На руках у меня засыпай

Холодно. Под ногами твёрдая земля. Он смотрит вниз, щупает ступнями зыбкий асфальт с землёй и идёт. Оглядывается вокруг и ничего не видит. Пока впереди не появляются расплывающиеся силуэты. Они становятся чётче, когда он щурится, подходит всё ближе и ближе, а потом бежит. Бежит, бежит без оглядки, царапая замерзающие ноги. Хочет кричать, окликнуть, дозваться, но голоса нет. Поэтому он бежит быстрее и быстрее, чтобы добраться, не потерять из виду, не потерять… Затем его что-то останавливает. Он сам внезапно встаёт, сильно шатаясь, и резко оборачивается. Совсем чёткий силуэт, отлично различимый, абсолютно знакомый, родной. Лицо Чуи смягчается, когда Ацуши совсем может его разглядеть. Он словно бы улыбается, но не губами, а светлыми, чистыми глазами. Не собирается никуда уходить и не уходит. Ацуши потерянно оглядывается назад, туда, куда он раньше бежал так рьяно. И прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, оказываются все, кто ему дорог: Дазай-сан, Кёка-чан, Танидзаки-кун, Куникида-сан, Йосано-сенсей, Кенджи-кун, Ранпо-сан. Все они стояли и мягко смотрели на него. Даже Дазай-сан, даже Ранпо-сан тепло усмехались ему. Он растерянно оглядывается то туда, то сюда, не понимая, что ему делать. Чуя никогда не будет стоять там, где стоят все они, а они никогда не сделают шага ближе. И… Он слышит тихий шорох по земле. Танидзаки-кун подходит к нему, выделяясь из группы, и, когда он оказывается ближе всех, Ацуши понимает: он может протянуть ему руку, и её возьмут. А… Чуя поднимает свою, словно читая его мысли, словно понимая, что ему нужно, и эту руку он тоже может взять. Но уже другой. Ацуши может принять обе стороны. Это не выбор, это действительность. Действительность, где его все принимают. Его руки дрожат, слабеют, они словно не его совсем, холодные и бессильные, но он отчаянно их поднимает навстречу другим. И в один момент земля уходит из-под ног. Он не может слышать этого, но он чувствует крики. Если бы все они могли говорить, они бы кричали ему. Всех их вместе бросает назад, подальше от него, и Ацуши тянется всеми силами, всеми появившимися лапами, царапая когтями воздух, тянется к ним: к Танидзаки-куну, к Дазай-сану, к Кёке-чан, Йосано, Куникиде, Кенджи, Ранпо, Чуе. Но вокруг сгущается тьма, он падает и падает всё сильнее, его затягивает, и он уже давным-давно не чувствует ни своего тела, ни своего разума. Бесконечное падение. Сдавливает грудь. Останавливает сердце. Он вздрагивает всем телом и дышит. В комнате непривычно шумно. Шуршит что-то, жужжит, и холоднее, чем он привык. Сквозь темноту он пытается продрать влажные, заспанные глаза и разглядеть что-то, что ему бы помогло прийти в себя. — Ацуши-кун? — слышит он осторожное. Поворачивает голову, елозит, и видит Танидзаки-куна. Тот неловко сидит рядом, положив колени на футон, а ступни оставив на деревянном полу. Вокруг проступают черты скромной гостиной. Из окон на него глядит ночь в лунном свете. Неполном, и хорошо. — Что… — хрипло начинает он, но тут же закашливается. В горле что-то скребётся. — Что случилось? Уже пора? — Нет-нет, не беспокойся, — качает головой Джуничиро и склоняет её к плечу. Светло-рыжие брови тревожно сходятся. — Ты… я тебе воды принёс. Глаза Ацуши удивлённо раскрываются, но он благодарно принимает из чужих рук стакан. Вода оказывается питьём Богов. Ему не хватает этого, и, как бы он не старался быть учтивым и скрыть свою жажду, Танидзаки-кун всё понимает и без лишних слов приносит ему ещё один стакан. Его Ацуши выпивает уже без былой спешки… которая, похоже, его и выдала… Стакан прозрачный, безупречно чистый, лишь с холодными каплями на стенках. Подушечки его пальцев оставят следы, но… Допивая всю воду и рассеянно благодаря Джуничиро за помощь, он вглядывается в ногти и понять не может: это он такой неряха, что ему пора подстричь их, или?.. На всякий случай Ацуши оглядывает своё спальное место: мягкий гостевой футон на деревянном полу с одной подушкой из перьев (Танидзаки даже поинтересовались, нет ли у него аллергии) и зимним одеялом. Другого не оказалось, но он и не был против: когда ты оказался избалован теплом другого человека, толстое согревающее одеяло оказывается как нельзя кстати для одинокой ночи. Накаджима падает обратно на подушку, поднимает руку, чтобы повнимательнее рассмотреть грязь под ногтями и… Пальцы