Место, где мы счастливы

      Входная дверь успела стать знакомой за два месяца на острове, но Дастин предпочел бы ее не видеть. Он уже стоял на лестничной площадке минут пять и все никак не решался позвонить. Он слышал какие-то звуки, доносящиеся из квартиры, значит, родители внутри. Оставалось только позвонить, но Дастину было легче подняться на Эверест, чем сделать это. Рука стала необычайно тяжелой, он не мог поднять ее, чтобы нажать на звонок.       Может уйти? У подъезда стоит машина Билли, он может просто спуститься по лестнице, сесть в нее и попросить увезти его далеко-далеко. Но Дастин знал, что не сбежит, лишь оттянет неизбежное. Рано или поздно ему придется столкнуться лицом к лицу со своим главным страхом — родителями. Лучше сейчас, чем потом. Он обязан это сделать.       Дастин нажал на звонок.       Дверь распахнулась. На миг парню показалось, что смотрит он не внутрь арендованной квартиры, а в саму преисподнюю и дьявол тянет к нему руки. Его когтистые пальцы вот-вот сомкнуться на шее и навсегда утащат во мрак.       Дастин отбросил эти нелепые аллюзии. На пороге стоял Лютер, чуть поодаль Рейчел с Мелани на руках. Дастин видел, что еще мгновение и Лютер начнет кричать, а Рейчел впадет в истерику, поэтому собрал все свои силы и взял ситуацию в свои руки.       — Доброе утро, — спокойно произнес Дастин. — Не надо кричать, я просто хочу с вами поговорить. Можно я войду?       — Поговорить он хочет?! — вспылила Рейчел, — Да как…       — Пожалуйста, успокойся, — попросил Дастин. — Пойдемте в кухню, мне надо вам многое сказать, но я хочу сделать это спокойно, без скандала.       — Где ты был ночью?! Ты что…ты вообще…       — Помолчи, — сказал Лютер. — Не видишь, что наш сын хочет что-то сказать. Может это будут извинения. Я весь во внимании.       В глазах Лютера читалась ядовитая злоба, но он сохранял внешнее равнодушие.       Они прошли на кухню. Дастин глубоко вздохнул и начал:       — Да, мне следует извиниться. Простите, что наговорил много гадостей. Простите, что сбегал, это не красиво, но у меня были причины.       — Какие же у тебя были причины?! Хотел нервы матери попортить?! Хотел сестру не видеть?! — все никак не успокаивалась Рейчел.       — Нет, — покачал головой Дастин. — Я просто хотел быть нормальным человеком. Знаете, с самого детства я думал, что со мной что-то не так, я всего боялся. У меня не было друзей, я даже разговаривать нормально не умел. Так не должно быть. А я ведь пытался подружиться, но ты, — он пристально посмотрел на Рейчел, — говорила, что они плохие, что я не могу с ними пойти на детскую площадку, потому что там опасно, не могу пойти к ним домой, потому что…я не знаю почему, ты постоянно придумывала какие-то причины. Все вокруг видели, что я…такой, странный, ненормальный и больше не пытались общаться со мной. Я начал думать, что проблема во мне, решил, что я урод и у меня кривые зубы, но проблема…она была в тебе. Ты думала, что таким образом заботишься обо мне, но ты заботилась лишь о своем самолюбии. Ты считала себя хорошей матерью, ведь оберегла меня, но от чего? От нормальной жизни? Можешь думать, что хочешь, но разве женщина, чей ребенок не счастлив, может считаться хорошей матерью?       Лицо Рейчел покрылось красными пятнами, ее губы дрожали. Казалось, она вот-вот потеряет сознание. Женщина пыталась что-то сказать, но ее рот только беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Дастин оставил это без внимания и, повернув голову, в сторону Лютера, продолжил:       — Я считал себя глупым и никчемным, считал, что я неудачник. Думал, что у меня никогда ничего не получится, что я ничего не добьюсь. Да, так и есть, в сфере математики и информатики точно. Понимаю, ты хочешь, чтобы я поступил в Стэнфорд, но я никогда туда не поступлю. Отчасти потому, что не понимаю математику, она у меня не получается, но, в большей степени, потому что не хочу. Я не хочу быть программистом, мне это не интересно. Ты