Быт добьет?

       POV Костя        — Моника! Не смей так разговаривать с отцом! — кричу я в прямом смысле в дверь, которой дочь громко хлопнула. Миша опустился на барный стул и запустил пальцы в волосы.        От этого вида меня обуяла такая злость, что я просто не в состоянии сейчас обнять его или приободрить. Да и вряд ли ему это сейчас поможет. Срываюсь с места и торопливо подхожу к комнате дочери. Или теперь правильней называть ее падчерицей? Чертова молодежь! Неужели и я в свое время был таким? Так сильно внутри играют гормоны? Или влияет ближайшее окружение? Сейчас мне нет дела до этих мыслей, я гневно дергаю ручку двери. Успеха, как и ожидалось, это действие не приносит, и мне приходится кричать, чтобы хоть немного перекрыть громыхающую в комнате музыку.        — Моника, пусти меня сейчас же! Или же выйди! — Из-за двери кроме разрывающей барабанные перепонки музыки так ничего и не доносится. — Хорошо!        — Костя, оставь ее в покое, она успокоится, — Миша ловит меня за руку, но этого слишком мало, чтобы остановить меня, потому что я уже принял решение. Лишь дергаю рукой, вырываясь из цепких пальцев.        — Ага, бегу и волосы назад, — зло бросаю я, выходя из квартиры.        Тумблеры на щитке щелкают один за одним, и цифры на счетчике перестают сменяться. Теперь ты поговоришь с нами, как нормальный человек, а не как гормональная бомба. Захожу в кромешную темноту квартиры, воздух в которой сотрясает очередной крик Моники.        — Сюда иди, — непривычным для себя голосом кричу я, останавливаясь около мужа, который перекатывает в пальцах стакан.        Дочь показывается в дверях своей комнаты и скрещивает руки на груди. Куда это ты так разоделась? Я в растерянности смотрю на нее в свете включенного смартфона. Это юбка или трусы? Божечки-кошечки, да что ж это творится? Боюсь, что с языка сейчас сорвется совершенно неуместный комментарий в адрес шестнадцатилетней девушки.        — А че, выше шпильки не нашлось? — Миша от такого вида должен был бы прийти в ярость, но вместо этого лишь устало поднимает брови.        — Я буду одеваться, как захочу, — пожимает плечами Моника.        — Нет, не будешь, — качает головой муж.        — Да? И кто же мне запретит? Ты, что ли? — она показывает отцу фак, собираясь вернуться в свою комнату.        — Мне кажется, мы еще не закончили, — я кладу руку Мише на плечо, как бы предлагая свою помощь.        Моника передумывает закрываться от нас, она подходит вплотную ко мне, рассматривает, словно видит впервые в жизни. В ее взгляде я вижу ненависть, которой, как думал, не заслужил.        — Да пошел ты, — выплевывает мне в лицо дочь и, пока я не успел хоть как-то среагировать, добавляет, — ты здесь вообще никто! Ты же не думал, что я буду слушаться такого, как ты?        — Мне плевать, — я делаю паузу, потому что эти слова становятся у меня в горле рыбьей костью, не давая дышать, — что ты думаешь обо мне. Но ты никуда не пойдешь, пока не извинишься перед отцом.        Миша поднимается на ноги. Что ты задумал? Я начинаю нервничать, равно как и Моника, которая неосознанно делает шаг назад. Миша никогда не поднимал руку на дочь. Но сейчас в его взгляде плескалось нечто понятное не только мне, нечто, что вновь возвращало меня на семнадцать лет назад. В ту зимнюю ночь, когда его рука хлестко прошлась по моему лицу, а слова резали острыми лезвиями сердце.        — Миша, — я становлюсь между ними, пытаясь остановить его. Я знаю, что он не тронет меня. Или я ошибаюсь?        — Ты наказана до тех пор, пока не принесешь нам свои извинения, — лишь говорит Миша, после скрываясь за дверью нашей спальни.        — Ага, конечно, — фыркает Моника, провожая отца взглядом, — а на хуй тебе не сходить, дорогой папочка? Хотя погоди-ка, ты же уже.        