короны

- Давно мы с вами не разговаривали, - тихо говорит Эндрю Шервуд, впрочем, не особо надеясь на ответ: в последние встречи Гарри молчит с таким упрямством, словно дал какой-то обет. – Я даже соскучился по вашему голосу. Всё же, поющий Гарри и говорящий Гарри – немного разные люди. - Я тот же, - тихо отвечает пациент, и смотрит на своего целителя с лёгким недовольством. – Я всегда один и тот же. - Вы так считаете? Гарри уверенно кивает, и мысленно благодарит Эндрю за отсутсвие комментариев и утомительной радостью, какими обычно его засыпает Гермиона, стоит подать голос после даже небольшого перерыва. - Мог бы с вами поспорить. В творчестве всегда говорит кто-то другой. Да, о нас самих, о самых глубоких переживаниях, но всё же, это не совсем тот же человек, что ест, пьёт и изредка спит в обычном доме, в обычной одежде. Этот кто-то – связист, посол, глашатай, если желаете. Он слушает человека внимательно, перефразирует его скучные, простые, ч е л о в е ч е с к и е слова и мысли, упаковывает во вдохновение, в ноты, краски на холсте, рифмы или идеальные мраморные пропорции. И сам, сам, сам несёт это людям. Потому что, поймите, сам о себе человек такое и так – никогда не осмелился бы сказать. Гарри очень не нравятся все эти тезисы, ещё и высказанные в строго утвердительной форме, поэтому он хмурится, осторожно подбирая контраргументы. - Откуда бы вам такое знать? Эндрю не кажется хоть сколько-то смущенным пусть вялым, но отпором, и отвечает, легко пожав плечами: - Мой супруг, Том, я вам о нём рассказывал – изумительный художник. Очень талантливый. И я прожил с ним бок о бок достаточно долго, чтобы, за необходимое количество долгих разговоров, прекрасно уяснить, как устроен процесс сотворения. - Вы и его лечите? – Гарри выбирает, пожалуй, не самый удачный и не самый подходящий вопрос, но в груди поднимается давно позабытое чувство раздражения, и справиться с ним не получается. - Никогда. – Эндрю улыбается. – Это первое правило в моей профессии: мы никогда не работаем с близкими, друзьями, супругами и детьми. - У вас есть дети? - Люка, ему уже десять лет, так что скоро отправится в Хогвартс. Гарри этот факт выбивает из колеи. Он уже девять лет живет в магическом мире, но, как постоянно приходится убеждаться, не знает о нём практически ничего. Странный этот мир, нелогичный, слишком сложный… или, напротив, слишком простой. Маги, как выходит, просто не изобретают лишних сложностей, в отличие от магглов. Впрочем, магические проблемы, настоящие проблемы, простым не-волшебникам и не снились. Со скуки они, что ли, выдумывают бесконечные трудности и ограничения? Хотя, если подумать, безумных заворотов хватает и у тех и у других, одно помешательство на чистоте крови чего стоит. Гарри трет виски, пытаясь уложить в потяжелевшей своей голове новые данные, хоть как-то вписать их в картину мира так, чтобы осталась хоть призрачная надежда назвать её «логичной». Хочется задать Эндрю целую сотню вопросов, возможно даже, записать ответы, чтобы поразмыслить ночью, наедине с бессонницей. Но ничего не выходит, и Гарри тихо говорит: - Драко сбежал с собственной свадьбы четыре дня назад. Мы с ним виделись, он был очень взвинченным, много пил, вел себя… как-то… не по- малфоевски. С тех пор я не написал ни одной песни. Ни строчки, ни единого звука в голове не появилось. Эндрю молчит долго, внимательно на Гарри смотрит, хотя, как правило, избегает прямых взглядов. Словно ищет в нём что-то, не желая делать скоропалительных выводов. Но, когда всё же заговаривает, звучит очень мягко, почти осторожно, но снова уверенно, без толики