильнее. Что это ещё за глупости такие? Да кому какое дело? - Я… я не хочу показывать свои песни. Это моё, личное. И только вы с Роном можете понять и не осуждать. Герм, я серьёзно. Гермиона кротко вздыхает, и разочарованно улыбается. - Поговори об этом с Эндрю, пожалуйста. Кажется, он умеет подбирать правильные слова, такие, чтобы до тебя доходил смысл. - Гермиона! - Всё, ладно, не хочу на тебя давить. Иди, твори искусство, которое никто никогда не увидит. Впервые за всё время после окончания Войны в Гарри вспыхивает столько чувств разом, что он бьёт кулаком в стену, когда остаётся один. Эндрю Шервуд приходит от этого в полный восторг. Он придирчиво осматривает пару небольших ссадин на костяшках правой руки своего пациента, и буквально расцветает в счастливой улыбке. - Даже не надеялся увидеть нечто подобное так скоро! Вы делаете успехи, Гарри. Злость – это прекрасное, чистейшее топливо для развития, лучше и не придумаешь. А то, что злитесь на себя – дело десятое, поверьте мне. Гарри не испытывает никакой радости по этому поводу, потому что он обидел лучшую подругу, и та уже второй день не показывается в его квартире. Но, вместо того, чтобы обсудить это, Гарри, привычно прикурив чужую сигарету, спрашивает: - А у вас кто-нибудь есть? Эндрю, садясь на подоконник, смотрит на Гарри очень внимательно, словно пытаясь понять, к чему тот задаёт подобные вопросы. И, придя к своим каким-то выводам, вдруг мягко улыбается. - Его зовут Томас. Мы вместе учились с первого курса, только я был на Рейвенкло, а он на Хаффлпафе. В свой тринадцатый день рождения я понял, что влюблён в него по уши, и тут же признался. Мне с ним очень повезло. - И вы столько лет вместе? - Мы женаты, - Эндрю говорит об этом, как о чём-то совершенно обычном. – Поженились сразу после выпуска. Гарри раскрывает глаза так широко, что целитель тихо смеётся. - В каком смысле – женаты? - О, Гарри… поверить не могу, что вы настолько не интересуетесь окружающей действительностью. Люди, когда любят друг друга, как правило, вступают в брак, чтобы их отношения были узаконены. Это, конечно, вовсе не обязательно, но многим нравится. Нам, например. - Это мне известно, - перебивает Гарри и чувствует непривычный жар, в груди и на щеках. – Но вы же… вы же оба мужчины. Эндрю этому вопросу порядком удивляется. - И что?.. Ах, серьёзно. Всё время забываю, что вы росли с магглами. Хотя, я слышал, что и у них такое возможно… В общем, Гарри. В нашем мире все три варианта браков равноправно возможны. Женатые люди, какого бы пола они ни были, имеют все права на основании закона номер какой-то там. Вы правда не знали? И не интересовались этими вопросами, когда поняли, что влюблены в юношу? Гарри неожиданно для себя обижается на этот вопрос. - Ну, знаете ли. Сначала я получил от него пощёчину, когда признался. Потом – град насмешек. А потом в ситуацию вмешался Волдеморт, и мне пришлось на него отвлечься. - Вы правы, - как ни в чём не бывало, кивает Эндрю. – Вы абсолютно правы. Но теперь вы знаете, как дела обстоят на самом деле, так что можете совершенно не переживать по этому поводу. К тому же, насколько я знаю, мистер Малфой младший был полностью оправдан в Визенгамоте, так что и тут… Гарри мотает головой, без слов прося прекратить рассуждения на эту тему. Оправдание Драко и его матери стало первой и последней просьбой, с которой Гарри обратился к Министру после Войны. Умолял, чуть ли не скандалил. Добился. Но злит его не это. А то, с какой лёгкостью целитель рассуждает о совершенно невозможных вещах. Как бы не был устроен магический мир, они с Драко всё равно никогда… ни при каких обстоятельствах… не смогли бы… - Гарри, - Эндрю мягко обрывает горестные размышления, явно прочитав их на лице пациента. – Гарри, я не хотел вас задеть. Просто поймите, что есть вещи, которые точно не могут стать препятствием. Безусловно, есть множество других, и я ни в коем случае не умаляю их важности. - Гермиона хочет, чтобы я показал свои песни всяким людям. В пабе неподалёку, она считает… - В Гиперионе? Гарри, это прекрасная идея! Разделить сонм своих чувств с многими людьми, рассказать им свою историю, не вдаваясь в тревожащие вас подробности – это максимально полезно для вас. К тому же, насколько я могу судить, всем творческим людям важно получать отклик на свои творения. Это же так? - Я не знаю. Я никогда не думал. Никогда не хотел чего-то подобного. Я пишу не для других, Эндрю. Я пишу, чтобы не сдохнуть. Эта реплика тоже вызывает у целителя непонятную для Гарри довольную улыбку. - Тем лучше. Возможно, ваши песни помогут не сдохнуть кому-то ещё. Я бы на вашем месте соглашался. А если вы думаете, что кто-то может предвзято отнестись к вашему творчеству из-за вашего имени, то не думаю, что таких наберётся много. Потому что парадокс жизни состоит в том, что многие люди за вас переживают, но, вместе с тем, большинству на вас плевать. И это – самое прекрасное, что есть в этом мире. Если человека тронет то, что вы делаете – это поднимет вашу самооценку, и, повторюсь, возможно, поможет ему. А если не понравится – он посудачит об этом