На встречу свободе, или Тяжесть будней людских

      — Взгляд чуть левее… Вот так, и спинку выпрями…       Раздался щелчок, и девушка расслабилась. Блондинка посмотрела на экран компьютера, а точнее на фотографию, которая будет размещена в паспорте. Точно, будто бы и не она вовсе. То ли это её лицо макияж так менял, то ли она действительно сильно выросла за этот год. Вроде бы ничего особенного не произошло, а уже и не ребёнок. Рэй была взрослой девушкой, хоть и внешне.       Однако, если так подумать, то она и внутренне вполне себе взрослая.       — Нравится?       — Да, всё хорошо, — кивнула девочка и поднялась со стульчика. Фостер же, посмотрев на экран, только фыркнул:       — Чёт фигня… Совсем не Рэй, — однако в следующую секунду он яростно посмотрел на Шерона. — Какого чёрта ты со мной возился так долго, а с ней всё получилось с одного кадра?!       — Ты то прыгаешь, то злишься, то не смотришь, куда надо — вот я и переделывал фото! — гаркнул мужчина, не отрываясь от работы. — Ты, блядь, заебал меня за эти пару часов! То ему не так, это не эдак…       — Ты меня тоже заёбываешь!!! — ударил кулаком по столу убийца и достал сигарету из лежащей рядом пачки. — Давай уже хату нам выбирать, а!       — Согласен, погодите…       Блондинка мирно сидела, глядя на парней. Их взаимоотношения нельзя было назвать дружескими, уж слишком много они ругались и спорили. Но, если так посудить, то её отношения с Заком какие?       Пожалуй, ответа на собственный вопрос она дать не могла. Пока что.       — Ты долго ещё?! — вспылил брюнет. Он стоял в чёрной толстовке, а старую держал в своей руке, поскольку не желал с ней расставаться. С ней было связано слишком много воспоминаний.       Айзек, можно сказать, вырос в этой толстовке — он нашёл её в пакете убитой им же жертвы в возрасте… а вот этого он не знал. Да, она была ему велика тогда, но вот сейчас была как раз по размеру вот уже год. Или два. Или больше.       Ему было плевать на то, сколько. Главное, что она была его вещью, которая пережила многое — почти всё.       Она была его.       А Фостер был тот ещё собственник.       — Я уже всё, — наркоторговец закрыл все вкладки программ и выключил компьютер, после чего повернулся к беглецам. — Мне нужно обсудить с вами вашу биографию.       — Нашу «что?», — не понял жетлоглазый, поправляя синюю чёлку.       — Биография, — начала объяснение голубоглазая. — Это то, что происходило раньше. С тобой и со мной, по отдельности и вместе. Всё. Это как прошлое, только более научное слово.       — Рэйчел правильно сказала, — кивнул зеленоглазый, вставая и доставая листы бумаги, простые карандаши и ластик. — Мне самому придумать вам биографию или вы будете участвовать?       — Так, я не понял, — насупился бывший брюнет, садясь на диван рядом с девочкой и почти прожигая глазами севшего около них Шерона. Тот разложил листочки на кофейный столик и, взяв карандаш, начал что-то записывать. — Мы должны тебе своё прошлое рассказать или где?       — Вы должны будете врать другим людям, — пояснил мужчина, поднимая глаза, чтобы если что успокоить чересчур импульсивного парня. — У вас должна быть ложная биография, которую вы будете говорить всем вместо своей настоящей. Теперь ясно?       — Терпеть не могу... ложь… — парень крепко сжал кулаки и зубы, но больше ничего не сказал. Он понимал, что без этого никак. Мельком глянув на голубоглазую, он решил, что осталось только смириться. Действительно, ей ещё расти и расти, не стоило ограничивать её ни в чём — ни в учёбе, ни в общении. Она стала для него дорога, так дорога и близка, что можно было переступить через себя. Переступить через свои принципы для этой мелкой девчонки.       И почему он так к ней привязался?       Он и сам не знал.       — Чтобы не было слишком много лжи, мы просто немного переделаем то, что уже имеем, — Шер глянул на Гарднер, решив начать с неё. — Расскажи свою биографию, Рэй…       — С детства у меня не было друзей, а родители считали меня умственно отсталой…       Рэйчел с детства была обделена — ей не уделяли должного внимания, почти не проявляли к ней заботу. Эмоции, которые она видела, она не могла проявлять. Всё, что она чувствовала, казалось… неполноценным. Внутри чего-то не было, будто бы это была та самая недостающая деталь, из-за которой механизм не желал активироваться так, как нужно.       