саднят. …он медленно поворачивает голову в сторону, к краю футона, и вглядывается в деревянные половицы. Царапины. Аккуратно под его пальцы… Он настолько обескуражен и сбит с толку, что не может сказать вошедшему Танидзаки-куну ничего вразумительного. Впускается в сбивчивые объяснения и оправдания, перебивает сам себя извинениями, но все его слова так сумбурны и быстры, что несчастный парень не сразу понимает, в чём, собственно, проблема. Помочь с этим помогает собственная наблюдательность, которая даже в кромешной темноте смогла углядеть следы преступления. — Ацуши-кун, — мягко зовёт его Джуничиро и примирительно поднимает руки. — Всё в порядке, не переживай из-за этого. У нас через полгода ремонт намечается, и от этого ничего не останется, — он ободряюще улыбается притихшему и удивлённому другу, подходит ближе и спрашивает, можно ли забраться к нему. Ацуши сразу же охотно разрешает, и Танидзаки садится рядом с ним на футон, прислонившись к стене. — Будешь чай? — Эм… нет, не буду, — «я тоже». — Ремонт? Согласно кивает. — У нас холодно зимой, обогреватели не помогают и жрут много электричества, хотим положить пол с обогревом. Обои сменить, — оглядывает комнату, словно прикидывая, сколько работы придётся сделать, — эти остались ещё с прошлых и прошлых владельцев, давно пора освежиться, — Ацуши повторяет за ним, словно уже может видеть то самое, что получится после ремонта. Хотя это и трудно: в комнате тускло-тускло. Единственный свет — это свет фонарей с улицы, просачивающийся через окна и падающий на деревянный пол. — Наоми хочет другие лампы, но я это совсем не представляю, — смеётся Танидзаки, поворачивается к Ацуши и принимается объяснять на пальцах: — она хочет такие круглые, висящие с потолка лампочки в стиле ретро. — Но для них нужен высокий потолок, — говорит Накаджима, озадачиваясь. Джуничиро обречённо стонет. — Я ей говорю тоже самое, но… — поднимает руки и качает головой, сдаваясь. — Ничего не могу поделать, хочет и всё. Надеюсь, спустя время ей разонравится эта идея. Жить так будет не очень удобно. — Представляю, — понимающе говорит Ацуши, и его глаза заволакивает дымкой далёких воспоминаний. Впрочем, Танидзаки не даёт ему надолго погрузится в мысли, ненавязчиво и аккуратно спрашивая: — Тоже ремонт? Ацуши весело фыркает. — Нет, но почти. — Дай угадаю: у Накахары-сана навороченные «апартаменты», в которых ты… — Да, — Ацуши воет и прячет лицо в руках. — У него был чёртов пентхаус. С джакузи, панорамными окнами, огромной кроватью, баром и… это слишком. Джуничиро завистливо присвистывает и дружески хлопает по плечу. — Ты отхватил большой куш, приятель. — Я не думал об этом так, — недовольно бормочет Накаджима. — И не хотел бы думать. Это заставляло меня чувствовать себя неудобно и сильно обязанным, и мне даже приходило в голову… понимаешь, остаться с Кёкой. Хотя она и выросла уже, и ей нужна своя квартира… В общем, я говорил об этом, и в конце концов… — он вздыхает и негромко совсем говорит: — Чуя мне уступил. — Уступил? — вытаращил глаза Танидзаки. — Да. У него это оказалась не единственной квартира, — тут он совсем заворчал, — и мы перевезли вещи семь месяцев назад в однокомнатную рядом с центром. Это всё ещё было слишком для меня — она просторнее, чем то, к чему я привык, но это было самым оптимальным решением. Мы договорились, чтобы я пока адаптировался к этому. «Привыкал к хорошей жизни», — тепло усмехается, вспоминая. — А потом… вернёмся. Чуя сказал через год, но мы так обжились, что это оказалось сложнее. Может, понадобится еще полгода. — Похоже, у Накахары-сана действительно большие планы с тобой, — задумчиво говорит Джуничиро, на что Ацуши непонимающе оборачивается. — Не подумай ничего! Я т-только о хорошем говорю! Ну, посуди сам: он переезжает из шикарного пентхауса в обычную квартиру, чтобы тебе было проще жить с ним. И говорит о том, что потом будет жить с тобой через пару лет в этом же пентхаусе. Ты сегодня рассказал мне, что Накахара-сан хочет выбрать с тобой машину, на которой Вы оба будете кататься. Вы выглядите, как супруги, и это о многом говорит, я думаю, — неловко заливается смехом Танидзаки, пока не обращает своё внимание на друга. И вконец прыскает, хватаясь за живот. Накаджима был абсолютно красным. От кончиков ушей до самой шеи! И выглядел он при этом так, словно раскрыл мировой заговор и теперь