Наследники шторма

      Я прихожу в себя от мелкой мороси, которая опускается на палубу, на лицо, делает тяжёлой одежду, и слышу резкие крики чаек.       — Корин! — голос Шемлы звучит так, как будто ей снова восемь лет.       — Цунами… — хриплю я, словно поименованная гигантская волна будет вести себя по-другому, а не как нога гиганта, отнимающая жизни, и чувствую, что рот наполняется солёной жидкостью. — Должен быть ещё гребень…       — Корин, твой нос!..       — А?!. — потрогав лицо, я понимаю, что нос смотрит вбок. Я сжимаю его пальцами и ставлю на место, надеюсь, что на место. Боли нет. — Шемла, смотри зюйд-зюйд-ост. В бинокль! Должны быть ещё гребни.       — Ну!..       Она хватает окровавленными руками, которыми, должно быть, только что приводила меня в чувство, сумку и достаёт оттуда бинокль.       — Там всё гладко!       — Дай! — вырвав бинокль, я всматриваюсь в горизонт. Там обычный почти штиль. Зато из-за кормы раздаётся гул.       Ёйми из сна была права. Она и при жизни была права всегда. Не помню почему, но меня это никогда не раздражало, хотя я и был упрямым подростком, который сам хочет быть правым всегда. Ёйми была права — шторм закончился, но, видимо, не его последствия. Гул прекратился, или точнее, перешёл в низкий, на пределе слышимости, стон.       — Шемла.       — Да.       Она тоже смотрела за ют.       — У них все суда были на шельфе.       — Угу.       — Спасать их некому.       — Кроме нас некому, — она тяжело вздохнула, — меня тоже было некому спасать. Я тогда была совсем маленькая. Шторм закончился, и я держалась за пробковый матрас и надеялась, что вот из-за волн появится корабль, и меня спасут. И появился наш тендер… Меняем галс.       Ветер был все такой же слабый, но под гротом и топселем мы шли бодро, почти не обращая внимания на болтанку, которая создавалась из-за тысячу раз отраженных от берега волн. На шельфе вода была мутная, по поверхности плавали водоросли. Через час мы выловили первых спасшихся — двух ныряльщиц. Потом, идя вдоль берега, мы стали подбирать всех, кто подавал признаки жизни. Вскоре палуба тендера была заполнена.       — Так, слушайте! — я попытался говорить раздельно, чтобы островитяне меня поняли, — кто цел, выбрасываем спасательный плот, привязываем фолом, и вы перебираетесь туда. На палубу — только тяжело раненые.       Через час болтанка прекратилась.       За кормой у нас был плот, облепленный детьми, и триста футов виссона, за который держались взрослые. И не было более менее толкового плана. Аптечку мы израсходовали. Без серьёзной медицинской помощи люди с открытыми переломами и рваными ранами через сутки начнут умирать. На берегу можно было рассмотреть в бинокль группки выживших, однако и у них дела шли не очень — людей в форме видно не было, как и каких-то организованный действий. А ещё я пытался отвлечься от мыслей о тех, кого унесло волной на ту сторону острова.       Мы с Шемлой старательно изображали уверенных в себе морских волков, способных спасти всех, но на самом деле, я уже начал терять надежду на хороший исход.       Солнце клонилось к закату. Вокруг острова на два кабельтовых болталась густая грязь в перемешку с обломками деревьев и строений. К берегу мы подойти не могли, пока за кормой тащился виссон с четырьмя десятками людей, а бросить всех на произвол судьбы во время отлива, чтобы добраться до берега и попытаться что-то наладить там, я не мог.       Шемла вытащила из воды на палубу очередную ныряльщицу — нагую старуху с сеткой, полной раковин.       — Аригато, — бормотала она, — Дамо аригато.       Шемла откромсала акульим ножом кусок бесценного виссона и обмотала трясущуюся ныряльщицу, та успокоилась, но, увидев тряпочку с письменами, обмотанную вокруг запястья моей помощницы, радостно загомонила.       — Чего она хочет? — беспомощно всплеснув руками, спросила Шемла.       — Не знаю, — я не слишком разбираюсь в восточных диалектах, литературный язык Ёйми и то дался мне с трудом, — название архипелага, что-то, священный шторм, солнце мечом рассекает. Хрень какая-то. А нет…       Шемла смотрела на меня недоверчиво, а старуха видя моё замешательство внятно произнесла, указывая пальцем на сигнальную пушку:       — Адмирал Араши Арата. Честь императорского дома, — потом поковыряла корявым пальцем тряпочку Шемлы, — Тиара верности. Через сосны дует ветер. Смолкают волны.       Старуха замолкла и прислушалась. С востока донёсся протяжный басовитый пароходный сигнал.       — Корин.       — Да. Слышу, с севера подходила яхта. Ты тоже видела с гребня цунами.       — Видела. Надо дать сигнал.       Мы откупорили бочонок, я зарядил сигнальную пушку, Шемла дёрнула шнур. В небе расцвел шар сигнального фейерверка.       — Теплом солнца, силой моря и удачей ветра, — пропела старуха, — благославляю иноземца, пришедшего на помощь!       Из-за мыса показалась небольшая моторная яхта, которая по большой дуге, огибая грязное пятно взвеси, окружившей остров, неслась к нам на всех парах.