Плюшевый заяц

      Как ни странно, но Валерьян Андреич его не только не выгнал, когда Никита, взмокший, влетел в аудиторию, но и разрешил написать тест, на который парень собственно и опоздал.       А вот Некрасов так и не появился. Ни на следующий день, ни через неделю. Хотя Никита неожиданно для себя его ждал, и даже очень.        Потом началась зачётная неделя, на которой всё тот же профессор Анисимков расщедрился на небывалую по размерам похвалу: — Вот! Учитесь, как Азаматова или Вахрушев. Ну, или на худой конец, как Иволев.       Никита с абсолютно искренней благодарностью принял зачётку с заслуженным «автоматом» по международному праву, воспринимая это как плюс два дня к праздникам.        На зимние торжества он традиционно возвращался в свой родной город, чтобы встретить Новый год с родителями. Не потому, что друзей не было. Просто ему нравилась эта некоторая стабильность. Пельмени, сельдь под шубой, мандарины, бой Курантов, шампанское и речь президента. Седеющая мать привычно ворчала, что сыну уже двадцать лет, а в доме ещё не бывало девушки. На что Ник так же привычно обнимал её за худенькие плечи и целовал в щёку, обещая привести только «самую-самую»: — Вот подумай, зачем тебе «очередная»? Только привыкнешь, а её другая сменит.       Мать недоверчиво щурилась, но молчала.       То, что он отличается от большинства сверстников, Ник понял только в институте, когда после посвящения в студенты, они шумной компанией нагрянули к одному из однокурсников в общагу. И вот там-то, впервые напившись до зелёных чертей, во время игры в пресловутую бутылочку, он и ощутил качественную разницу между поцелуями с девушкой и поцелуями с парнями. Вот только афишировать своё открытие он не стремился и наутро в компании таких же «чугунноголовых» мычанием подтвердил пакт о неразглашении и принёс клятву «Больше НИКОГДА!»       То утро он запомнил, пожалуй, на всю жизнь не только мучительным сушняком, зверской головной болью, словно кто-то с излишним садизмом ковырял в мозгах калёным железом, но и свалившими на него извечными вопросами: «Кто виноват?» и «Что делать?»        И если обвинять матушку-природу в том, что он уродился не как все, было, по крайней мере, глупо, то вопрос «Что делать?» — был невероятно актуален. Говорить родителям, что их единственный сын даже не би, а стопроцентный гей, язык не поворачивался. Тем более в их маленьком провинциальном городке, такая новость разлетелась бы быстрее химикатов над полем, а вот зона поражения была бы равнозначной.       Если опустить все статьи, лекции и… фильмы, что он пересмотрел, изучая суть происходящего с ним, то слово «гей» он услышал ещё в двенадцать лет… нет, не «гей» — «сраный пидорас», когда после уроков возвращался домой и вынужден был перелезать через ограду в пришкольный парк, потому что прямо напротив школьных дверей старшеклассники устроили драку, не стесняясь даже директора. Никита тогда ещё подумал, что обзывательство какое-то странное, и лишь много лет спустя понял его смысл. А ещё он очень хорошо запомнил, что этот «сраный пидорас» скончался, не приходя в сознание, в областной больнице через несколько дней от полученной черепно-мозговой травмы. Это он подслушал из разговора родителей — поздним вечером на кухне, и что следователь Михайлов из соседнего подъезда всех свидетелей и участников вызывает на допрос. Никита тогда никому ничего не рассказал, и сейчас решил, что «молчание — золото». Да, он вырос. Да, он может постоять за себя. Но проверять на практике человеческую толерантность желания не возникало. А потому решение прикинуться «плюшевым зайкой» и «маменькиным сыночком» казалось единственно верным, тем более за свои двадцать лет влюбляться Никите ещё не доводилось, а значит, и дилеммы особой не стояло.

