короны

На двери «Гипериона» висит плакат, изображающий почти неподвижного лохматого Гарри, мягко перебирающего струны гитары, и надпись «Гарри Поттер: Мальчик-который-поёт. Каждый четверг, с 21:00. Вход – 10 сиклей». - Это так странно, - говорит Гарри, сидя на уже «своём» месте в пабе за полчаса до начала выступления. Теперь он почти всё время курит тут, не обращая внимание ни на кого вокруг, только на своих лучших друзей. Ещё тогда, после первого выступления он упросил Гермиону передать всем знакомым, чтобы не подходили обсудить его песни. – Что они все приходят. Тебе действительно кажется, что есть те, кто приходит не в первый раз? - Абсолютно точно, я же, в отличие от тебя, немного по сторонам смотрю, - мягко улыбается Гермиона, осторожно поправляя на Гарри воротник толстовки. К нынешнему, то ли пятому, то ли шестому, выступлению она стала куда спокойнее, чем была в первый раз, но всё равно всё время обеспокоенно оглядывается. Гарри даже не пытается думать об этом. Эндрю стал приходить всего дважды в неделю, по понедельникам и средам, постановив, что Гарри идёт на поправку. Гарри же мысленно себя хвалит за Супер Отменное Притворство. - Охота им в мою грудную дырку смотреть. Мне было бы не приятно, будь я счастлив. - Значит, все они не совсем счастливы. - А вы с Роном? - Мы – твоя семья, не сравнивай. Гарри заставляет себя мягко улыбнуться, тушит окурок в персональной жестянке, и принимается привычно раскладывать перед собой тексты. - Сегодня будет пара новых песен, - словно в пустоту говорит он. – Точнее, одна новая, и вторая – моя самая первая. Я раньше не решался как-то, но, кажется, она довольно неплохая. Гермиона улыбается на это, и отводит неловко мнущегося Рона в сторону их столика, у самой сцены. Они неизменно приходят всякий раз, хотя Гарри больше не нуждается в этом. Но для них важно видеть, как он старается, поэтому он не противится. Быть может, и Эндрю, и эти двое были правы, и Гарри действительно становится легче, когда его слушает так много людей. Быть может. Он никогда не говорит с залом, ни единого слова, никогда не называет песни, не здоровается и не благодарит. Каждый раз выступление длится разное время. От часа до трёх – в зависимости от состояния Гарри. Сегодня ему хочется петь подольше.

«Я люблю того, кто не придет, Кто не сядет пить чай за одним столом, Кто никогда, никогда не приходил в мой дом. Я люблю того, кто спит по ночам, Опустив веки в ночную печаль Дрожит фитиль его огня и гаснет в свете дня.»

Гермиона особенно нежно любит эту песню, про себя называя её «квиддичной», быть может, просто от наличия слова «летать». Или от того, что квиддич был самой прочной связью между Гарри и Драко в школьные годы.

«А мы с тобою уже далеко от земли. Ты умеешь летать, я умею любить, Ты любишь летать, а я люблю петь… И наши страны давно стали одной Наши войны давно превратились в парад Ты так долго этого ждал, почему ты не рад?»

Девушка, сидящая за соседним столиком, тихо всхлипывает и зажимает рот ладонями, и по её плотно сжатым пальцам текут горячие, огромные слёзы. Гермиона смотрит на неё, и очень соболезнует, но всё равно осторожно улыбается, маленькой, но очень гордой улыбкой. Потому что она, именно она является самым близким и самым лучшим другом маленького израненного божества, знающего всё об одиночестве.

«Я люблю того кто держит в руке Ключ от дверей, что всегда на замке Кто знает маршруты ночных поездов До дальних городов Я люблю того, кто видит мой цвет, Кто рядом со мной, когда меня нет И слезы его в моих глазах, Как соль на парусах…»

Зрители уже знают, что не стоит аплодировать, и передают это тем, кто заходит в паб впервые. В образовавшейся тишине Гарри шуршит листами, выбирая, какую песню спеть следующей, и ни в одну из этих коротких передышек никто не смеет произнести ни слова. Каждый, каждый, кто слышит эти песни, прекрасные, тонкие, изумительные – чувствует себя причастным к какому-то непостижимому таинству. К настоящей, самой, быть может, настоящей любви в мире. Гарри снова пробегается пальцами по струнам, а Гермиона словно чувствует что-то, и резко оборачивается, к беззвучно открывшейся двери, впустившей в нагретое, слабо освещённое помещение одного единственного человека. Гермиона смотрит на него, замершего у двери, ровно напротив сцены, и едва не всхлипывает сама. Гарри, конечно же, неотрывно следит за текстом, и не поднимает головы, и ничего не знает, но в новой песне его голос звучит как-то особенно пронзительно и хрипло одновременно, когда он, вдруг, закрывает глаза и поднимает голову так, словно пытается оставить непрошенные слёзы внутри.

