Быт добьет?

       POV Михаил        Моника перестала со мной разговаривать. Она лишь сверкала глазами в мою сторону, стоило мне вернуться домой. Зато в нашей квартире теперь не было ни слуху, ни духу ее друзей. И хоть из этого стоит сделать плюс. Я конечно виноват перед Костей, но совершенно не считаю тот случай изменой, которую мне теперь приписывает дочь. Я бы ни за что не позволил этому юнцу перейти границу, совершенно забыв, что он и так ее перешел.        Понял я это, только когда проснулся в холодном поту, а проведя рукой по кровати рядом не обнаружил мужа.        Костя лежал на нашей кровати, раскинув руки в стороны и зажмурившись от удовольствия. В этом сне с ним был не я. Я даже не знаю того, кто ласкал его член губами, я не видел его лица, да мне и не нужно было, я видел лишь Кота, который, как я в тот вечер просто наслаждался, не пытаясь оттолкнуть или остановить незнакомца. Я проснулся, когда Костя гладил его по щеке, выпрашивая еще один поцелуй.        И это я считал изменой. Только теперь понимая, что сам поступил так же по отношению к нему. Но это был только сон, и Костя наверняка сейчас ютится на офисном диване, тогда как мой поступок висит на моих плечах, отдавая отчетливым запахом предательства.        А что если бы Моника не вернулась тогда? Что если бы я и правда не смог остановиться? Нужно сдержать обещание и рассказать обо всем Косте.        Но как это сделать, если он избегает встреч со мной в офисе? Если он не берет трубку, или перенаправляет меня на голосовуху? Этот перерыв слишком сильно затянулся, нужно положить этому конец, пока я окончательно не свихнулся.        — Мистер Адмиралов, — в мой кабинет входит секретарь, держа в руке огромную стопку папок, — сегодня в два совещание. Большая Шишка вернулся из Чикаго, — она сделала перерыв, оглянулась, как будто нас может кто-то подслушать, а после шепотом добавила, — говорят, он совершенно злой.        — Что ж, надеюсь нам удастся это исправить, — я улыбнулся Кэтрин, забирая из ее рук папки.        За время отсутствия мистера Донована, мне удалось уберечь компанию от двух громких исков, и я очень надеюсь, что хоть такие новости смогут остудить пыл начальника. В последнее время он и так пребывал в дурном расположении духа, а, если слухи не врут, и их отношения с этим выскочкой Виктором сошли на нет, угодить боссу будет явно не так-то просто.        Я занимался судебными исками, которые конкуренты клепали один за одним, дабы выбить холдинг из строя, в то время, как Костя стал незаменимым, как его стали все называть, «личным» адвокатом компании. Он занимался делами, возбуждаемыми на сотрудников компании, а также на держателей акций, их жен, любовниц, детей и так далее, и тому подобное.        Наши дела не пересекались почти никогда, ведь сложись так, либо мне, либо ему пришлось бы передать дело другому адвокату, чтобы избежать риска в суде.        Я открыл папку с делом недельной давности, исковое заявление отклонили еще на предварительном слушании. Компания Гроссхит потерпела крах в так и не начавшейся войне с нашим холдингом. Владелец Гроссхита — мистер Гросс, проклял меня на выходе из зала суда. Может теперь стоит винить его слова в том, что случилось с моей жизнью позже?        Стоило мне наконец разложить все документы по своим местам, для более корректного представления начальству, как часы тикнули, оповещая, что я должен раскладывать свои бумажки в зале совещаний, а не у себя в кабинете. Чертыхаясь, я попросил Кэтрин помочь мне с папками и бросился к лифту.        Дверь конференц-зала была приоткрыта, но изнутри не доносилось и шороха. Либо еще никто не пришел, и я в кои-то веки буду молодцом, либо Большая Шишка настолько в плохом расположении духа, что все наложили уже по ведру.        — Мистер Адмиралов, вам не сообщили, что совещание ровно в два? — на меня смотрят все без исключения. Ни для кого ни секрет, что моя работа в компании не оканчивается одним лишь залом суда и кабинетом, с легкой руки конкурентов мне слишком часто приходится говорить по телефону, забывая смотреть на часы. Но сейчас Большого Начальника это явно волнует меньше всего.        — Кэтрин сообщила мне об этом в девять, — стойко отвечаю я, умеющий врать на уровне Бога, но не желающий подставлять своих сотрудников. — Но мне пришлось связываться с окружным прокурором Блейкли, с подачи которого наше слушание было решено перенести. Было бы странно, если бы представители холдинга не явились на него, не так ли?        По залу прошелся сдержанный смешок, а мистер Донован, немного остыв, кивнул на мое место.        После начался разбор полетов, что компания несет убытки из-за массовых беспорядков в Чикаго, также в Нью-Йорке и Миннесоте, но уже по непонятным пока еще причинам. Меня это волновало не больше, чем перешептывающихся в дальнем конце стола Кости и Виктора. Давно вы спелись-то? Костя изредка шикает на своего нового товарища, делая вид, что сосредоточенно слушает мистера Донована. Последнему это зрелище приносит столько же негативных эмоций, как и мне. Ну зашибись теперь! Приволок сюда этого донжуана, а он уже вовсю нашептывает что-то моему мужу на ухо. Держал бы ты его, Донован, покрепче за яйца что ли.        Нас отпустили только через три часа, пропесочив как следует. Накинув каждому присутствующему еще хреналион работы в других филиалах, как будто у нас кроме корпоративной жизни никакой другой не существует. Мистер Донован был очень настойчив, когда просил Виктора задержаться в зале совещаний. Стоило за рыжим закрыться двери, как по толпе прошелся смех и улюлюканье. Костя, весьма недовольный таким поведением коллег, поспешил к лифту.        — Не хочешь поговорить? — я останавливаю его у поворота к уборным. На его пальце все так же блестит обручальное кольцо, и это нет-нет, но греет мне душу.        — Ты слышал Донована? У меня работы раза в три прибавилось теперь, — он устало потер шею, избегая смотреть мне в глаза, — не до разговоров сейчас.        — А с Виктором, значит, тебе время попиздеть позволяет? — голос становится стальным, а в голове снова рисуется тот сон, вот только теперь у незнакомца пробивается отчетливая рыжина в волосах.        — При чем здесь Виктор? — вспыхивает Костя, но, чтобы не стать новой причиной сплетен в офисе, утаскивает меня в туалет, тут же закрывая за собой дверь.        — Ну так объясни мне, что же такого интересного адвокату может рассказать айтишник, — я вопросительно поднимаю брови, понимая, что впервые в жизни я слышу в своем голосе открытую ревность. И Кот скорее всего тоже не станет исключением.        — Ты что ревнуешь? — он смотрит на меня с неподдельным удивлением.        — Интересно, а как ты, блять, думаешь? Два года я только и слышу: ой Виктор то, Виктор се. Но никогда ты и близко к нему не подходил. А сейчас что? У нас этот… перерыв, — я скривился, как от лимона, — а ты во все уши слушаешь своего, цитирую, такоооогооо крааасавцаааа.        — Миша, ты несешь чепуху, — он пытается открыть дверь, но сделать это явно сложно, когда я подпираю ее всем своим весом. — Мне правда работать надо.        — Ахуеть не встать, работать ему надо! А жареных гвоздей тебе не надо?!        — Ты перегибаешь, — злится Костя.        — Ах перегибаю, да? — я открываю дверь, но перед тем как выпустить мужа в коридор, склоняюсь к его уху. — Ты должен кое о чем знать, мой мальчик.        