Отец пил, мать вела себя странно. В школе над девочкой издевались и насмехались по многим причинам. Она часто молчала, носила старую одежду, иногда маленькую, ходила домой одна, и так же одна сидела, ни с кем не общаясь. Ни друзей, ни нормальной семьи.       Ничего своего.       Ругань преследовала её в течении всей жизни. Она научилась делать уроки и засыпать под крики, есть с треснутой посуды и порой со стеклянной крошкой в еде. Эмоций, которые были внутри неё, она не показывала никому. Иногда было тяжело молчать, когда тысячи тысяч эмоций и слов пытались вырваться наружу, но она не могла их показать, не могла проявить. Не знала как.       Никто её не слушал. Из-за того, что все считали её сумасшедшей, её «бредни» никто не желал слушать. Да, порой её слышали, но не слушали. Не обращали внимания, или не давали того, что ей было нужно, или не слышали вообще, будто бы Рэй никогда и не было. Будто она бестелесный дух, приставший к обычным людям.       Все желали быть услышанными, но никто не слушал сам.       Щеночек. Родители. Убийство.       И самый счастливый момент. Идеальная семья, где все слушали друг друга, помогали, общались и играли с ней.       И всё так же быстро закончилось, как и началось.       — Счастье никогда не бывает долгим, — после продолжительной паузы проговорила Гарднер, глядя в одну точку перед собой. Во время рассказа её глаза оставались такими же пустыми, какими и были до этого — даже казалось, что они стали ещё более мёртвыми. Будто она «умерла» во второй раз за время рассказа.       Но нет. Она не умирала ни разу.       Она родилась уже мёртвая.       — Очень печальная история, со смешанным концом, — тихо проговорил брюнет, ставя точку в конце листка. Он был достаточно мрачен и бледен после услышанного. Это возымело на него должный каждому живому человеку лёгкий шок и заставило задуматься о том, что город Х делал из людей, живших здесь. — Мне жаль, что у тебя так…       — Всё хорошо, — быстро ответила девочка, подняв глаза на него. В них был мрак. — Если бы этого всего не было, я бы не познакомилась с Заком. Так что всё хорошо.       — Кстати, Айзек, — обратился к тому мужчина, пронзая его взглядом изумрудных очей. Синеволосый сидел с достаточно задумчивым и серьёзным лицом, переваривая услышанное. Оказалось, он не знал всего о подруге. Точнее знал, но недостаточно. Жёлтый глаз внимательно за ней наблюдал.       Этого было мало.       Хотелось знать всё.       Абсолютно всё. Это маниакальное любопытство возникло резко и неожиданно, но было невыразимо сильным.       И он узнает, но после.       — Моя очередь, да? — приподняв уголок губ, оба глаза встретились с зелёными. В глазах наркоторговца он увидел нечто… подозрительное. Сколько он смог высмотреть в очах убийцы, было неизвестно.       Второй рассказ, не менее потрясающий и шокирующий, начался.       Фостер никогда не знал понятия слова «мать». Точнее, знать-то он знал, но вот никогда не понимал, какого это — иметь настоящую мать. Женщина, что его родила, никогда не была к нему неравнодушна. Он помнил, как его называли «уродом» и «отбросом» из-за разных глаз — одновременно с гетерохромией у него наблюдалось различие размеров радужных оболочек и зрачков — анизокория. Его правый глаз был чёрным, и меньше, чем левый — ярко-жёлтый, что, собственно, тоже отличало его ото всех и заставляло других тыкать в них пальцами на улице. Внешность, характер, манеры — женщину это всё всегда раздражало и выводило из себя, но если на это она могла закрыть глаза, то было то, что она проигнорировать не могла.       Айзек терпеть не мог мужчин, которых она приводила.       Он оказался невероятно живучим. Ни яд, ни огонь его не брали. Тот мужик ему сразу не понравился, как, впрочем, и остальные хахали родившей его женщины. И именно он, к слову, предложил продать его.       Нелегальный приют. Приходилось выживать, ибо вариант подыхать он отмёл еще после поджога. Если тогда он выжил, значит, было для чего.       