сомнения: - Надежда, Гарри, одно из самых мощных чувств из всех, что нам доступны. Знаете, Том как-то говорил, что когда на смену сильным переживанием приходит надежда, настоящая надежда на то, что ситуация может переломиться, вдохновение отступает. И это тоже оказывается для Гарри слишком мощным откровением. Потому что ни о какой надежде он не думал даже. Да и на что? В голове не возникает ни единого варианта, даже самого безумного. Остается хмуро смотреть в окно, размеренно, глубоко затягиваясь крепкой сигаретой. - Оно вернётся, Гарри, - тихо говорит Эндрю, и в этот раз в его голосе нет прежней уверенности. – Или нет, или не сразу, или станет совсем другим – всё это слишком непредсказуемо. Но вам не стоит себя винить, постарайтесь научиться вообще ни о чем не жалеть. Это вы, удивительный и необыкновенный человек. И это – ваша жизнь, такая, какова она есть, во всей красе. Она бывает сложна, несправедлива, утомительна и причиняет много боли, но… но она неповторима. Безусловно, в ваших силах всё изменить, и вы, как никто другой, способны на это. Но молю вас, Гарри, заклинаю – не основывайте эти перемены на прошлом. Прошлое – проходит безвозвратно, но будущее, неизвестное, иногда пугающее, непонятное – не определено. Судьба – барышня взбалмошная, но с ней можно договориться, приложив должные усилия и упорство. Гарри слушает, но как-то не улавливает основой сути пассажа, всё ещё прибывая в глубоких раздумьях. - Какая надежда? Какая по-вашему надежда лишила меня возможности писать? Он искренне ждёт ответа, но Эндрю только мягко и немного грустно улыбается. - Вы сами это знаете, Гарри. Если вы отбросите страх признать свои истинные чувства в этой ситуации, то поймёте, что все ответы есть у вас внутри. Вообще все ответы. И я не в праве отвечать за вас, потому что это ваши мысли, ваши чувства и ваша душа. Я могу лишь предполагать. - Извольте. Эндрю отрицательно качает головой, и улыбка его делается уже по-настоящему печальной. - Не буду. Мог бы, но не буду. Можете на меня злиться. Вы злитесь? - Очень, - сразу отвечает Гарри, сглатывает и повторяет: - Очень злюсь. Какого черта вы начали этот разговор, а теперь отмалчиваетесь? - Что такое «черт»? Гарри вздыхает очень тяжело: - Какого драккла. Какого жмыра. Мордред вас побери, Эндрю, это не справедливо! - Пожалуй, - соглашается тот, и коротко касается плеча своего подопечного. – Пожалуй, вы правы. Но, если это скажу я – ничего не изменится. Если вы хотите выйти победителем, вам придется найти все ответы самостоятельно. И, желательно, произнести это вслух. Гарри затапливает злостью, чистой, яркой, горячей злостью. Он сжимает кулаки и затягивается так глубоко, что горло и лёгкие прорезает резкой вспышкой боли. А потом он понимает, что боится. Он – Герой, Победитель Тьмы, как минимум, дважды воскресший – банально боится! И ладно бы – откровений. Нет их, даже близко. А Гарри Поттер боится задуматься о том, что с ним происходит. Боится понять. Боится перемен. - Я не буду вас торопить. Вам сейчас придётся непросто, ведь вы должны понять, чего вы хотите. Выбраться? Изменить свою жизнь? Вступить в схватку с неизвестностью? И ведь не факт, что вам обеспечена победа, учтите это. Или оставить всё, как есть? Сейчас вам плохо, пусто, одиноко, непонятно… но знакомо, да? Вы научились жить со своей тоской, думаю, вы даже навострились извлекать из неё выгоду. Те же песни. И сейчас вам кажется, что это лучшее, что в вас есть. Кажется, что вы неплохо справляетесь. Да, вы не чувствуете радости, счастья, как раньше, но вы же ж и в ё т е. Так? Так, можете не отвечать. Это сложное