Его лицо становится белым, когда я выхожу из уборной и запрыгиваю в лифт, что уже почти закрыл двери. Я сделал все неправильно! Не так я должен был рассказать ему. Но он вынудил меня пойти на это. Он сделал мне больно, и я не мог не дать сдачи. Я кретин, наверное, но почему же мне стало легче?        POV Костя        Я пропустил еще два лифта, пока приходил в себя, так и оставшись в дверях уборной. Какого черта он вывалил это на меня именно сейчас, именно так? Он что совсем с ума сошел? Етить его богомать! Козлина накачанная!        — Какого хуя ты сказал там?! — я врываюсь в его кабинет, не желая переходить с крика к нормальному тону. — Ты совсем головой ебнулся? Если я сказал, что нам нужен перерыв — это не значит, что можно разрешать каждому встречному поперечному лезть к себе в штаны!        — Мистер Адмиралов, либо снизьте тон, либо покиньте мой кабинет немедленно.        — Ах немедленно?! — я скидываю все его документы со стола, бумаги вылетают из папок, оседая в разных углах комнаты. — А еще что? А? А говна на лопате не хочешь, кретин?        Ух я бы тебе врезал сейчас! Со всей своей младенческой силушкой как дал бы по губешкам твоим предательским! Останавливает лишь то, что в конечном итоге больно будет только мне, пока Миша невозмутимо продолжит буравить меня взглядом. И мне остается только громить его кабинет по мере своих возможностей. Скидывать книги с полок, ногами подбрасывать упавшие контракты и постановления суда. И орать! Орать, что есть силы на этого ублюдка, которому я жизнь отдал, а он и двух дней продержаться не смог!        — Вы, мистер Адмиралов, конченный уебок, — выдохшись, добавляю я. Но он не реагирует, и это действует на меня как дополнительный стимул к проявлению второго дыхания. И когда я уже начал бросаться в него предметами интерьера, и ему все-таки пришлось оторвать задницу от кресла, чтобы хоть как-то уберечь голову, от летящей в него вазы, за моей спиной открылась дверь.        — Мистер Адмиралов и… — в кабинет влетел босс, ошалело осматривая руины, в которые теперь превратился идеальный порядок, — и мистер Адмиралов!        За его спиной стоял Виктор и как обычно улыбался.        — О, милые бранятся, только тешатся, — он сказал это на русском, из-за чего мы с Мишей совершенно забыли о существовании конфликта. — Что?        Виктор подтолкнул начальника в плечи, и тому пришлось зайти внутрь. Когда же Дэниел закрыл за собой дверь и вновь повернулся к нам лицом, снова просиял.        — Смиритесь уже, — он опустился на край стола, который сейчас был единственный девственно-чистый в этом кабинете, ведь я умудрился даже монитор с него скинуть под ноги мужа.        Мистер Донован проделал тот же трюк с диваном, тут же закидывая ногу на ногу. Вам тут что бесплатное шоу, я не понимаю?        — Может, вы сначала свои отношения выясните, а потом уже будете лезть ко взрослым дядям? — первым в себя приходит Миша, переводя гневный взгляд от одного к другому.        — Нам и нечего выяснять, — пожал плечами Виктор, тут же перебираясь на колени любовника.        — Мы делаем много глупостей в жизни, — Донован положил ладонь на бедро партнера, — главное, найти того, кто сможет нам их простить.        — Ебать, конечно, вы советчики, — я захожусь смехом, вытирая несуществующие слезы с глаз, — одиннадцать лет я свято верил, что кто-кто, а Миша уж точно не поступит так. А теперь он мне, словно шутку сообщает, как ему в нашей квартире дрочил какой-то пацан!        Я снова замахиваюсь и бросаю в сторону мужа тяжелой печатью. Убил бы, ей богу, убил бы!        — Может вы оставите нас на минуточку? — сквозь зубы цедит Миша, указывая начальству на дверь.        Донован звучно хлопает Виктора по заднице, поднимаясь вслед за ним.        — Вам нужно поговорить, — он сказал это перед тем, как закрыть за собой дверь. И только тогда я понял, что же произошло.        — Нам уже не о чем говорить, — голос становится уставшим, и сил ругаться больше нет. Я хочу уйти вслед за ними, но от чего-то стою на месте.        — Я так не считаю, — жмет плечами Миша, снова возвращаясь на свое кресло. — Между нами ничего не было. Это было…        — Какое-то помутнение, да? — издеваюсь я. — Как в ту ночь? Может тебе сходить к окулисту? А то слишком часто у тебя в глазах сбоит. Или к мозгоправу? Может у тебя там короткое замыкание?        — Все сказал? — он смотрит на меня зло, будто это мне дрочили посреди нашей кухни.        — Я заберу свои вещи сегодня, — ты не будешь разговаривать со мной, как с пустым местом.        — Ты ведь сделал тоже самое, не так ли?        Эти слова заставляют меня остановиться в дверях, а по спине предательски ползет страх. Я не знаю, о чем он говорит. Говорит ли он том, что было словно в другой жизни, или о том, как меня прижал Виктор.        — Это было слишком давно, и я уже понес наказание за тот поступок, так что ты не вправе вспоминать мне его, — я оборачиваюсь на мужа, в лице которого читаю настойчивость. Он знает. Знает, что Виктор позволил себе чуть больше, чем обычная вежливость и человеческая взаимовыручка.        Откуда? Кто мог сказать тебе?        Неужели…        — Ты провел в его кабинете полчаса, после чего вы направились в забегаловку на углу. И внезапно стали так близки. Как думаешь, может стоило рассказать Большой Шишке, что его благоверный трахается с моим мужем?        — Что ты несешь, идиота кусок? Я не спал с ним!        — Я знаю, — он безразлично пожимает плечами, — не стоило Виктору рассказывать мне, как приятно пахнет от моего мальчика, какие мягкие у него бедра, и как нежно он может стонать, если коснуться поясницы. Тебе можно?        Он смотрит на меня, держит себя в руках, пока я сжимаюсь под его взглядом. Он простил меня однажды, и видимо лимит исчерпан.        — Я спросил… ТЕБЕ МОЖНО?! — он кричал так зло, как никогда до этого. — Ты собирался забрать свои вещи сегодня? Отлично, у меня как раз слишком много работы, оставишь свои ключи Монике.        Я отошел обратно к двери, не зная, как теперь быть. С Виктором получилось совершенно случайно, ни я, ни он не хотели этого. И это бы ни за что не переросло во что-то большее, наверное. Но зачем же он рассказал все Мише? Чего он добивался этим?        — Надеюсь, тебе понравилось, — добавил Миша мне в спину, опуская лицо в ладони.

***

       Не задерживаюсь в офисе дольше положенного. Я должен поехать домой. Я должен убрать там любое напоминание о себе. Я не железный, Миша, я не выдержу больше таких семи лет, как в первый раз. Я не выдержу и месяца без тебя. Осознание того, что его поступок был так же не обдуман, как мой собственный, стучит в висках моими словами, которыми я поливал его в кабинете. Из принципа не заберу ни одно назад. Ты несомненно заслужил каждое из них.        Но мы оба заслуживаем прощения друг друга. Но сделать первый шаг не можем найти в себе сил.        Открываю дверь квартиры. Не вижу смысла разуваться, я не хочу снова столкнуться с ним в этом доме, не хочу снова испытать на себе его взгляд, которым он молча будет укорять меня как за Дениса, так и за Виктора.        Разорви его горгульи, этого Виктора! Как я мог так глупо повести себя? Как мог допустить и мысли, что тот вечер останется между нами? Но до сих пор не могу понять мотива его поступка. Зачем было рассказывать об этом Мише? И главное ведь, когда он успел?        За время нашего разговора в туалете, я не видел в глазах мужа открывшейся ему правды. Я чувствовал его ревность к Виктору, но не более. Он показал себя с совершенно другой стороны, я словно окунулся в его печаль, которую он испытывал, видя нас вместе. Но ревность эта казалась беспочвенной даже ему самому.        