***

      В привычном темпе пролетели праздники, сессия, каникулы. На носу грелся март, когда однажды на выходе из аудитории ему на ухо шепнули: — Ну, привет!       И от этого болезненно и счастливо дёрнулось, что Никита запнулся о собственную ногу и чуть не налетел на ту самую Азаматову Марию, с которой всей группе было рекомендовано в декабре прошлого года брать пример. — Блин, Иволев! — вопль возмущения стих, стоило отличнице обернуться на однокурсника и увидеть незнакомого парня позади него. — А это кто? — Дед Пихто, Маша, дед Пихто! — Никита и сам не понял, почему разозлился на девчонку.       Паша догнал его уже на выходе из главного учебного корпуса. И даже обогнал, перегородив путь. — Ты представляешь сколько я времени потратил, чтобы найти тебя? Сколько деканатов обошёл? Сколько шоколадок девушкам, тётенькам, бабушкам передарил? Я даже поболеть успел от этой нервотрёпки. А ведь я ещё учусь!        Никита слушал его болтовню, не замечая, как расплывается в улыбке: — Ну, и чего ты хочешь за свой титанический труд? — Свидания! — уверенно заявил Некрасов, отступая в сторону, чтобы идти рядом.       Никита чуть заметно усмехнулся и качнул головой, не представляя, что два парня могут делать на свидании. Всё это не для него. — Можно я тебя хоть до дома провожу? В этом же нет ничего «странного». Это был камень в Никитин декабрьский огород. А с другой стороны — почему бы и нет? Это не их город «в три квартала», здесь никому ни до чего нет дела. Натуральный ты, голубой или серо-буро-малиновый… в крапинку.        Замок щёлкнул. Старая дверь из ДВП подалась легко. Некрасов с сомнением покачал её туда-сюда, проверил петли: — Так она ж считай фанерная. Плечом высадить можно. — Но не нужно, — закончил обсуждение Никита, затаскивая Пашу внутрь квартиры и запираясь на оба замка. Квартиру эту родители ему снимали с первого курса. И уже если хозяева не озадачились новой дверью, то ему и вовсе она была не интересна.        Повесив пуховик на вешалку, Некрасов не стал дожидаться особого приглашения, самостоятельно заглянув во все уголки небольшой однокомнатной квартиры. — А у тебя тут уютно… — Спасибо моей маме, — раздалось с кухни, заглушаемое бурлением чайника. — Тебе чай или кофе? — Тебя, — Паша обнял его со спины, чуть притянув к себе и, уткнувшись в макушку, шумно вдохнул чуть пряный аромат русых волос.       Никита на мгновение замер, затем поставил чайник и развернулся к Некрасову лицом: — Мы видимся второй раз. Если суммарно сложить всё время, проведённое вместе, то и половина суток не наберётся. Я просто предложил тебе согреться чаем, так с чего ты решил, что мне нравятся парни? — Потому что ты мне нравишься, — спокойно ответил Паша, без тени улыбки. — Очень нравишься. И я на все сто уверен, что не ошибся. Я тебе тоже интересен.       Некрасов коснулся его лица, очертил пальцами разлёт бровей. Никита прикрыл глаза, чувствуя, как лёгкие поцелуи покрывают его лицо: нос, глаза, скулы, виски… Правильно ли всё это? Сердце в груди то билось, как бешеное, затрудняя дыхание, то вдруг замирало, стоило горячим губам опалить следующий участок кожи. Внизу тугим узлом завязывалось желание. Какая разница, если об этом всё равно никто никогда ничего не узнает…       Паша коснулся его губ осторожно, словно пробу снимал, потом чуть увереннее, настойчивее и, не встретив сопротивления, вдруг отодвинулся и улыбнулся: — Я прав. Я тоже нравлюсь тебе, — он ласково пригладил чуть взъерошенные русые кудри. — Нам спешить некуда. Я вполне могу подождать, только ты меня не отталкивай и себе не ври.       Чай ему уже наливал Паша сам. И даже нашёл в верхнем шкафчике засохшие печенюшки. — Ты не сладкоежка, — резюмировал свои поиски Некрасов, усаживаясь на табурет рядом.       Никита трясущейся рукой попытался взять чай и тут же бросил это безнадёжное дело.       Широкая ладонь легла на колено и уверенно скользнула вверх по бедру. — Всё нормально. Успокойся. Никита перехватил его руку и ощутимо сжал: — Это НЕ успокаивает. Ты обещал не спешить.