думаешь, что эта работа принесет много денег, да, но есть и другие работы. Не знаю, почему ты решил, что можно быть либо программистом, либо стоять на кассе в Макдональдсе, будто нет других вариантов. А ведь я всегда любил рисовать, ты знал это, но сказал, что мое увлечение бессмысленно. Так вот нет! Мне жаль, что я потратил несколько лет впустую, но ничего, я наверстаю упущенное. Я научусь очень хорошо рисовать и буду заниматься этим. Я поступлю в университет, я получу грант, я буду заниматься тем, чем хочу. Прежде, чем ты скажешь, что рисованием не заработаешь столько сколько программированием, то да, я знаю, но у меня нет цели стать миллионером. Я просто хочу хорошей жизни. Однако если тебя так волнует вопрос денег, если ты так хочешь, чтобы я сам себя обеспечивал, то хорошо. Я у вас ни цента не возьму, после того как мне исполниться восемнадцать.       — Дело не в этом, — возразил Лютер. — У нас нет проблем с финансами. Ты просто не понимаешь, что программирование это очень перспективная сфера деятельности.       — О, мне шестнадцать! Поверь, я понимаю, но мне все равно. Я не хочу быть программистом и не буду. Я хочу быть счастливым, хотя, возможно, ты не знаешь, что это такое. Счастье — это когда тебе хорошо, когда ты не злишься все время и не ненавидишь мир. По какой-то причине ты не признаешь эмоции, ты видишь во всем только сухой расчет, тупые цифры, но я не такой. Да, счастье нельзя измерить или высчитать, его можно только понять, но то, что ты не понимаешь — это не мои проблемы. Возможно, тебя пугает, что я стану бомжом. Так вот, я не стану. Я ответственно подхожу к своему будущему, я хочу получить образование, я не буду всю жизнь сидеть на этом острове и работать в аквапарке. Но даже если я стану бомжом, я же сказал, что не возьму у вас денег, тогда в чем проблема?       Лютер не нашел нужных слов, чтобы ответить. Впервые в жизни Дастин увидел в его глазах растерянность. Это была маленькая, но победа.       — Теперь Мелани, я не ненавижу ее. Мне просто не нравятся маленькие дети, как, например, не нравятся попугаи или оранжевый цвет. Она не мой ребенок, я не обязан с ней играть, как и не обязан ее любить и боготворить. Однако я не делаю ничего плохого.       — Твоя нелюбовь ранит ее! — писклявым голосом сказал Рейчел.       — Нет. Про Мелани я все сказал. Сейчас я хочу сказать последнюю вещь и хочу, чтобы вы внимательно меня выслушали. Я обвиняю вас в том, что вы были не правы, да, но я не говорю, что вы сделали мне что-то плохое специально. Не знаю по какой причине, но вы совсем не понимали меня. Я знаю, вы думали, что делаете как лучше, но это не так. Я не был счастлив всю жизнь и лишь этим летом понял, что жизнь может быть другой. Сейчас я хочу, чтобы вы наконец поняли меня и прислушались ко мне. Я больше не намерен сидеть взаперти, не намерен притворяться, что решаю математику и делать прочие бессмысленные вещи. Я планирую серьезно заняться рисованием, планирую найти друзей, может у меня даже появится девушка…       — Девушка? — перебил Лютер.       — Да, девушка. В аквапарке я познакомился с одной, ее зовут Стефани, они очень милая и учится в Швейцарии. Тот поцелуй ничего не значит, я просто сильно испугался, испугался, когда увидел тебя. И я еще не закончил. Возможно, ничего не измениться, но я надеюсь, что вы сделаете выводы и наша, не только моя, жизнь станет другой. Правда надеюсь.       Дастин закончил. В комнате повисло гробовое молчание. Тишина эта длилась долго. Нарушила ее Рейчел, все тем же истеричным голосом:       — Твоя нормальная жизнь приведет к тому, что ты свяжешься с плохой компанией и станешь наркоманом. Тебе это нужно что ли?       — Нет, я не свяжусь с плохой кампанией и не стану наркоманом. Наркоманами становятся не от хорошей жизни, ну или от скуки. Даже больше скажу, если все останется по-прежнему, но у меня есть все шансы им стать, потому что мне плохо и в один момент я просто не смогу найти вещи, кроме наркотиков, от которой мне будет хорошо. Но этого никогда не произойдет, если вы позволите мне жить так, как я хочу и заниматься любимым делом. У меня есть цель и я буду идти к ней. Да и я не из тех, кто стал бы употреблять наркотики, у меня есть голова на плечах.       