На руках у меня засыпай

Первым, что сказал Чуя в трубку, было: — Прости, я разбудил тебя? — Нет, совсем нет. Я сам очнулся… Ацуши поспешно прикусывает язык и замирает. В трубке раздалась красноречивая тишина, а в комнате пронёсся бесшумный и обречённый выдох. Вот дурак. Час поздний, почти утренний, а за плечами — интенсивный рабочий день. Есть только одна единственная причина, по которой он мог проснуться… — Всё хорошо? — тихо спрашивает Чуя. Осторожно. — Да. Ну кто бы сомневался. Между ними неловкое молчание и оттенок недоговорённости. Они не всё друг другу рассказали, что-то утаили, что-то умолчали… — Что случилось? — ровный голос, требующий ответа. Голос Ацуши. Чуя отучивает себя так говорить с ним, а Ацуши умеет так лишь в исключительные моменты, и то — неосознанно. Ему тревожно. — Ничего. Я просто позвонил. «Просто позвонил» не бывает ночью. Никогда. — А я не ответил… — Всё в порядке, не переживай. Я рад был думать, что ты… что ты спишь, — Ацуши готов был поклясться, что Чуя сглотнул тяжёлый ком в горле. Но что вызвало эту тяжесть? Что заставило Чую позвонить ему? Почему он не говорит?

Почему Чуя не договаривает?

Он молчит слишком долго. Осознание чужой утайки остро колит куда-то в грудь, оставляя после себя неутихающую боль. Если Чуя не может сказать ему, значит, это его вина. Что он сделал не так? Почему заставил Чую сомневаться в себе? Что есть такого, что он не должен знать? — Ацуши. — М? Чуя… что произошло? — Говорю же… — Я могу помочь? Ему не отвечают. Ацуши садится на футоне и весь обращается в слух, чтобы заметить любые изменения. Чуя дышит неровно и глубоко, будто о чём-то размышляя и сожалея. Что-то ему не даёт покоя, но он… — Ты волнуешься? Ацуши давится возмущением. — Конечно. — И тебе не будет спокойно, если я скажу, что «всё в порядке»? — Конечно… Мысли и вопросы заполонили всё его сознание. В комнате было… тихо даже, несмотря на непрерывный шум техники, но в голове так активно двигались шестерёнки, так живо двигались механизмы, что казалось, будто единственный шум — от него. И ведь правда. От стен отскакивали приглушённые стуки нервных пальцев об пол, а в воздухе тонко запахло кровью — раскусил обветренную губу. — Просто плохой сон… Ацуши раскрывает рот и застывает. В нём застывает буквально всё. Кровь, дыхание, сердце. Худощавая ладонь, охолодевшая за то время, что он держал трубку, вспотела, и по ней неосторожно заскользил телефон. Дорогой телефон, на котором страшно и царапинки оставить. Такие можно молча ненавидеть и думать о том, чтобы всё-таки пренебречь комфортом ради надёжности. С его-то неспокойной работой… — Как ты… — голос низкий, сиплый, он откашливается. — Как ты себя чувствуешь? — Хреново, если честно. Давно так паршиво себя не чувствовал, — честно признаётся и затихает на тот миг, пока в трубке звучат приглушённые глубокие глотки. Ацуши успокаивается: ни один алкоголь мира так не пьётся. А если и пьётся, то Чуя точно о таком и слышать не хочет. Сейчас это просто вода… возможно, с противным обезболивающим, что гадко царапает горло и вызывает желание лишь как следует проблеваться. — Ты хочешь об этом поговорить? — Ацуши перехватывает телефон и кладёт у другого уха, чтобы встать на ноги и выйти на улицу. Нечего ему тревожить засыпающий дом своим сокровенным разговором. Его личным. — Не думаю… Он закрывает за собой дверь и прислоняется к стене. Грудь с наслаждением наполняется чистым, свежим воздухом, и он прикрывает глаза. Как хорошо…

Так вот, каково это.