решение, Гарри. Возможно, сложнее всех, что вам доводилось принимать. Раньше вы шагали в неизвестность рука об руку с друзьями. У вас была конкретная, кристально чистая, очевидная цель, включающая в себя спасение множества жизней. Удивитесь, но героем, деятельным и бесстрашным, быть проще, чем просто встретиться с самим собой. Эндрю замолкает, даёт Гарри время усвоить, расслышать, понять. А потом медленно встает и ставит на подоконник несколько маленьких флаконов с зельями. - Это новый препарат, он должен придать вам сил и смягчить бессонницу. В следующий приём я снова проведу диагностику, чтобы узнать, каких мы достигли результатов. И, если вы захотите, вернемся к этому разговору. Всего хорошего, Гарри. И… держитесь. Вы сильный человек, я в вас действительно верю. - Эндрю. – тихо зовет Гарри, когда целитель уже берет щепоть Летучего пороха. – Я… я буду бороться. Не оставляйте мне возможности сдаться. Эндрю Шервуд кивает и улыбается, потом разворачивается и шагает в камин. Гарри даёт себе слабину и пока решает ни о чем не думать. Как-то слишком много потрясений для одного часа жизни. * - Хреново выглядишь, - вместо приветствия, выдаёт Драко, и смотрит с какой-то странной, забытой мальчишеской весёлостью. – Просто жутко, если честно. - Плохо сплю, - Гарри расплывается в широкой улыбке, и не думая обижаться. Драко такой Драко, и всегда, как бы жизнь ни ломала, останется собой. – Здравствуй. Ломать – ломала, да. Но не согнула. - Здравствую потихоньку, - Драко кривляется, словно ещё не решил, чего сейчас хочет больше: язвить, или смеяться. – Пошли. И опять он выходит вслед за Драко, но замечает напряжённый взгляд Рона, и тихо говорит ему: - Всё в порядке, не переживай. Мы просто гуляем. - Оставлю тебе антипохмельное на всякий случай, - бурчит тот, и Гарри вдруг чуть не задыхается от короткой вспышки всепоглощающей любви к лучшему другу. Драко останавливается через пару минут, поднимает глаза в небо, и вдруг протягивает руку Гарри, так на него и не глянув. Гарри, остановившись рядом, озадаченно смотрит на расслабленную почти белую узкую ладонь, медленно поворачивающуюся тыльной стороной вверх. Драко словно чувствует его замешательство. Или просто досадует на недогадливость, ведь Гарри ничего не делает. И спрашивает такое, от чего у Гарри мелкие волоски на загривке встают дыбом: - Доверяешь мне? - Да, - не потратив и мгновения на раздумья, твёрдо отвечает Гарри. – Безусловно, доверяю. - Ну и дурак. Бери меня за руку. Гарри успевает только едва коснуться кончиками пальцев прохладной кожи у манжета, как невидимая сила тошнотворно резко дергает живот, вниз и в сторону. То, что это была простая парная аппарация, Гарри понимает только тогда, когда полной грудью вдыхает незнакомый солёный ветер, и ошарашено озирается. - Где мы? - Море, - коротко отвечает Драко, опускает руку, и достает из кармана на мантии сигареты. Прикуривает, медленно затягивается. – Это моё любимое место. Самое спокойное место в мире. Гарри не справляется с накатившими чувствами. Он смотрит, смотрит во все глаза на бескрайнее изумрудное море, покрытое миллиардом крохотных золотистых отражений почти закатного солнца. Море мерно дышит, облизывая берег, покрытый крупной белой галькой, ворчит, шуршит, и Гарри делает глубокий вдох его соли, заполняющей легкие. Под ногами едва заметно колышется такое же море, только не воды, а мелких пурпурных и синих цветов. Их сладкий запах мешается с морским, и Гарри чувствует, как глаза намокают. От красоты. От величия, спокойствия, невозможности этого места. От того, что Драко сам, повинуясь порыву, привел сюда