Дастин откровенно врал, но ведь он не собирался больше употреблять.       — Ты прав, — неожиданно сказал Лютер, но потом сразу же добавил: — Прав по поводу наркотиков и плохих компаний, пусть и я сомневаюсь насчет того…человека, с которым видел тебя вчера.       — Он мой друг из аквапарка, от там тоже работает, только летом. Так он студент Принстонского университета, он хороший человек.       Дастин чуть на засмеялся, когда говорил, что Билли учится в Принстоне. Это было слишком несуразно, он даже представить себе такого не мог, чтобы Билли учился в одном из ведущих университетов страны. Но ведь Лютер никак не мог это проверить.       — Я не думал, что студенты столь престижных университетов могут работать в аквапарке, разве они не должны на лето искать подработку по специальности. Не думаю, что в Принстоне есть факультет водных горок.       — Не должны, — возразил Дастин. — Работать в аквапарке весело, людям иногда нужно веселиться.       Больше Лютер ничего не говорил. Давящая тишина вернулась.       Дастин ждал окончательного вердикта родителей. Но он, надо признать успокоился. С этим разговором получилось как с экзаменами, ужасно волнуешься до, но успокаиваешься, заходя в аудиторию. А еще он был горд собой. Дастину казалось, что он отлично справился с задачей донести свои мысли до родителей без всяких заготовленных заранее речей. Сперва ему было сложно собраться, но потом слова сами начали складываться в нужные предложения. Он и не думал, что скажет столько всего. Нет, определенно он что-то из себя представляет, он не ничтожество.       Однако смысла в его пламенном монологе особого не будет, если родители не сделают выводов. И чем дольше они молчали, тем больше Дастин убеждался в том, что ничего не сработало.       Он не ожидал, что родители полностью переосмыслят свою картину мира, тут же признают, что были не правы, извиняться перед ним и они все дружно начнут обниматься со слезами на глазах. Реальная жизнь не мультфильм и даже если финал счастливый, он едва ли может быть таким.       Но ведь что-то должно было измениться, хоть какие-то выводы они должны были сделать, пусть даже совсем не такие, каких Дастин от них ожидал.       Лютер заговорил первым:       — Ты не прав, ты не знаешь, что тебе нужно. Я лучше понимаю жизнь и я знаю, что рисованием не заработаешь много денег.       — Но мне не надо много денег, — возразил Дастин. — Рисованием я заработаю больше, чем кто-то, стоя на кассе в Макдональдсе, но ведь те люди тоже как-то живут. И я же сказал, что не буду брать у вас денег, тогда в чем дело, какая разница, сколько их у меня будет?       — Мы хотим как лучше, — сказал Лютер.       — Я знаю. И Рейчел хочет как лучше, но «как лучше», еще не значит «хорошо». Вы были не правы, неужели так сложно это признать? — возмутился Дастин. — То есть, да, понимаю, сложно, но сколько раз мне нужно повторить, что ваши методы сделать все «как лучше» превратили мою жизнь в кошмар. Вы можете начать спорить, что это мне сейчас так кажется, а потом я вырасту и буду благодарен, но нет, не буду. Может у меня даже никакого потом не будет, что если я умру сегодня или завтра? Хорошим должен быть каждый день, а не только абстрактное будущее. Важно только то, что есть сейчас. Сейчас мне плохо, но если вас это вообще не волнует, что ж, мне жаль.       Вновь возникло тяжелое молчание, но продлилось оно недолго и было нарушено истеричным воплем Рейчел от которого Мелани заплакала.       — Тебе не плохо! Ты все придумываешь, потому что хочешь как все эти подростки ненормальные пить и гулять всю ночь. Это мне и Мелани плохо из-за твоего поведения, а не тебе. Почему ты стал таким?! Я же все делала, берегла тебя от пагубного воздействия, а ты…все равно, ну как так!       