Наследники шторма

      На наше счастье, когда край шторма догнал нас, ветер не поменял направление. Если использовать стаксель или, особенно, кливер, можно перекладывать галсы, ловя ветер, но, чтобы маневрировать с поднятым гротом, нужно постоянно работать гиком. Есть вариант менять курс вместе со сменой направления ветра, но при таких волнах, которые нас догнали, это нереально — судно просто перевернётся. Первую волну я встретил стоя на палубе. Шемла очень сильна физически, но даже я испугался силы ветра, и триста раз поблагодарил шторм за то, что он не стал нас убивать первым же порывом. Я не справился бы с парусом при такой его силе. Дальше началось скольжение по гигантским волнам.        Ёйми из моего сна оказалась права — я никогда такого не видел и даже не слышал о таком. Нас догнала гигантская волна, по меньшей мере в три раза выше нашего грота. Она была пологой, но такой высокой, что казалось, что на нас надвигается гора. Гребень волны отсек от нас ветер, и тендер потерял ход, волна медленно подползла к юту и мы заскользили по волне, как по гигантской горке вниз, как те парни на досках, которые развлекаются в прибойных волнах. Скользили мы бесконечно долго, как будто наш тендер пытался убежать от настигающего гребня, но все же через некоторое время выскочил наверх и тут грот отчаянно застонал, приняв на себя удар ветра. Тендер сразу получил мощный дифферент на нос, и по палубе прокатился поток пены, который бросил меня на ют. Потом мы неслись на гребне и впереди по курсу был хорошо виден глаз бури, сверкающий солнечными бликами, а сзади — бесконечная череда пологих водяных валов. Вторая волна была ещё больше первой. И скольжение по ней вниз, и полет на гребне, и сползание в бездну между ней и третьей, ещё более высокой волной, длились в два раза дольше. На гребне третьей волны я решил, что моё пребывание на палубе — пустая трата сил и вошёл в рубку. Бледная Шемла вцепилась в штурвал, широко расставила ноги для устойчивости и напоминала боксера, готового биться насмерть. Я подошёл сзади и обнял её за плечи.       — Нас сильно кидает вперёд, когда выскакиваем на гребень, — сквозь зубы сказала она, — грот слишком большой, может надо было топсель?       — Нет, он высоко, мы просто зароемся баком в воду.       — А…       Я потрепал её по волосам и положил свои ладони поверх её, как когда-то давно, когда Шемла впервые встала к штурвалу, а я обучал её держать курс. Тогда мы путешествовали втроём. Это была вторая кругосветка для меня и Ёйми и первая для Шемлы. Ей было тогда, наверно, восемь. По загадочному стечению обстоятельств нас обходили шторма, а порты провожали с ценным грузом, который нужно было доставить в цветущие гавани и на райские острова.       — Смотри, — в голосе Шемлы проскочили какие-то детские нотки, а пальцы, я это хорошо почувствовал, расслабились.       Нос тендера резал волну уже где-то на середине спуска, и прямо над нами в тёмно-зелёной толще воды колыхались гигантские медузы. Затаив дыхание, мы несколько минут наблюдали, как движение воды искажает их силуэты, и, кажется, забыли об опасности и усталости. Следующая волна подарила нам сверкание маленьких рыбок, которые небольшим косяком носились у поверхности, четвертая же была пуста, и это вызвало острое разочарование. Шемла даже повернулась ко мне с расстроенной миной и шмыгнула носом, тогда я одной рукой обнял её за талию и поцеловал в нахмуренный лоб так, как это делала когда-то Ёйми. Следующая волна показала нам тигровую акулу.       Это были странные часы. Я забыл об опасности. То есть где-то на краю сознания у меня оставалась информация о том, что океан может нас поглотить, но она воспринималась, как нечто абстрактное. Вдруг важным стало то, что мы увидим в следующей волне. Наверно так видит мир ребёнок — эмоции делают ярче те вещи, которые в граммах сухой информации (или не знаю, в чём там информация измеряется), смотрятся всего лишь набором серых букв на пожелтевшей бумаге. Наверно так видела мир Шемла во время своей первой кругосветки. Три года после того, как мы её сняли с обломков потерпевшего крушение корабля, она была хмурой и замкнутой, но в кругосветке вдруг эмоционально раскрылась. И я удивлялся, а Ёйми качала головой, видя мои попытки расшевелить белокурое привидение, которое с распущенными волосами бродило по палубе и бормотало непонятные слова, пугая случайных прохожих, решивших пройтись вечером по пирсу.       — Корин, настанет время, и она оттает, — одёргивала меня Ёйми, если я слишком активно начинал тормошить Шемлу, — после таких потрясений даже взрослые люди меняются. Её мир рухнул, а новый ещё не построен. Дай ей время.       После этого мы и отправились в кругосветку. И Шемла действительно расцвела. Мы с Ёйми заботились о ней, она ответила нам искренней любовью, а потом, когда Ёйми не стало, Шемла заботилась обо мне, дожидаясь, пока будет построен мой новый мир.       У всех, или точнее, у каждого на протяжении жизни рушатся и восстанавливаются миры, после тяжёлых переживаний, утрат или, наоборот, удачливых начинаний. Когда ты на гребне, видишь далеко, когда сползаешь в пучину, тьма и отчаяние может охватить тебя. И ты, чтобы не задохнуться от безысходности или вспоминаешь, как было хорошо на гребне, пусть тебя там и трепал ветер, или пытаешься дожить до штиля, надеясь найти спокойную гавань. Все мы — дети штормов.       Думаю, Шемла осознала то же, что и я. Может, она уже в восемь лет это осознала, потому и превратилась в сильную и уверенную в себе красавицу, не желающую отказываться от своих целей и убеждений. В чём-то мне до неё далеко.       И вот мы стоим вдвоём за штурвалом и смотрим в очередную волну, горой вздымающуюся над нашими головами, и нам не страшно. Мы ждём, мы хотим увидеть что-то новое, то, что навсегда останется в нашей памяти. А потом наступает ночь. А потом стихает ветер и морская жизнь вспыхивает флюоресцирующим фейерверком в очередной пологой волне.