Гарри. Человека, с которым он, если вдуматься, толком не знаком. К сладко-соленому запаху подмешивается прохладный горько-ментоловый дым, и Гарри вдруг думает «черт с ним», и позволяет слезам скатиться по щекам. Драко, почти недвижимый, прекрасный под стать месту, опустошённо-спокойный, бросает на него короткий взгляд, и беззвучно усмехается. - Какой впечатлительный… но тут и правда очень красиво. А минут через десять будет вообще полное безумие, когда начнется закат. Я прихожу сюда иногда, когда слишком… когда всё становится слишком. Просто стою на этом самом месте, смотрю на закат, выкуриваю несколько сигарет. Становится легче. - Впервые в жизни вижу море, - неловко признается Гарри, и просто не знает, куда смотреть: на воду, на цветы или на Драко. - Серьезно? Хреновенькая у тебя жизнь была. Ну что ж, значит, я молодец, развлек героя. - Драко? Не говори так. Я… я счастлив оказаться здесь, с тобой…. - Давай ты немного попозже начнешь душеспасительную речь, ладно? Гриффиндорцы не могут без болтовни… просто смотри, Поттер. Просто смотри. И Гарри смотрит. Завороженно смотрит, как солнце, огромное, рыжее, искристое, быстро, как в кино, опускается к горизонту, обагряет мелкие волны. Гарри даже кажется, что он слышит тихое шипение, которого никак не может быть. Но сейчас не до физики, когда такое Ч у д о. Гарри смотрит, смотрит во все глаза, не моргая, почти не дыша, как закатное солнце, постепенно алеющее, плещет густые лучи на бледные щеки, как они путаются в золотистых ресницах, отражаются в серых, совсем сейчас не холодных глазах. Смотрит на едва заметные, бледные-бледные веснушки, и думает, что, наверное, Драко не хотел бы, чтобы кто-то о них знал. Что ж, Гарри умеет хранить секреты. Само сердце в его груди, ликующее, ошалевшее и, вместе с тем, совершенно спокойное, замирает, когда легкий бриз словно робко трогает платиновые пряди тонких волос, и Драко отводит их назад. Как этот же бриз относит в сторону полупрозрачный ментоловый дым, когда Драко чуть приоткрывает губы, выдыхая его. От того, что Драко просто дышит, спокойно и неторопливо дышит, не отрывая внимательного взгляда от развернувшегося перед ними великолепия. А потом резко опускаются сумерки, густые, черничные. А ещё через несколько секунд становится темно, совершенно темно. - Закаты на юге всегда очень быстрые, - словно немного печально говорит Драко. - Где мы? - Это имеет значение? - Нет. - Во Франции, - тихо говорит Драко и снова прикуривает. Гарри ничего не отвечает. В целом, их местоположение и правда волнует его меньше всего, но всё равно Гарри остается впечатлён. Франция, вот как… место, где Драко, вроде бы, проводил очень много времени в детстве. - C’est vraiment un endroit calme. * Гарри чуть не ляпает с дуру, что не понимает французского, но успевает себя остановить. Скорее всего, его комментарии и не нужны, так как в голосе Драко не было и намека на вопросительную интонацию. - Холодает, - через бесконечность мгновений решает Драко, и снова протягивает руку. - Я не хочу уходить. - Я не хочу в Азкабан за похищение Героя. Гарри только ведёт плечами, потому что всё это – такие глупости. Драко ждёт немного, опускает руку, а потом и сам опускается, прямо в изумительные цветы, сейчас черные-черные. Гарри осторожно садится рядом. - Хочешь, сказочку расскажу? - Расскажи. - Смотри, их уже видно, - Драко поднимает голову и смотрит на небо. Когда на нём успели высыпать далекие искристые звезды, Гарри так и не понял. – Вот там, видишь? Чуть левее и выше той яркой, белой. Это созвездие Дракона, моего покровителя. Гарри смотрит, но, конечно, не