Избиение местных детишек, коих с каждым днём становилось то больше, то меньше, стало привычкой. Никто не смел говорить ему что-то про его бинты, а лица и имена так часто менялись, что он перестал их хоть как-то запоминать и вглядываться.       Из-за того, что еды им давать не думали, приходилось перебираться тем, что было. А были только объедки, что выбрасывались управляющим и его женой не каждый вечер. Те тётка и дядька тоже были дерьмовыми, но хотя бы получше, чем родившая его женщина и постоянно меняющиеся хахали. Вкус у той хуйни, что он ел, был не из лучших, но выбора не было — либо он ел, либо подыхал. Первый вариант был куда красочней и лучше.       Он ненавидел быть инструментом в чужих руках. Закапывание трупов было хуевым делом, но деваться было некуда. За какое-то время запах разложения и трупный смрад почти пропитывали кожу, что было не оттереться от него. Хотя он и не мог — ванну ему «добрый управляющий» не предоставлял. Внутри него было такое дерьмовое ощущение, будто бы он был всего лишь вещью, а не живым существом.       Человек. Считал ли он себя человеком? Был ли им?       Он не знал, что такое «человек».       Фильм, в котором так ярко показали, как убивать. Он его поразил, так увлёк и заманил в плен его неокрепшую психику вкупе с сознанием, что картина не покидала голову ни на секунду. Она была такой яркой, будто бы он сам это всё делал. Брюнет почти ощущал этот запах, этот вкус и это тепло человеческой крови… Кровь на руках и на ноже потом взялись, словно из ниоткуда. Он не до конца понял, как так получилось… Плоть резалась необычайно легко. Кровь пропитала бинты, запах металла одурманивал, как героин. Хотелось ещё.       И ещё.       И ещё…       Старик. Самый первый, кто отнёсся у Фостеру, как к равному, а не как к мусору. Но больше всего в память бросилась именно Рэй.       Она не являлась мусором, но относилась с ним на равных. Даже ставила его чуть выше, чем себя.       И единственная, кто выжила из всех «равных».       — Вот так вот, — пожал плечами серийный убийца будто бы говорил не о своём тёмном прошлом, а о том, что он ел на завтрак. — Про то, что было в том здании, я тебе уже рассказывал. И чё дальше теперь?       Повисло молчание. Наркоторговец думал, глядя на листы, исписанные мелким почерком. Их истории были потрясающими, можно сказать даже, что они были достойными экранизации. Однако осталась не меньшая работа.       — Теперь самое сложное — придумать вашу общую биографию, поскольку Рэйчел нужна опека. Она будет жить вместе с тобой, — наконец произнёс зеленоглазый, задумчиво пожевывая конец карандаша и глядя на чистый лист.       — Даже если бы и была, я б её не отпустил, — ухмыльнулся сам себе синеволосый, снова кинув на девочку быстрый взгляд.       — Тогда… мы будем выдавать себя за брата и сестру? — предположила Гарднер, приложив пальчик к нижней губе в задумчивости.       — Да, этот вариант великолепно подходит, но вот внешнее различие… Хотя есть вариант того, что вы будете друг другу сводными братом и сестрой, — начиная записывать на листочке теорию пробурчал мужчина. — Да… Да, это будет хорошо. Тогда у Айзека будет отец родным, а у Рэй — мать…       — У меня же нет!..       — Цыц, — заткнул его Шерон, из-за чего парень просто заскрипел зубами и наконец-то закурил. Сделав глубокую затяжку, Фостер откинулся на спинку дивана и просто смотрел в потолок. — Хотя, если наоборот… Да, наоборот будет лучше. Мать Зака и отец Рэйчел сошлись, когда вы уже родились… Зака продали в приют, и Рэйчел не видела его и не знала о его существовании…       Всё придумалось довольно быстро и просто. Айзек старше Рэй на семь лет. Когда ему было примерно пять-шесть, его мать продала его в нелегальный приют, после она вышла замуж за вдовца, оставшегося с дочкой. Гарднер они растили ровно до того момента, пока родителей не убили. После Фостер, который знал о Рэй, но не знал, где она, увидел по телевизору новости и услышал о матери. Он забрал девочку под свою опеку. Сам Айзек же был начинающим музыкантом…       — Эй, я не умею ни петь, ни играть! Какой нахуй музыкант?!       — А сейчас все музыканты таланта не имеют, — пожал плечами Шер, ставя точку. После он поднялся и сам закурил. — Идём, будем вам дом смотреть…