«Письмо, которого не было, Письмо без чернил и почерка - Три слова в пустом конверте: "Здравствуй, моё одиночество". Летит в мой дом самолётами, Спешит в машинах стремительно. И я снял все короны твои… О, Боже, как удивительно!.. Слов нет... Слов нет... Трава под солнцем не высохнет, Вино не может закончиться. И я снял все короны твои - Здравствуй, моё одиночество. Слов нет...Слов нет...»

Очень долго, очень тихо, Гарри прикуривает и обнимает Лили, как живую. Новая, пару часов назад доведённая до идеала песня далась не так просто, и теперь болит горло, голос немного болит, но Гарри упорно курит, благодаря всё сущее за то, что сейчас к нему никто не подходит и никто ничего не говорит. Плакать на людях совсем не хотелось бы, поэтому приходится снова зажмуриться, и медленно глубоко затянуться. Кажется, немного помогает, и под веками уже не так сильно жжётся. А потом Гарри Джеймс Поттер Мальчик-который-выживает-с-таким-трудом открывает глаза и видит Драко Малфоя. Гарри физически ощущает, как становится водой, как каждая его молекула становится водой, созданной из звёздной пыли, водой без температуры и без дна. Он смотрит на него, на Драко, на Драко! – и боится моргнуть, сморгнуть это наваждение, этот нелепый в своей простейшей жестокости мираж, не дышит, и сердце в нём, которое тоже вода – не бьётся. Драко. Стоящий у двери, и пристально смотрящий ему прямо в глаза Драко, лицо которого не выражает ни отвращения, ни злости. Которое вообще ничего не выражает. Гарри смотрит в его глаза, едва различимые за полумраком, и время вокруг тоже становится водой, синей водой океанских глубин, то ли ледяной, то ли тёплой. Он всё же невольно моргает, и Драко – Драко! – моргает тоже, а потом поднимает узкую, словно выточенную из драгоценного мрамора, ладонь, вопросительно прикладывает её к груди, и одними губами беззвучно выговаривает короткое «это мне?». Конечно, Гарри плевать, плевать, плевать! на то, что на него смотрят, на н и х смотрят, - и как же он мог бояться таких глупостей?? – все, кто находится в зале. Воде нет дела. Гарри различает этот вопрос, и вся вода, которая есть он, разбивается о пол бесшумным потоком, затапливает собой всё сущее, мешается с синим океаном безвременья одним коротким кивком. «Тебе». Драко едва заметно приподнимает светлые брови, а потом как-то смущённо кивает в сторону выхода из паба. Гарри не чувствует ног, не чувствует страха, радости, смущения – ничего. Он просто встаёт, собирает себя-воду обратно в человека, и медленно идёт вперёд. К двери. К Драко. К Драко. В голове тяжёлым стуком оглушительно бьётся «только бы ты был настоящим, только бы ты был настоящим, только бы ты был настоящим», и, оказавшись на пустой ночной улице Гарри чувствует острый, очень болезненный укол в груди: ровно так же, как и сейчас, почти уже два года назад, второго мая, он смотрел уходящему Драко в спину, и не знал, как дышать. Но в этот раз Драко не уходит совсем, просто сворачивает в первый проулок, подальше от чужих глаз, терпеливо ждёт, пока Гарри подойдёт, остановится в паре метров. Красивый до спазма в лёгких, до рези в глазах, невозможно, невыносимо красивый, уставший, тихий – Драко достаёт из кармана идеально на нём сидящей мантии пачку сигарет, прислоняется спиной к стене, прикуривает от палочки, и выдыхает полупрозрачный дым с острым запахом ментола в ночное пасмурное небо. Слов нет. Слов нет. - М… Привет? Гарри вздрагивает, услышав самый красивый, мягкий, тягучий голос, и его собственное горло отказывается воспроизводить хоть какие-то звуки, и ответное «привет» выходит беззвучным. Драко кажется немного смущённым. Но он настоящий, самый настоящий, живой, невредимый, запредельно красивый, он пришёл, он слышал… Он слышал. - Не знал, что ты поёшь. - Я тоже, - едва слышно выдыхает Гарри, и, не вынимая пачки из кармана худи, выуживает из неё сигарету, прикуривает кое-как. - Ты серьёзно? Гарри не понимает, о чём этот вопрос, но губы невольно растягиваются