— Мне говорили, что становится намного легче, если выговориться, — почти шепчет. Чуя фыркает и безрадостно смеётся. — Я был убеждён в том же самом, когда говорил тебе об этом. — Но это оказалось не так просто… так ведь? Чуя молчит, и молчание его красноречиво, понятно без всяких слов. Это ответ. «Да, это сложнее, чем я думал на первый взгляд». Это сложнее взять и рассказать, что тебя гложет. Что не даёт тебе покоя даже ночью, что проникает в твои сны и заставляет вновь и вновь переживать это: по-разному, по-другому, но всё равно пугающе и ужасно. Это почти невозможно рассказать, когда ты убеждён, что тебе не помогут. Не поймут. Отвергнут и обвинят: «это твоя вина…».

 — «Ты рехнулся?!»

 — «Как ты можешь ценить людей, что рядом с тобой, если ты не можешь ценить себя? Как ты можешь любить других, если не любишь себя?!»

 — «Твоё геройство никому не сдалось. Ты погибнешь, и о тебе никто не вспомнит… а если и вспомнит, то это будет слишком больно!!! Потому что ты оставил всех, кому ты был дорог!!!»

Геройство… громкое слово, достойное печального безнадёжного клоуна. Воспоминания врезаются неожиданно, но как никогда ясно и чётко. Встают поперёк горла и не дают сделать полноценный вдох.

Это была самая страшная ссора.

Вдох. Выдох. Прерывисто, много, неровно. Ему нужно успокоится. — Хей, тут ничего страшного, — раздаётся обеспокоенный и мягкий голос в трубке, и Ацуши распахивает глаза, испуганный. Он почти забыл, что разговаривал с Чуей. — Мне давно уже не снятся плохие сны, и это первый за долгое время. Я уверен, ещё и единственный. — Это не так работает, — выдыхает молодой человек и подходит к железной балке. Знакомый старый двор… — Я знаю, но я хотел побыть оптимистом, — усмехается и вновь делает глоток воды. — Извини, — не совсем извинение, не совсем раскаяние. Полушутливый ответ. …двор, который заметно преобразился в его отсутствие. Раньше здесь был мусор и хлам — вот словно только вчера он вытаскивал Дазай-сана из ржавой пробитой бочки, в которой разве что мусор жечь. Валялись использованные покрышки для шин, неровными слоями лежала обгоревшая бедная трава, на которую смотреть жалко. Боже, здесь даже лежала без колёс чья-то забытая старая машина. Сейчас же это стало приятным, ухоженным местом. Небольшая рассада вдоль забора, на которых цветут красивые благоухающие цветы — Ацуши постоянно забывает спросить, как они называются. Скамейка под сенью аккуратного дерева. И зелёная, пушистая трава, за которой каждый день тщательно ухаживают: поливают, удобряют и ровняют. Раньше территория была открыта, «заходи кто хочешь», называется, но после пары инцидентов — с попытками взлома, проникновения, кражи, вандализма — они все вместе накопили на ворота и железную калитку, ключ от которой есть только у тех, кто живёт в общежитии. Раньше здесь было по-другому. Но теперь здесь намного лучше. Спасибо Кенджи-куну и Кёке-чан. Ацуши откидывается на спинку деревянной скамейки и смотрит вверх. Прохладно, даже свежо. И лёгкий-лёгкий ветер с едва уловимыми нотками моря. Хорошо. — Ты на балконе? — М-м-м, — утвердительно мычит Чуя, пока закрывает за собой дверь. — Купил сегодня сигареты наконец, а про жвачку забыл. Хорошо, ты сегодня не дома, снова спал бы на диване. Ветер уносит тихий смех. — Завтра вернусь, напиши, что нужно купить. — Ничего, только сегодня за продуктами ходил. — Только жвачку? — Только жвачку. Чуя распечатывает пачку. Зажимает телефон плечом, щёлкает зажигалкой и поджигает фильтр между губ. Глубокий вдох, и яркие огни города пропадают в рассеянной струе дыма. Ацуши видит это за закрытыми веками так, словно стоит рядом и наблюдает воочию. Прижимаясь грудью к спине, обнимая и утыкаясь носом в горячую шею, чтобы не поймать ненароком удушающий запах табака. И внутренне содрогаясь от нелепого восторга до широкой счастливой улыбки от того, как идеально Чуя помещается в его руках.