час-другой, и забудет за новыми сплетнями. Понимаете? Гарри неуверенно кивает. Потому что нет – он не понимает решительно, людей в целом. Но, при этом, относится к Эндрю с огромным доверием, поэтому не может оспаривать его правоту. - Мне нужно время, чтобы свыкнуться с этим. - Безусловно. Но вас никто не торопит. В общем, если решитесь, сообщите мне – я с превеликим удовольствием послушаю. Гарри очень долго смотрит в окно, когда целитель уходит, пытается всё уложить в растревоженной груди. Получается очень слабо, поэтому, не придя ни к какому решению, словно пьяный, просто спускается вниз и стучит в дверь. За этот короткий переход устаёт ужасно, поэтому чуть не падает на открывшего ему дверь Рона. - Мордред, Гарри, ты живой?? - Просто устал… я типа… в гости? Когда Гермиона видит лучшего друга на пороге своей квартиры, явно сразу забывает обо всех обидах одним махом, подлетает, проводит за стол, и не может сдержать счастливой улыбки. - Я так рада, что ты пришёл! Голодный? У меня почти готово, минут десять надо подождать, и всё… Ох, Гарри, как же я рада! - Герми, я решил, что да. Хорошо. Я попробую. Гермиона озадаченно хлопает глазами, зато понимает Рон, моментально. И расплывается в своей дурацкой, немного нелепой, искренней улыбке: - Серьёзно? - Нет… В смысле, я совсем не уверен, но я хочу попробовать. Я… я попробую, да. Только понятия не имею, сколько песен нужно спеть, и всё такое прочее. И вы же… - О, Мерлин, конечно, мы будем рядом, Гарри! – Гермиона, кажется, готова расплакаться от счастья, когда, наконец понимает, о чём Гарри говорит. – Можешь хоть все спеть, обычно часа по два выступления идут. Гарри, я прямо сейчас схожу и договорюсь обо всём! Рон, проследи за лазаньей, пожалуйста. С этими словами Гермиона торопливо набрасывает на плечи мантию, и выбегает из дома, кажется, даже не захватив ключи. - Она действительно очень надеялась на это, Гарри. Она же что-то вроде крёстной матери твоим песням. Про гитару-то она придумала… В общем, без шуток – спасибо, что стараешься для неё. - И для тебя. Рон краснеет вспышкой, и спешит к плите, чтобы выполнить наказ и не сжечь весь дом. * В четверг Гарри просыпается рано утром, и принимается нервно метаться по квартире, собирая разбросанные по полу листки: он всё ещё совершенно не помнит ни одного текста, зато прекрасно помнит аккорды. А ещё же нужно из огромного вороха выудить чистовики, сложить их в каком-нибудь порядке, разгладить, чтобы не позориться. Настроить гитару. Успокоиться. С последним дела обстоят особенно плохо. Гарри ответственно пьёт все назначенные на сегодня зелья, и вдруг впадает в абсолютную нирвану. Вообще перестаёт беспокоиться, думать, чувствовать. Так и сидит посреди комнаты, обняв гитару, ровно до того момента, когда Гермиона приходит и говорит, что пора выходить. Улица Гарри не нравится. Проходящие мимо люди, не обращающие внимания на сгорбленную фигуру с кофром в руках – ему не нравятся. Ветер, доносящий множество тревожных запахов – не нравится. Гермиона, напружиненная до предела, сосредоточенная и неестественно улыбающаяся – не нравится больше всего. В полутёмном помещении паба Гарри делается немного легче. Он снимает мантию, но тут же натягивает капюшон чёрной толстовки на голову, идёт в отведённое для музыкантов место в углу паба, и принимается расчехлять гитару, раскладывать перед собой листы. Не произносит ни единого слова. Ни на кого не смотрит. Не обращает ни малейшего внимания на гомон собравшихся и явно к нему равнодушных людей. Не смотрит на Гермиону, сидящую рядом, как на иголках. На явно напряжённого Рона – тоже. Просто усаживается на пол, кладёт перед собой стопку текстов, и начинает петь. Так, словно вокруг никого нет. Точнее, для него действительно никого нет. Никого в целом мире. Просто потому что сейчас, когда он и его песни, никто не имеет значения. А тот единственный человек, в котором сосредоточены все возможные и запредельные смыслы – так далеко, что будь он простым вымыслом, был бы ближе. Оказывается, петь совсем не страшно. Потому что Эндрю был прав – всем плевать. А раз им плевать, то и самому Гарри тоже. Нет никакой разницы, где петь, где говорить о своих невыносимых чувствах, несмотря на все объяснения близких, всё ещё кажущиеся неуместными и неправильными. Бывший Герой, откладывающий лист за листом, чтобы начать следующую песню, даже не замечает, что в зале паба не раздаётся ни единого звука, кроме двух голосов – Гарри и Лили. Не замечает внимательного и очень грустного взгляда пришедшего, как и обещал, Эндрю. Немного взволнованного, и, кажется, всё вдруг понявшего Невилла, которого Гермиона не могла не пригласить. Не замечает, что все люди, находящиеся в небольшом помещении, не знакомые друг с другом, слушая трогательные, пронзительно грустные песни, словно становятся одним целым. Гарри нет никакого дела до того, что его магия настолько особенная, что, кажется, исцеляет, только не тела, а души. И каждому кажется, что он поёт именно о нём, о его чувствах и переживаниях. А Гарри просто поёт о своей любви, ненужной, удушающей, острой, огромной любви.