в глупую улыбку, и он, тихо сглотнув, кивает. О чём бы Драко не спрашивал – Гарри серьёзно. Драко курит, молчит в ночное небо так, словно выбирает самый важный вопрос из сонма, крутящегося в голове. - Ты… написал эту песню мне? - Больше пятидесяти. Драко поворачивает голову, не отрывая затылка от стены, и вдруг улыбается. Обычно, не притворно, с мягкой, беззлобной насмешкой: - Всегда был максималистом. Гриффиндорец… - Драко? - М? - Это… это правда, ты? - Нет, я – боггарт и, по традиции, выгляжу, как твой самый большой страх, - смеётся Драко так, словно не понимает, не понимает, что для Гарри значит. - Скорее уж, зеркало Еиналеж. - Романтик. Молчат. Драко смотрит в небо, Гарри – на Драко. Время так и не возвращается в этот крохотный кусочек огромного мира. - То есть, - Драко снова нарушает тишину, - ты тогда… не соврал? - Нет. - И всё это время… все эти годы… - Боюсь, это навсегда. Гарри отчётливо видит, как Драко удерживается от какой-то колкости, и для него это тоже значит так много, так много значит. Потому что Драко Малфой никогда, ни с кем, ни при каких обстоятельствах, не сдерживался. Но сейчас он останавливает сам себя, и его бледно-розовые тонкие губы трогает едва заметная, кажется, тёплая улыбка. Неожиданно он отрывается от стены, ведёт плечами, и свет далёкого фонаря проезжается по его тёмно-изумрудной мантии мягким всполохом. Гарри запоминает этот момент, и знает, знает, знает, что из него родится не одна песня, уже совсем скоро. - Пошли. - Куда?.. - А есть разница? – спрашивает Драко, и кивком головы отбрасывает почти белоснежную прядь волос от лица. - Нет… Нет, конечно. Никакой разницы. Ночь обнимает притихший город, мягкая, фиолетово-жёлтая, густая ночь. Гарри идёт рядом с Драко, то и дело бездумно сворачивающим с одной улицы на другую, и в голове его нет ни единой мысли. Какие уж мысли у воды. - На месте этого здания, - вдруг говорит Драко таким тоном, словно он минуту назад прервал свой рассказ из-за чего-то незначительного, и сейчас просто продолжает, потому что они чуть ли не каждый день вот так ходят по ночному городу, и говорят обо всём подряд. – Раньше стоял особняк Бедного Гавриила. Слышал о таком? - Н…нет. - Гриффиндорцев вообще ничему не учат… Бедный Гавриил жил в начале восемнадцатого века в этих краях. Он был самым сильным стихийным магом за всю историю. И единственным, кто, в равной мере, подчинял себе и огонь, и воздух. Он был настоящим аристократом, но в книгах затерялась фамилия его рода, хотя, по меркам Истории, он жил совсем недавно. Он был умён, богат, знатен, сказочно красив, и нечеловечески силён. И, знаешь, что самое удивительное? Драко поворачивает голову и смотрит так, словно на самом деле ждёт ответа. Словно на самом деле ждёт, что Гарри его слушает. - Что? – всё ещё с трудом выдыхает Гарри и прикусывает губу. Вот бы эти минуты длились вечно… Ничего больше не надо, честное слово, больше ничего. Только бы идти рядом, слушать мягкий, почти мяукающий голос, и, наконец-то, ж и т ь. - Этому парню была абсолютно не интересна власть. Он не хотел быть выше других, преумножать своё богатство, прославить свой род в веках… До такой степени, что сейчас о нём никто ничего не знает. Гавриил, которого все забыли, просто жил в доме, которого больше нет, бесконечно читал книги и иногда практиковался на заднем дворе, когда домовикам нужно было сжечь мусор, или что-то в этом роде. Такой дар! Сверхъестественный, невозможный, прекрасный… А потом, в свой двадцатый день рождения, он решил прогуляться по незнакомому району Лондона, где-то у берегов Темзы, и увидел бедных маггловских детишек, тяжело трудившихся на портовой пристани. И так ему стало жалко бедняжек, что хоть плачь. Драко останавливается, чтобы прикурить, и смотрит на Гарри с какой-то невозможной хитринкой в обычно всегда холодных глазах. - Уже прикидываешь, что было дальше? - Ра…раздал… своё состояние? От этого и стал Бедным? - Браво, Поттер. Чего-то, да соображаешь. Впору