Что произошло с моей маленькой королевой? Почему она отошла от власти, уступая место взбалмошной проститутке? Моника ведет себя не просто некрасиво по отношению ко мне, но совершенно по-хамски к родному отцу. Не скажу, что меня не задели ее слова. Очень даже. Я считал ее такой же своей дочерью, какой она была для Миши. Я любил ее, да и продолжу любить всем ее язвительным словам на зло. Но что же произошло с ней? И не наша ли в этом вина? Господи, как много вопросов стоит обдумать, и как же больно вспоминать ее ледяной взгляд и выжигающие внутри язвы слова.        — Моника, — я хочу еще раз посмотреть в ее глаза, перед тем, как она вновь уйдет от разговора.        — Я же сказала, пошел ты! — кричит она, замахиваясь на меня рукой. Я замечаю слезы на ее щеках. Что же ты переживаешь и почему не можешь поделиться с нами? — Я ненавижу вас! НЕ-НА-ВИ-ЖУ! Вас обоих, — захлебываясь обидой и слезами, она возвращается в свою комнату.        Я возвращаю свет в квартире и захожу в спальню. Миша стоит на балконе, опираясь локтями о подоконник. Замечаю тонкую струйку дыма, перевожу глаза на комод, где обычно оставляю различную мелочь типа ключей от дома, машины, бренчащие монеты или сигареты. Пачки нет, как нет и позолоченной тяжелой зажигалки, что Миша, смирившись с моей пагубной привычкой, подарил мне в том году. Выхожу к нему в темноту ночи. Понимаю, что ему сейчас ничуть не легче, чем мне. Глажу его по руке, не торопясь закурить, хоть мне уже так давно хочется.        — Она перерастет это, — пытаться подобрать слова у меня ни умения, ни желания. Миша — единственный человек, с которым я могу позволить себе просто быть с собой. — С чего вы вообще начали ругаться?        Миша пожимает плечами и выпускает носом дым.        — Я запретил ей превратить наш дом в притон.        — В каком смысле?        — Боже, Костя, — он закатывает глаза, а я забираю у него из рук сигарету, с удовольствием докуривая ее за мужа. — Она собралась устроить вечеринку на этих выходных, я сказал нет. И тут началось.        Не знаю, как реагировать на это. В моем детстве таких проблем не было. Наверное, потому что у меня и друзей-то не было. А даже если бы и были, скажи мне мать «нельзя», я бы лишь расстроенно выдохнул, чуть громче обычного. И как себя вести с ней?        — Это все твое воспитание, — выдыхает Миша, повергая меня в шок этими словами. Я роняю бычок мимо пепельницы и не мигая смотрю на супруга, который решил оставить меня с моим возмущением тет-а-тет.        — Что ты хочешь этим сказать? — наконец взрываюсь я, все-таки позволяя эмоциям захлестнуть свой разум. Врываюсь в комнату следом за Мишей, громко ляпая балконной дверью.        — То, что именно ты слишком часто потакал всем ее капризам, — Миша то ли довести меня решил, то ли поиздеваться, то ли и правда так думает. И я не могу понять его истинных намерений, от чего закипаю все больше.        — А, вот оно что?! То есть лучше было бы, чтобы девочка росла в «военном лагере», а не в любящей семье?!        — Может было бы и лучше, — Миша отворачивается ко мне спиной, давая понять, что он совершенно серьезен.        — Что ж, — я поджимаю губы, понимая наконец, что не видать мне от него поддержки, и эта семья ополчилась против меня. К черту! Позже буду мучить себя мыслями о том, где я оступился! А сейчас я, пожалуй, полностью отдамся своей ярости и обиде. — Вини меня.        Ключи от машины звякают, столкнувшись с обручальным кольцом. Может, как в кино сделать? Запрокинув голову, гордо положить кольцо у него под самым носом? Нет, скорее всего мое самолюбие задето не настолько сильно, чтобы из-за пары слов расстаться с ними. Но сейчас я слишком сильно затронут словами близких мне людей и поэтому я уйду.        Нам всем нужно побыть в одиночестве со своими мыслями.        — Куда ты? — Миша закладывает руки за голову, наблюдая, как я ищу бумажник.        — В офисе переночую, — бросаю я, наконец откопав кошелек под кучей одежды.        — Какого черта, Костя?! — тут же начинает повышать голос Миша, что повергает меня в легкий шок.        — А что ты предлагаешь? Продолжить этот бессмысленный спор? Не вижу смысла, я здесь лишний. И всегда им был.        — Что ты несешь? Для кого ты лишний?!        — Я влез в вашу семью, я вмешался в чужие жизни, я испортил твою дочь. Вини меня! — выкрикнул я, больше не в силах держать все в себе. Все это комом сбило меня с ног. Я держался, как мог, но держался. А теперь в голове звучали слова Моники, что я всего лишь пустое место. Я не стану частью их семьи.        Никогда.        Слезы быстро побежали по щекам, очки вспотели от частого дыхания. Обида изнутри вырывалась резкими всхлипами. Миша стоял в дверях, не давая мне пройти, и единственное, что мне осталось это со всей силы ударить по его каменной груди. Он даже не дернулся. А я бил и бил. Я не хотел сделать ему больно, но хотел, чтобы сейчас его здесь не было. Пусть не стоит здесь, как истукан, пусть уйдет, наконец закончив эту лживую игру в семью.        Но уйти должен именно я.        И осознание этого душит меня, заставляя захлебываться слезами.        — Пусти меня! — набрав в легкие больше воздуха, снова кричу я.        Я не уловил момент, когда в соседней комнате затихла музыка, да и плевать я хотел на нее. И так же я пропустил из виду фигуру дочери, высунувшую голову в коридор. Я продолжал колотить кулаками мужа, который старался обнять меня. Он хотел, чтобы я успокоился, может даже хотел извиниться за свои слова, но я так не думал. Руки ныли, напоминая каждую секунду о моем проигрыше. Я сорвал голос, умоляя его отойти.        Сейчас мне нужно уйти. Я должен перенести это, вытерпеть, пережить. Я должен сделать это один, как бы тяжело мне не стало. Иначе, я и правда буду плохим отцом, иначе, я и правда пустое место.        — Пусти меня, Адмиралов! СЕЙЧАС ЖЕ! — поднимаю на него глаза, мои слова задели его или, может, открыли глаза на что-то. А мне плевать. Я больше ничего не хочу.        Только сигарету сжимать трясущимися губами, только тянуть горький дым, только выдыхать его, кашляя от долгой затяжки.        — Что происходит? — Моника делает несколько шагов в сторону спальни, но Миша заводит руку за спину, одним лишь жестом останавливая дочь.        — Возвращайся в свою комнату, Моника, — его голос больше не такой стальной, он дрогнул, и не один раз.        — Но, пап…        — Я сказал, иди к себе!        Я припадаю к его груди. Даже сейчас я стою между ними. Мне почему-то казалось, что я буду больше сплачивать их. Тогда, когда Моника была маленькой, я еще что-то значил, но не теперь. Теперь я лишь жидкость для розжига.        — Мне нужно уйти, правда, — я шепчу, но знаю, что он услышит, и получаю этому подтверждение, когда его пальцы больно сжимают мой подбородок.        — Нет, — Миша вот-вот потеряет контроль, я уже видел такой взгляд.        — Прямо сейчас, — стою на своем я, отталкиваясь от его груди руками.        Я люблю их. И должен сделать все, чтобы они были счастливы. Я не должен стоять между отцом и дочерью. И даже если я раздуваю слона из мухи, и это все слишком поспешно, это надо сделать сейчас, пока у них еще есть шанс вернуться к прежней жизни.        Обхожу мужа, не могу посмотреть ему в глаза. Не могу дать надежду. Знаю, что делаю больно, потому что у самого внутри творится такое, что не приведи господь.        — Куда ты? — Моника идет за мной следом, хватает за руку, когда я поворачиваю собачку замка. Не могу ответить ей. Не маленькая уже, а значит, смысла врать нет. Но и правду сказать сейчас трудно. Моника оборачивается к Мише, — куда он, пап?