Иногда ему кажется, что только их разница в росте втайне устраивает Чую. Да, ворчит, ругается, но без лишних слов прижимается к нему спиной и не прячет улыбки, когда он зарывается носом в рыжие волосы.

— Я… — М? — Ничего. — Эй, я всё ещё тут и я всё ещё тебя слышу. Выкладывай, что у тебя. — Это будет глупым, если я скажу. — Я уверен, сейчас ты точно не скажешь ничего глупого. — Отлично, я рад, что у меня утвердился собственный график, когда я не говорю глупости. — Это не то что я имел в виду, — беспомощно воет Чуя. — Ацуши… — Я скучаю. Прошло много времени с тех пор, как они признались друг другу, как их чувства перестали быть друг для друга сокровенной, страшной тайной. Они стали тем, в чём они оба уверены на сто процентов, о чём напоминают друг другу и в чём не смеют сомневаться. Но… сейчас, почему-то именно сейчас напало смущение, какая-то неизвестная скованность, словно Ацуши посмел всё-таки осмелиться. Допустить мысль, что его переживания не нужны… — Я тоже. Я тоже скучаю. И только попробуй назвать это глупым. Ацуши выдыхает облегчённо, освобождает лёгкие от пропитанного тревогой воздуха, и счастливо улыбается. Не по своей, а по воле переполняющих эмоций.

Чуя тоже не мог дышать. Он оказался обескуражен тем, что сердце всё ещё волнительно трепещет от простых слов. Его слов.