судьба всего мира была в его руках. Руках, которые покрылись мурашками и которые неловко бьют хохочущего парня в плечо. — Прости-прости, Ацуши-кун, просто ты такой забавный. Как ты мог этого не заметить? — Я… я не знаю. Но это не смешно! — Нет, конечно нет! Но ты бы видел своё лицо! — Джуничиро всё ещё хихикает. Теплеющие пальцы прижимаются к горящим щекам, и Ацуши со стыда утыкается лицом в одеяло и очень-очень сильно ворчит на подначивающего друга, пинает его и говорит прекратить, но всё без толку. Они почти дерутся, раззадоренные и развеселённые, пытаются друг друга защекотать кто кого больше, обоюдно шипят друг на друга время от времени, чтобы не разбудить Наоми, и всё равно продолжают свой ночной беспредел. Комната наполняется сдавленным мальчишеским смехом и звуками пинков и ударов одной единственной подушки. Они не могли быть тише, даже если бы очень постарались. Девушка входит в комнату незамеченной. Пока мальчики были заняты тем, как бы измотать коварного противника, она бесшумно подходит к футону и опускается на колени. Прямо перед ней падает хохочущий Ацуши. Его поймали в смертельный захват, и теперь самым жестоким и бесчеловечным способом дубасили подушкой! Пинки не помогают, мольбы образумится тоже, и ему ничего не оставалось, кроме как отбиваться руками и смеяться до слёз в глазах. Но в какой-то момент всё резко прекратилось. Накаджима ошарашенными глазами смотрит на то, как мимо него проползает человек в пижаме, нападает на Танидзаки-куна и заваливает его на футон, нанося полное и безоговорочное поражение. — Братик, без тебя так холодно, — сонно бормочет Наоми, утыкаясь носом в ночную рубашку, пока Ацуши принимал сидячее положение и гадал, что ему теперь делать. Впрочем, ответ приходит быстро: Танидзаки-кун так сильно раскраснелся, что ему сразу захотелось мстительно и по-злодейски захохотать. В чём он себе ни на секунду не подумал отказывать. Джуничиро пинает его в бедро, но лениво и без какой-либо злобы. Ацуши намёк понимает и потихоньку успокаивается. Они вместе облокачиваются о стену, как несколькими минутами ранее, и продолжают без причины хихикать, пока в конце концов не затихают с умиротворёнными, довольными улыбками на лице. — Из-за чего мы вообще подрались? — шепчет, аккуратно придерживая заснувшую сестрёнку и без отчёта гладя её по волосам. — М-м… ты сказал, что я с Чуей… — …как супруги выглядите, и ты покраснел. Ацуши неловко смеётся и качает головой. — Много ты видел супругов вроде нас? Танидзаки непонимающе сдвигает брови и неопределённо пожимает плечами. — Не знаю… наверное, не так много, как хотелось бы, — в глазах Накаджимы был такой явный шок, что он поспешил объяснится: — Ну… которые выглядят такими же счастливыми. Не знаю, правда, как Накахара-сан… — Танидзаки чувствует неловкость, но продолжает говорить. — Но ты всегда рад возвращаться домой, и когда ты говоришь с Накахарой-саном по телефону, мне даже кажется, что вокруг становится светлее. Ты светишься от счастья. После… года отношений? — Полтора, — подсказывает хрипло. — Забирать с работы, жить вместе, выбирать машину, звонить друг другу каждый день, ходить по магазинам… прости, Йосано-сенсей рассказала, как замечала вас пару раз в торговых центрах. Так делают супруги… разве нет? — он улыбается искренне и добродушно, глядя ему в глаза без всякого умысла. — Ацуши-кун? Ацуши-кун отводит взгляд. Слова не причинили боль и не стали каким-то ненужным, нежелательным чужим открытием. Это было личное открытие самого Ацуши. Оно было… радующим. Ему трудно было признаваться в этом самому себе — почему-то сейчас это казалось неправильным, незаслуженным — но его затопило тёплыми чувствами: радость, нежность, любовь. Он вспомнил всё это и многое, многое из того, чем не делился и не хотел делиться, что оставлял между ним и Чуей. Благодарность разливалась вместе с острой, удушающей печалью. Горечью. — Ты считаешь Чую хорошим человеком? Ацуши выдаёт это неосознанно, невнятно бормоча. Он и не заметил до этого момента, как подтянул ноги ближе к себе и обнял их, уткнувшись носом в острые коленки. Со стороны Танидзаки послышалась обескураженная тишина. В белокурой голове пронеслась тысяча и одна мысль, и главная из них: неправильный вопрос. На него нельзя ответить однозначно. Как бы не хотелось, как бы не желалось, Чую нельзя назвать ни хорошим, ни плохим человеком.