бы обидеться, но Гарри улыбается, как малыш, которого взрослый похвалил за какое-то незначительное достижение. Драко, кажется, думает о том же самом, но, поддевать по этому поводу, почему-то, не начинает. - Выкупил всех сирот, и поселил их в своём доме. Создал первый в Лондоне фонд помощи работающим детям, и Мордред его знает, что ещё натворил. А ведь был чистокровным Слизеринцем в сотом поколении! Среди детей нашёл пару наших, стал учить потихоньку, обещал в Хог отправить. Да только об этом кто-то прознал. Магглы… С ними никто из наших в жестокости не сравнится, вот что я тебе скажу. В общем, дом, битком набитый детьми, заперли снаружи, и сожгли. Гавриил, ясное дело, выжил, горевал ужасно… Но его зарубили топорами «за колдовство и массовое убийство отроков». Особняк снесли, имя вычеркнули из большинства летописей… Вот такая история, Поттер. - Грустная. Драко легко пожимает плечами, и спокойно идёт дальше. - В хорошее время мы живём, правда? Спокойное. Вот, даже по улицам можем ходить, и не бояться, что магглы нас расстреляют, или вилами заколют насмерть. - Ты очень красивый… - тихо-тихо говорит Гарри. Драко это слышит прекрасно, и на миг Гарри кажется, что он сейчас что-то ответит, но… Он просто пожимает плечом и идёт дальше. - А на том месте у Темзы, где были те самые доки, сейчас открыт подводный Проход. Ума не приложу, для чего Гриндиллоу иметь возможность попадать в засранную маггловскими штучками реку, но факт остаётся фактом. Охраняется Портал – будь здоров, головастик не проскочит. - Драко? - М? - Почему ты пришёл в тот паб? Драко молчит очень долго, целых два перекрёстка молчит, а потом вдруг тихо смеётся: - Не поверишь, Поттер. - Поверю. - У нас в семье есть что-то вроде фамильной легенды… Такая красивая сказка про торжество чистокровных, чушь, конечно, полная, но всё же. В ней говорится о… о нас. Когда-то давно один наш безумный начисто предок решил сложить песнь о будущих своих потомках, напридумывал на тысячу лет вперёд. И теперь Малфои дают имена своим детям в строгом соответствии с этим нетленным творением. И, представь себе, сына Абраксаса должно назвать Люциусом. Сына Люциуса – Драко. Сына Драко – Гиперион. Я об этом думать не думал, но увидел вывеску, и не смог пройти мимо, хотя заведение для меня простовато. Ну а потом я увидел твоё имя на двери, и любопытство взяло верх. У Гарри не возникает сомнения ни в едином слове, но всё равно появляется едва заметное ощущение, что чего-то Драко не договаривает. Впрочем, это не имеет никакого значения. - Ты на Гриммо живёшь, у Блэков? - Нет, в Косом. - Ясно. - А ты? В мэноре? - Нет, в Лондоне. В магическом, естественно. Своё родовое гнездо я всегда терпеть не мог. Отец в Азкабане, мама уехала к кузине во Францию… так что наш мэнор терпеливо приходит в запустение под чутким присмотром домовиков. Гарри кивает, принимая этот рассказ, и всё никак не может перестать улыбаться. - Я всё же сплю, да? Драко словно бы не сразу понимает, о чём речь, а потом настолько по-малфоевски закатывает глаза, что Гарри чуть не стонет от удовольствия на это смотреть. - Романтик ты, Поттер. Живой я, настоящий. Пошли уж, поздно, да и не жарко. Доставлю тебя домой, чтобы мне потом не впаяли срок за похищение Национального Достояния. Идут молча. Гарри вовсе не чувствует холода, хотя оставил в пабе тёплую мантию, да и всё остальное оставил. Но разве сейчас это может иметь значение? - Драко? – тихо, умоляюще окликает Гарри, останавливаясь у своего дома. – Мы… мы ещё увидимся? Слишком прямой вопрос, Драко явно хочет ответить что-нибудь острое и злое, но, почему-то, опять не даёт себе воли. - Хрен его знает, Поттер. Может, загляну как-нибудь тебя послушать. Хотя, я ничего не смыслю в песнях, но всё же. - Спасибо за этот вечер. - Целоваться не будем. - Конечно, - Гарри улыбается, и долго-долго смотрит вслед Драко, даже когда тот с тихим хлопком аппарирует. Только он больше не боится. От чего-то не боится совсем.