— Мы виделись прошлым утром… — Да, до того как Ваш назойливый очкарик тебя выдернул из постели, — из груди вырывается непрошенный смешок в ответ на полное недовольства ворчание. — Я думал отобрать у тебя телефон и послать его куда подальше. — Куникида-сан бы этого не оценил, — он улыбается. — Я его утренний звонок тоже не оценил, но пережил же? Вот и он бы пережил свидание с прабабкой, а пошёл бы он именно к ней, — Чуя глубоко затягивается и выдыхает, поднимая высоко подбородок. — Мне не хватает тебя здесь. А ведь… и правда. Только недавно виделись. Живём вместе. Звоним каждый день. И всё равно… никогда бы не подумал, что это возможно. — Я бы никогда не подумал, что это возможно со мной. В книгах, в рассказах, сказках, у других людей. Но не у меня. — Вы такой чёрствый сухарь, Накаджима-сан? Я что-то о Вас не знаю? — Чуя смеётся и обращает это в шутку. Ацуши жалеет, что не может поддержать её. — Я хочу надеяться, что нет, Накахара-сан. Скорее… я никогда бы не подумал, что кому-то будет не хватать меня. Меня гнали взашей, чтобы больше не видеть, и… ненавидели так, что я всё ещё удивляюсь… что я остался жив? Прости, я не должен был… — Нет-нет, говори. Я не знал этого… то есть, ты говорил, что детство было тяжёлым, но... — Это не совсем подходящая ночь, чтобы говорить о таких вещах… — А когда же будет подходящая? — спрашивает и в последний момент останавливается от того, чтобы выбросить окурок на улицу. В прошлый раз консьерж по всем квартирам прошёлся (а у них свыше десяти этажей!), узнавая, кто мог оказаться такой свиньёй, что улицу засоряет. Было неловко. — Сейчас самое подходящее время для откровений. Ведь ни ты, ни я не спим. Стоим на улице, разговариваем друг с другом и смотрим на одно и то же небо. — Звучит как свидание. — Мне нравится наше свидание. — Мне тоже. Но на свиданиях не говорят о грустном. — Значит, ты мало был на свиданиях… это большой прокол с моей стороны. — А Вы — много, Накахара-сан? Чуя усмехается. — Не настолько больше твоего, Ацуши. Самые лучшие были последние два года. И все с тобой. — Я не должен… но я рад, — и он может почувствовать улыбку, которую прячет за собой телефон. Это не конец разговора и даже не неловкая тишина, наполненная хаотичными думами о том, что бы сказать и что сделать. Это ожидание. Смиренное, мягкое, ненавязчивое, но ожидание. Ацуши откидывается на скамейке, стараясь расслабиться, и смотрит на раскинувшееся перед ним двухэтажное здание общежития. Здесь живут все, кто ему дорог… практически все. Но они рядом… — Как и все дети, я не помнил своего детства. Что было до того, как я попал в приют… наверное, родители отказались от меня сразу же, как я родился… — Ацуши, ты не можешь знать этого наверняка, — Чуя молит. Но он ничего не может сделать с той действительностью, с которой Ацуши давно смирился. — Могу догадаться, — криво усмехается, раскрывая рот, чтобы вдохнуть больше воздуха. — Мне говорили, что от меня отказались. У них не было причин лгать, — и на это Чуя не может ничего сказать. Потому поражённо, смиренно молчит. — И… я был никому не нужен. Меня ненавидели все: дети, воспитатели, директор. Подставляли, лгали, чтобы получить баллы за моё наказание. Каждый раз, когда дети в чём-то провинились, из меня делали чёртового козла отпущения, — он смеётся, но смеётся нервно и фальшиво, внутри чувствуя злость и разрастающуюся, всепоглощающую пустоту. — Знаешь, и наказания достойны пыток в каких-нибудь… не знаю, кланах якудза, которые могут только пугать. — Хотел бы я, чтобы ты ошибался: повсеместно они выдирают ногти, заковывают в цепи или верёвки, морят голодом, топят в воде и обращаются с пленником даже хуже, чем с уличной собакой. Изощрённости от них не жди, но… — …не хотелось бы остаться без пальца или с пробитой ногой. Воспоминания не приносили больше той боли, что раньше. Пусть и остался фантомный, пульсирующий её призрак при их появлении — сейчас это виделось страшным, далёким сном или чужим, ужасным рассказом, которому можно только посочувствовать и втайне порадоваться, что случилось такое не с ним. — Ацуши?.. — Чуя шепчет и не хочет в это верить. — Нет, пальцы были в порядке, — смущённо поправляется, заглядывая под ногти. Вот чёрт, он же только что пол испортил Танидзаки… — Было бы трудно объяснять людям из органов опеки, почему ребёнок ходит без пальцев… — Чуя не успевает ощутить облегчения, освободившего его заколовшее сердце. — Но хромоту или ссадины на руках и щеках можно было списать на нашу непоседливость. А не на гвозди, холодную воду, которой мы драили посуду часами напролёт, и не на школьную указку. Ею нас били чаще, чем школьную доску. А следов удушения нельзя найти, если душил ребёнка, опустив его голову в таз с водой. Чую прошибает вспоминанием.

Ожоги. Чёртова раскалённая кочерга и не исчезающие ожоги.