Как мир не делится на чёрное и белое, так и человечество не делится на хороших и плохих людей. Так сложился человек. Так сложилась жизнь.

— Нет, я хотел сказать не это… вернее, послушай, Танидзаки-кун… я-я, тебе лучше- — Я не знаю, какой он человек и судить об этом не очень и хочу, — перебивает его Джуничиро, и Ацуши недоумевающе поворачивает к нему голову. В карих глазах не было… осуждения, жалости, сочувствия или чего-то… что он привык видеть в других. — Но я знаю, что тебе с ним лучше, — Ацуши задыхается, — и что он не заставляет тебя чувствовать себя хуже. В прошлом… тебе пришлось нелегко, — сочувствие, искреннее, дружеское, но без той противной жалости, от которой хочется как можно скорее отвернутся, — но сейчас ты не переживаешь всё это вновь. При том что… — ему страшно, — Накахара-сан может быть груб, жесток, коварен, — Ацуши морщится, словно говорят сейчас о незнакомом ему человеке. Хотя он знает, что это правда. — Но когда ты рядом, это другой человек. Я ведь прав? Ты на секунду выглядел так, будто я сказал тебе самую ужасную ложь на свете, — Танидзаки улыбается уголками губ, но невооружённым глазом было видно, что он беспокоился. Мог ли он сказать что-то не так? Мог ли сказать лишнего? Ненужного? — Ты… ты не можешь знать наверняка, — тихо роняет Ацуши, чувствуя себя… разбитым. — Когда человеку плохо, по нему видно. Я видел, когда тебе бывает плохо, и поверь: за всё это время Накахара-сан ни разу не был причиной твоей боли. А тебе было бы больно ото всего, что напоминало бы тебе о прошлом. Любому человеку было бы от этого плохо. Поэтому… он не такой плохой человек, как может показаться сначала. По крайней мере, не с тобой, и это хорошо, — Танидзаки улыбается искренне и даже немного смеётся. — На самом деле… я очень удивлён, что он, как я понял, уже полтора года хранит твой брелок? Это… это впечатляет. Ты действительно ему дорог, Ацуши-кун… Слова Танидзаки глубоко поразили его. Они пробрались в самое сердце и отпечатались, словно выжженные раскалённым металлом… нет, словно закрытые на крепчайший замок и добровольно сохранённые в сокровенных, драгоценных уголках памяти.

— «Ты страдаешь от насилия?»

— «Ни для кого уже не секрет…»

— «Речь идёт не только о физическом…»

— «У тебя дома всё спокойно?»

— «От того, что кто-то может воспользоваться тобой…»

— «Тебе никто не поможет».

— «Ты знаешь, почему все подозревают Чую? Потому что ты выглядишь так, словно тебе хуже».