Фраза: «Единственное пагубное воздействие — это ты» — звучала красиво, но Дастин ее на сказал. Он обещал себе оставаться спокойным и пока что неплохо справлялся. Если он начнет кричать или оскорблять родителей — он проиграет.       — Какой такой? Да, раньше я был «таким», ни с кем не общался, всего боялся, но сейчас я нормальный человек, тебя это не устраивает? Возможно, тебе бы хотелось навсегда запереть меня дома и контролировать каждый мой шаг, но, в таком случае, я никогда ничего не добьюсь и до смерти буду никчемным неудачником. А еще я никогда не буду счастлив.       — Но ты счастлив сейчас, — возразила Рейчел. — Я все делаю для того, чтобы ты был счастлив и ты счастлив!       — Сколько раз я должен повторить, что нет.       — Не спорь с ней, — сказал Лютер. — Мы делали все возможное, чтобы ты стал достойным человеком, но если тебе это не надо, то…делай что хочешь.       Делай, что хочешь — фраза, которая позволяет делать все и одновременно ничего. Однако Дастину уже было все равно. Он понимал, что у него ничего не получилось, родители своего мнения не поменяли. Оставалось лишь надеяться, что они сделают это потом. А даже если не сделают, то хотя бы просто оставят Дастина в покое.       — Хорошо, — немного разочаровано произнес Дастин. — Я буду делать, что хочу.       — Мы уезжаем десятого августа, паром отплывает в три часа дня, надеюсь, ты удосужишься там появиться.       — Я приду, я же должен закончит школу, — сказал Дастин. — Я не буду работать в аквапарке вечно. Но остаток дней на острове я проведу так, как мне хочется.       — Хорошо, это твой выбор, — сказал Лютер.       — Нет! Ты будешь делать, то…       Рейчел кричала, но Дастин ее не слушал. Он развернулся и пошел к выходу из квартиры, бросив напоследок:       — До свидания.       Дастин быстро спустился по лестнице и вышел на улицу. Он ощущал себя странно. Представляя этот разговор, он раньше думал, что когда все закончится, то будет либо очень рад тому, что родители поняли, либо все будет ужасно, потому что они лишь разозлятся еще больше. Однако ничего такого не произошло, вообще ничего не произошло.       Нет, родители, по крайней мере Лютер, дали Дастину больше свободы, кажется, они сдались и больше не хотели бороться, но они не поняли своего сына. Они остались при своем. Дастина это должно было расстроить, но он не расстроился. Когда он понял, что у него есть свой жизненный путь, когда у него появилась уверенность в будущем, Дастин вдруг осознал, что родители не смогут его заставить поступить иначе. А даже если и попытаются, то он даст им отпор и добьется поставленных целей вопреки всему.       Дастин почувствовал себя легко и свободно. Именно в этот момент некий тяжелый груз окончательно упал с плеч. Ну и что, что родители не поняли, не смогли принять? Главное то, что Дастин сам для себя определился с тем, что будет делать в жизни и был уверен в том, что выбранный им путь верен.       Парень спустился вниз, сел на пассажирское сидение и посмотрел на Билли, улыбнувшись.       — Ну как прошло воссоединение семьи? — спросил он.       — Никак, — ответил Дастин. — Они остались при своем, сказали, что я не прав. Но, я доволен, я не кричал на них и все, в принципе, получилось хорошо. По крайней мере, отец не орал и не бил меня. Так что…все нормально и оставшиеся дни я хочу, ну, просто веселиться.       — Веселиться? Звучит неплохо, — улыбнулся Билли.       — Весьма неплохо.       — Тогда предлагаю не тратить время зря, — сказал Билли. — Поехали.       — Поехали.       Билли завел двигатель. Дастин улыбнулся и откинул голову назад. Сейчас все будет в порядке. Сейчас и всегда. Какая разница, что думают родители. Они — не единственное, что есть в жизни. Они ничего не решают. Да, они могут быть плохими, а могут и, наоборот, быть хорошими, но, в первую очередь, каждый сам принимает решения и отвечает за свою жизнь.