— Блядь. Он утыкается лбом в ледяные перила и прерывисто вздыхает, отводя от себя телефон подальше. Это слишком. Это, чёрт побери, слишком. Так нельзя делать, такое не вынесли бы даже взрослые люди, этот непрерывный кошмар... Чуя в Мафии многое повидал, Дазай позволил ему увидеть, как страшен пыточный подвал её Штаба, но это теперь не идёт ни в какое сравнение с тем, с чем приходилось сталкиваться детям этого грёбанного приюта на протяжении многих лет до наступления совершеннолетия. С чем пришлось столкнуться Ацуши. Его Ацуши. Да, есть вещи намного ужаснее и страшнее этих варварских методов. Те, что сводят человека с ума, лишают воли и рассудка, оставляя лишь иссушенную, бездушную оболочку. Есть вещи... которые бы заставили содрогнуться даже его, человека, с самого детства жившего с насилием бок о бок и давно не морщившегося от запаха крови или оглушительного предсмертного крика. Но когда ты оказываешься привязан к другому человеку, связан с ними эмоциями и чувствами настолько, что сочувствие ему становится неотъемлемой частью самого тебя, тогда каждая его боль становится твоей собственной. Каждая его слеза, каждый его крик, каждый болезненный миг отзывается в тебе десятикратно и не оставляет шанса на спасение. Сейчас он как никогда хочет оказаться рядом и обнять Ацуши. Чуя жалеет, что вообще затеял это, что подтолкнул его к тому, чтобы вновь вернутся в те дни, в те моменты, когда он был… почти на краю гибели. На самой глубине отчаяния и бессилия. Воистину… что может сделать ребёнок против взрослого? — Я был виновен чаще других, — «меня наказывали чаще других». Чуя, мать его, задыхается, он хочет оказаться рядом. — И никто не хотел мне помочь, никто не проявил ко мне сочувствия. Жалости было достаточно — я был жалкой, ненужной помехой. Об этом мне постоянно говорили. — Ты же понимаешь сейчас, что это не так? — Да… да, понимаю. Чуя сомневается. Он хочет закурить. Выпить. Разбиться в лепёшку, но обнять Ацуши и остановить, сказать «всё хорошо». Он нестерпимо хочет ощутить его в своих руках и вдохнуть родной запах. Здоровый… живой. — Я был очень растерян, когда меня выгнали оттуда, — Ацуши продолжает рассуждать, но так, словно речь вообще не о нём. Это одновременно и радует — Чуя не представляет, что бы делал, если бы его Ацуши стало хуже, — и заставляет напрячься и ждать худшего. Потому что он очень сильно погрузился в себя. Это словно затишье перед бурей. — Мне сказали сделать одолжение миру и сдохнуть где-нибудь в канаве, — у Чуи пропал дар речи, он упорно подбирал слова, чтобы сформировать их во что-нибудь нормальное, связное, полезное, чёрт вас дери… — Знаешь, вертел я их всех. Я выжил им назло, нашёл работу, дом, семью и любовь, я счастлив! И пусть теперь подавятся своими словами. Надеюсь, тогда они будут довольны. Его мальчик как всегда умеет удивлять. В момент, когда ты можешь почувствовать себя наиболее разбитым, подавленным и сломленным, неспособным встать и подняться на ноги, Ацуши подымается всем назло… назло! И одерживает победу. Выживает на чистом упрямстве, упорстве и желании жить… Это так восхищает. Ацуши один из самых сильных людей, которых Чуя знает. Обратить злость и обиду в собственную силу и направить это всё на благое дело… На добро и помощь людям… Это невероятно. Он невероятен. — Я… знаешь, я горжусь тобой. — …правда? Я ничего не сделал. — Да что ты? — Чуя улыбается и отталкивается от перил, запрокидывая голову к небу. — Ты послал их куда подальше и утёр им всем нос. Поверь, этим ублюдкам воздастся за всё, что они сделали с тобой. А ты заслужил спать спокойно, Ацуши. Чуя правда гордится своим мальчиком. Вынести всё это дерьмо и остаться человеком — не без комплексов, не без саморазрушающих привычек, но