hyung

шарф беспокойно развевается по ветру, взметаясь диагонально от чонгука, стоящего на перекрестке и дожидающегося смены цвета на светофоре. он напыживается, пряча шею в плечах и руки без перчаток в карманах, и носом зарывается в вязаную шерсть. щеки пощипывает мороз, а в носу неприятно подмерзают сопли. все такое сине-белое кругом, окрашенное в преждевременную коричнево-фиолетовую гладь неба, рассеченную словно оборвышами сладкой ваты. снежинки красиво увиваются вслед порывам ветра, унося с собой и внимание парня. вспыхивает глубокий зеленый. пора двигаться дальше. пора двигаться дальше и оставить прошлое в прошлом, накрыв то стеклянным куполом, и, может, даже поставив на тумбочку, чтобы периодически вспоминать и греться чувством ностальгии. эту часть пути он идет сам. встретит ли он позже кого-нибудь, кто проводит его? чонгук не знает. он никогда не любил совместную ходьбу, не любил «по пути» и «не против пойти вместе?». не любил, потому что по пути — это не всецело и полностью от начала и до конца, где бережно-жадно не отсчитываешь крупицы прошедших мгновений, со страхом понимая, что половину вы уже прошли, где идешь спокойно и уверенно, обмениваясь не яркими и шумными обрывистыми восторженными восклицаниями и смешными историями впопыхах, а широкими улыбками и душевной теплотой, растапливающей даже самый крепкий ледник на северном полюсе. для чонгука это всегда щемящая развилка и недосказанная история, поспешно свернутая и скомканная, отброшенная в сторону этим «ну, пока, увидимся». это всегда закручивающиеся внутренности и померкнувшая сразу же за первым поворотом улыбка. это невыносимая часть пути в одиночестве, которую чонгук никак не мог принять. но которую он подпускал ближе всего к себе, потому что врагов надо держать рядом. мало кто любит быть один, и — вот глупость, наверное, — чонгук думает, что по-настоящему грустно быть самим одиночеством, которое все стараются отринуть и избавиться от. одиночество как самый честный и невыносимый человек, самый надоедливый и вездесущий, но преданный до конца. чонгуку принять его сложно, но пройдет еще немного времени — и он без сомнений протянет ему руку. а за вторую возьмется кто-то еще. кто-то, кто составит ему компанию еще одну часть пути, затем оставив его на развилке с одиночеством, которое чонгук будет крепко держать за руку и больше не чувствовать грусти или въедливой тоски. он просто будет идти дальше, крепко сжимая одну ладонь, и с нетерпением ожидая чужой. — эй, чонгук! — к нему сбоку подбегает запыхавшийся юнги. — ты в общагу? — ага, — бухтит в шарф, щурясь от бьющего в лицо ветра. — еда есть у тебя? чонгук вскидывает брови, закатывая глаза, и закидывает руку на плечо парню. — ты меня видел вообще? я и еда — это неразделимые понятия. — накорми хена, умоляю, — и улыбается виновато-просяще. обветренные губы разъезжаются из маленькой усмешки в большую широкую и искреннюю. сейчас ему почему-то ужасно спокойно и тепло. шаг размеренный и неторопливый, а истории по-приятному глупые и пустяковые. сейчас ему почему-то смешно до колик и хочется упасть в сугроб, чтобы отсмеяться. юнги травит какие-то университетские байки и забавно шепелявит ругательства. еще смешнее мин отфыркивается от «летящего в рожу сукиного снежного сына». сейчас ему почему-то не страшна развилка — он с трудом выпихивает объевшегося юнги из своей комнаты ближе к двум часам ночи, чтобы завтра тот проставлялся чашкой самого ядреного кофе, который чонгук вообще пил. вторую руку покалывает от теплоты. словно вот-вот за нее кто-то возьмется.