понимает, о каких именно огоньках говорит Драко. Быть может, от того, что, бросив короткий взгляд на небо, снова смотрит на Драко и снова почти не дышит. - Есть местная легенда, - Драко чуть растягивает гласные, но сейчас это звучит органично, как никогда. Спокойно. Умиротворяюще. – Жил в этих краях один юноша. Как и положено всякому горячему юнцу – влюбился в графскую дочь. Она ответила ему взаимностью, но граф не желал отдавать единственную дочь за простака. Ведь род их был знатен, а Люси была красавицей, умницей и имела огромное наследство… Когда она пригрозила отцу, что сбежит из дома с возлюбленным, и будет жить в бедности, но в счастье, граф решил пойти на хитрость: сказал юноше, что если тот победит Дракона, то он даст свое благословение. Да только к тому времени магический мир уже отделился от маггловского, и последние знали точно – Драконов не бывает. На деле, конечно, мы просто их хорошенько спрятали, но сути издевательского наказа это не меняло. Юноша, которого звали Пьер, очень Люси любил, и согласился на это условие. И так сильна была его любовь, так яростно он жаждал победить обстоятельства, что выдумал Дракона. Наверное, он все же был из наших, потому что выдуманный Дракон появился, настоящий, огромный, огненный. И, сожрав половину населения деревни, погубил и Люси. Пьер был так безутешен, что сказал Дракону «ты – порождение моего сердца, иди со мной», и бросился вон с той скалы. Дракон повиновался, и исчез в пучине морской, тут же став этим созвездием. Вон та звезда, видишь, в его хвосте, это Пьер. А маленькая звездочка рядом с ней – Люси. Гарри даже не пытается оторвать взгляд от Драко, от Драко, с которым не сравнится ни одно созвездие, ни одна вселенная. - Такая грустная сказка… - Да? А мне кажется – самая счастливая из всех. И Дракон стал реальным, и эти двое дураков теперь навечно вместе. А могли бы прожить унылую жизнь, даже если вместе. Опостылели бы друг другу под старость, он видел бы её сморщенной и ворчливой, она бы наблюдала, как он выживает из ума… и умерли бы скучно, в безвестности. Нет, Поттер. У них хороший конец. Счастливый. Гарри опять ничего не отвечает. У Драко своя, непостижимая для простых смертных, логика, и оспаривать её совсем не хочется. Не сейчас, не здесь. Драко молчит, а потом тихо смеётся: - Ты бы хоть на секундочку от меня взгляд оторвал. Небо тут действительно очень красивое, достойно твоего внимания. - Ты красивее. Драко усмехается. - Ты действительно романтик. Хотя, оно и понятно – песни у тебя сплошь лирические. - Зато, честные. - Вот как… Ладно, Поттер, и правда холодает. Пора возвращаться. Последний солёный вдох. Рывок. Тошнота. Тяжелый дымный запах Косого. Гарри не сразу решается открыть глаза. Открывает только когда слышит голос Драко, в котором больше нет недавнего умиротворения. - Был рад с тобой поболтать, Поттер. - Драко, - осторожно зовёт он, а потом, вспыхнув изнутри сверхновой, подходит и обнимает, тычется носом в плечо. – Спасибо, - очень искренне выдыхает, так искренне, что Драко не начинает язвить. – Спасибо тебе за это. Это было самое чудесное, самое прекрасное, что я видел в жизни. - Прекраснее меня? - Это и был ты. - Любишь? - Люблю. - Прости, я… мне нужно время. Я ничего не буду отвечать, ладно? - Конечно. Гарри требуется усилие, чтобы отпустить, а потом он опять долго смотрит на место, где только что стоял Драко. Драко. Нежный. Одинокий. Неожиданно доверившийся. Невыносимо красивый Драко, на щеках которого, подобно самым немыслимым созвездиям, прячется россыпь едва заметных веснушек. * (фр) – это действительно очень спокойное место.