человеком… Это говорит о многом. И Чуя безумно рад, что ему выпала удача стать парой такого сильного человека. — Они давно не тревожат мой сон… В трубке глубокие вздохи и едва уловимые завывания ветра. Он хмурится и вновь приникает к перилам. По ту сторону связи Ацуши как никогда ясно смотрит на дом. Два этажа, шесть квартир, около каждой — умывальник, а внутри — люди. Люди, с которыми он вместе ходит на работу и проводит опасные расследования, спасает жизни и иногда решает судьбы тысяч и тысяч людей… Его коллеги. Его семья. Семья, которая никогда не даст в обиду: попробуй тронуть хотя бы одного члена Детективного Агентства, и ты немедленно пожалеешь, что сделал это. Мафия страшна, но пробовали ли выйти пойти против Агентства? И думать не смейте. Они вместе прошли через огонь и воду, через чёртов Ад, и не дадут никого в обиду. Ни за что. — Я был… — его голос впервые за этот нелёгкий разговор вздрагивает. Чуя цепенеет. — Я долго не мог понять, что действительно ушёл из приюта. Просыпался по утрам, гадал, была ли утренняя перекличка и проспал ли я… — смеётся, елозит, шуршит и не знает, куда себя деть. — И только… спустя время я понял, что, кхм… — Ацуши кашляет, смаргивает влагу с ресниц и ему действительно тяжело говорить. — Что не столько рад избавится от всего этого, сколько… счастлив, что теперь есть те, кому… кому, — он не может договорить, не может выговориться, и сейчас как никогда сильно желание Чуи плевать на всё и прийти к Ацуши хоть пешком, хоть бегом, хоть перелётом через весь город, но к нему. — Кому моя жизнь не безразлична. Кто будет плакать, когда я умру. Кто не ненавидит меня… Ацуши не договаривает, утыкается в дрожащие руки, сжимая телефон в ладонях, и рвано всхлипывает, и это невыносимо. — Давай я приеду. Сейчас. Ацуши, я приеду, слышишь? — Нет! Нет, не надо, чёрт… Я сорвался, извини. — Что значит «извини»?! Ацуши, ты- — Я в порядке. Это… — Ацуши ты не в порядке! — Я в порядке, правда! — он натурально рявкает, грубо и резко, почти рычит. Но если бы это был рык, то только обозлённого хищника перед смертельным ударом врагу. Чуя вмиг перестаёт метаться по комнате, до этого хаотично пытаясь сообразить, где его хотя бы какие-нибудь штаны, и почти пристыженно замирает. — Это не нер-нервный срыв или что-то вроде этого. Йосано-сенсей много о них рассказывала, потому что всякое бывает. Я тогда Дазай-сана здорово подставил, Йосано-сенсей ему такой подзатыльник прописала… стыдно перед ним, но лекции я теперь никогда не забуду. — За что прописала хоть? — негромко спрашивает Чуя, неловко покачиваясь с одной ноги на другую. — Да там… кхм, произошло кое-что, говорю, подставил его я. — Раз ты не хочешь мне об этом говорить, значит, произошло с тобой, — в ответ ему неловкое молчание, на что Чуя обречённо вздыхает и садится на постель. — Не знаю за что, но я уже готовлюсь ему врезать. — Поэтому я и не говорю тебе, — Ацуши фыркает и прерывисто вздыхает. Оправляется от произошедшего, но… Чуя представляет, как ему сейчас холодно на улице из-за мокрых щёк, которые он не может согреть, и это почти физически больно. Пытка домашнего производства — неспособность помочь любимому человеку и элементарно побыть с ним рядом в трудную минуту. Мафиозно-эсперовская версия. — Ладно, но его это не спасает, знай. — Даже если бы я ничего не говорил, ты бы всё равно его ударил. — Неправда. — Правда. — А вот и неправда! Я профессионал, в конце концов! — Тебя приводит в бешенство одно упоминание Дазай-сана, ты готов сорваться посреди ночи на другой конец города, чтобы врезать ему. Чуя недовольно морщится. — В своё оправдание скажу, что он этого заслуживает. Ацуши вздыхает и мысленно поднимает белый флаг. — Даже знать не хочу. Ночи в