Все эти слова оказались безжалостно перечёркнуты тем, что Ацуши ждал услышать и что было правдой. Настоящей, неподдельной. Не ложью из благих побуждений и незнаний, но той действительностью, что существовала на самом деле. Разве что… — Дазай-сан сказал… что я выгляжу так, словно мне хуже, — неуверенно говорит он, страшась одного: авторитета. Несмотря на спорную и противоречивую репутацию, Дазай-сан оставался неоспоримым авторитетом в вопросах расследования. Он был гениальнейшим и умнейшим человеком Агентства, который не пускает слов на ветер и всегда оказывается прав. Ацуши боялся, что Танидзаки отречётся от своих слов. Скажет: «Дазай-сан? Правда так сказал? Наверное, у него есть причины так думать. Я бы не взялся спорить с этим». И… всё станет хуже. Вместо этого он слышит тихий смех. — Давай не будем забывать, что у Дазай-сана к Накахаре-сану особое отношение. Как у Накахары-сана к нему. Они на дух друг друга не переносят, и… это большой секрет, ладно? Но главным противником ваших отношений был именно Дазай-сан. — Что?! — Чш-ш-ш! — зашипел на него так дико, что Ацуши вмиг стало и страшно, и до смерти стыдно. Наоми в руках Танидзаки даже не шелохнулась. — Он не делал ничего радикального, клянусь! Но теории придумывал — будь здоров. И доказательствами подкреплял, и, представляешь, бесился, что их было недостаточно или что они были недостаточно хорошими! Пускай Танидзаки и веселился с этого, и в самом Накаджиме поднималось дикое желание расхохотаться над тем, что у Дазай-сана что-то не получалось и его это бесило, но в голове упорно складывался в одно целое пазл из больших, очевидных вещей… — Это ведь Дазай-сан беспокоил Куникиду-сана и Йосано-сенсей со своими теориями? Танидзаки резко смеяться перестал и даже подавился, выпучив глаза. И пока он старался помереть как можно тише, чтоб не потревожить бедняжку Наоми, и пока Ацуши любезно хлопал его по спине, в белокурой голове уже вырабатывался план… даже не то что мести, но способа отплаты за все потраченные нервы и подпорченное к детективам доверие. — Прошу, Ацуши-кун, это большой секрет, я клялся, что не скажу тебе, — хрипит обессиленно Танидзаки, продолжая кашлять. — Я понял, понял, — вздыхает Ацуши. — Просто… мне это не нравится. — Я понимаю, мне бы тоже это не понравилось! Я говорил, что это плохая идея, но меня не слушали. И я тоже слушал вполуха, потому что… мне хотелось бы верить, что я тебя знаю чуть лучше, чем они. Потому что ты никогда не выглядел так, словно тебе хуже. Я не верил ни им, ни даже Дазай-сану. Я верил себе и тебе, и Накахаре-сану. Как оказалось, не зря, — Джуничиро смеётся, весело и довольно, словно отхватил куш в лотерее. Хотя… так и есть, вообще-то. Ацуши смеётся вместе с ним, легко трогая предплечьем, потому что собственный друг оставил без машины! Как это должно называться?! Засранец же. — Спасибо, — Ацуши искренне благодарит. — Я не знаю, что бы делал без тебя. — Обращайся, Ацуши-кун. Я пойду уже укладываться, а то… — Танидзаки кряхтит, пока встаёт вместе со своей нелёгкой ношей, — мой организм не выдержит третьего испытания кофеином. Да и Наоми пора перестать подслушивать мужские разговоры, — говорит он уже строже, и Ацуши большими глазами смотрит на то, как девушка обидчиво бьёт брата в грудь, бормоча что-то едва слышимое, но очень капризное. — Ай-ай-ай, как нехорошо. Только попробуй проболтать всё Харуно-чан и Йосано-сенсей. — Не проболтаю, — оскорблённо бубнит она. Танидзаки беззлобно её пародирует, но нежность, с которой его руки держали сестрёнку, не исчезла ни на секунду. Напротив, он аккуратно пробирался к своей комнате и негромко ворковал с ней, прервавшись лишь на секунду. — И это, Ацуши-кун. Переверни одеяло, а то у тебя ноги мёрзнут. Смотреть даже холодно. Доброй ночи! — А, спасибо, доброй! И под утихающее ласковое щебетание Ацуши непонятливо начинает вертеть одеяло. Его ступни и правда были очень холодны… а всё из-за того, что он неправильно лёг. Но сейчас он ложится так, как нужно. На мягкую подушку, под тёплым, зимним одеялом, прикрывающим его ноги, в тишине и спокойствии… один. Ну, не совсем, правда, один, щебет Танидзаки был слышен даже за другой комнатой. Пускай… ведь на сердце стало гораздо легче. Правда. Под худощавой рукой размеренно бьётся успокоенное сердце. Как же… Тихо. Душно. Одиноко. При том что жужжит старый холодильник, открыто окно и совсем рядом находятся близкие друзья. Телефон рядом с футоном никаким образом не привлекает к себе внимания и остаётся беззвучным. Это хорошо. Замечательно. Значит, всё в порядке. Но всё же… Ацуши берёт его в руки — широкий, сенсорный, дорогой. Включает экран и видит одно единственное уведомление. Пропущенный вызов от Чуи.