Иокогаме тёплые, особенно летом. Ему не бывало холодно, когда он выходил на веранду подышать свежим воздухом ближе к ночи или в самой её середине, как сейчас. Но… видно, или с погодой сегодня не заладилось, или Ацуши всё же пробрал холод воспоминаний: руки замёрзли. Он неловко ёжится и трёт ладони друг о друга, придерживая ухом телефон. — Четвёртый час… — говорит рассеянно Чуя. — Да, я чувствую, — мягкая усмешка. — Иди спать. — После тебя. Чуя фыркает и качает головой. — Ладно, мы оба идём спать, идёт? — Идёт, — Ацуши встаёт со скамейки и потягивается, не отказывая себе в удовольствии сладко зевнуть и заразить заворчавшего Накахару. Ох… позвонки целый оркестр организовали, так сильно и звучно у него всё хрустнуло в спине. — Завтра домой… — Я тебя заберу, набери мне, когда закончишь. — На чём? — у Ацуши аж голос сел. Он буквально вчера отдал ключи от машины счастливому до одурения Танидзаки, и ему не хочется верить, что Чуя так быстро обзавёлся новой... — Нет… Я пешком, — к нему верно пришло осознание. — Да брось, я не буду сильно гонять, обещаю, — Чуя взмолился, и от этого Ацуши ещё сильнее обливается холодным потом. — Ни за что! Эт- Это тоже самое, как если бы я сел в машину, а за рулём Дазай-сан! — Спасибо за оценку моих навыков вождения! Я очень польщён! — Чуя… — Ацуши взвыл. — Я не поеду на мотоцикле. Чуя по ту сторону трубки недовольно цыкает и начинает стучать ступнёй по полу. Да, настолько громко, что даже Ацуши услышал. — Ладно. Договорились. Но я тебя всё равно забираю. — На чём? — Не переживай, не на мотоцикле. Напиши, когда закончишь. Ацуши вздыхает с облегчением и усталостью. Он останется цел и невредим. Не то чтобы Чуя собирался на скорости свыше трёхсот километров в час разбиться о первую попавшуюся преграду, но заносит его будь здоров. Даже когда он старается ехать тише, наступают моменты полной забывчивости и желания выпендриться, и тогда уж Ацуши обещает себе никогда больше не садиться на это чёртов транспорт смерти. — Спасибо, — шепчет Ацуши и останавливается около двери. — Спасибо, что выслушал. — Не благодари за это, — тихий ответ. — Тебе лучше? — Да. Я думаю, да. — Тогда я счастлив. И это не одноразовая акция, слышишь? — Чуя не говорит до тех пор, пока не слышит растерянного согласного мычания. — Я выслушаю тебя столько, сколько тебе нужно. Я не многое способен сделать для тебя, но… пожалуйста, говори со мной. Хорошо?.. мне важно это. — Хорошо… хорошо. Ацуши сглатывает ком в горле, жмурится до искр в глазах и сжимает руки так крепко, как может. Не сейчас, не сейчас… — Спокойной ночи. Я люблю тебя. — Я тебя тоже. Они не отключаются друг от друга ещё пару секунд. Никто не решается сделать это первым и встретиться с оглушающей пустотой… но в конце концов вызов сбрасывается, и Ацуши… даёт волю эмоциям. Опирается рукой о балку, второй зажимает рот и надрывно всхлипывает. Больно… очень, очень больно… Но не от чужой злости, не от плохого умысла, не от жестокости, а от ласки и нежности, от понимания и заботы… На траву падают горячие слёзы, а в воздухе раздаётся задушенный плач. Он всё ещё не может к этому привыкнуть. Он жил всю жизнь в жестокости и ненависти, и неожиданная любовь иногда такая же болезненная, как и ошеломляющая пощёчина. Это больно — от того, что слишком… слишком… Ацуши втягивает носом воздух, вскидывает голову к небу и дышит. Дышит глубоко и рвано, но дышит. Спокойствие приходит не сразу, спустя много попыток выровнять дыхание, успокоить отчаянно колотящееся сердце и раскрыть слезящиеся глаза. Но оно приходит. Ветер стирает мокрые дорожки со щёк, ласкает разгорячённую кожу, и Ацуши может чувствовать себя заметно лучше. Намного, намного лучше. На часах почти четыре часа утра. Скоро рассвет.