У Виктора было лишь несколько минут для откровений, пока я в очередной раз проворонил лифт.        Видимо, этого ему оказалось достаточно. И не побоялся же еблан, что обо всем узнает босс.        Скидываю в большой чемодан рубашки вперемешку с пиджаками и брюками, кидаю сверху галстуки и нижнее белье, сметаю с комода общие фото. Не оставлю их ему, ни за что не оставлю! Не потому что хочу насолить, а потому что обрубаю все концы.        Иду в ванную, смахивая рукой шампуни и гели, незачем забирать их с собой. Они летят прямиком в подставленный пакет, а дальше пойдут на мусорку.        В дверях сталкиваюсь с Моникой. Она смотрит на меня с опаской, словно у меня из-за пазухи торчит пистолет.        — Пап, — она опускает глаза, глядя на пакет в моих руках, поворачивается к спальне, где посреди комнаты стоит чемодан, — пап, пожалуйста.        Что я могу сказать ей сейчас? Что могу сказать своей дочери о настроениях в нашей семье? Это же моя девочка, которой я читал сказки, которой заплетал самые уродские в мире косички, которой прожег утюгом любимое платье в день рождения.        — Мне надо уехать по работе, — выдавливаю я, обнимая ее, потому что не в силах отказать ей, когда она бросается ко мне.        — Не правда, не правда же… — она начинает всхлипывать, крепче обнимая меня за шею. — Ну не уходи, пожалуйста. Между ними ничего не было. Дэвид — урод конченный, это он виноват, только он.        — Какой еще Дэвид, милая? — я глажу ее по спине, пока она, замолчав, поднимает на меня глаза.        — Он не рассказал тебе? Вот блин, прости меня…        — Если ты о том юноше, что залез твоему отцу в штаны, то я в курсе, не вини себя, — я целую ее в лоб и большими пальцами стараюсь стереть слезы с ее щек.        — Значит, это из-за меня, — она смотрит на меня большими карими глазами, пробуждая внутри тепло. — Из-за того, что я наговорила.        — Нет, — я качаю головой и отстраняюсь от нее.        — Пап, пожалуйста, прости меня! Ну я правда не хотела такое говорить, — она начинает заикаться от слез, опускается на пол, хватаясь за пакет с шампунями. — Прости, прости! Я никогда так не думала! Я никогда не скажу так больше! Останься, пожалуйста, останься.        — Моника, — она ввергает меня в шок такой резкой истерикой, я опускаюсь рядом с ней, обнимая, прижимая к себе, она прячет красное лицо на моей груди, вздрагивает при каждом вздохе. — Милая моя, родная моя девочка, — я глажу ее по волосам, которые сейчас так красиво заплетены в пышные косы с красными лентами, — мне не за что тебя прощать, моя королева. Я так сильно… так сильно люблю тебя… Палками, камнями мне кости перебьешь, но только лишь словами меня ты не убьешь.        Моника продолжает всхлипывать у меня на груди, и при каждой моей попытке подняться, снова начинается рев. Я понимаю, чего она добивается, и мне самому как никогда тяжело делать это. Но сделать надо, сделать придется.        — Милая…        — Нет, останься, пожалуйста. Не уходи!        — Дорогая, давай хотя бы с пола встанем… у меня затекло уже даже то, что затечь не может.        Моника улыбается и начинает смеяться сквозь слезы. Я люблю тебя, боже, как же сильно я люблю тебя!        Мы перебираемся в столовую, куда мы с Мишей пару лет назад купили длинный белоснежный диван. Я помню, как умолял мужа купить его, хотя, по его мнению, он необоснованно дорогой. Моника забирается на него с ногами, обнимая себя за колени.        — Сделать тебе чай? — я целую ее в лоб, когда она кивает мне.        Я приношу две большие чашки и сажусь рядом с дочерью, она устраивается ко мне спиной, почти ложась мне на грудь. Плотный пар поднимается от наших чашек, и мы просто сидим в тишине, изредка делая глотки обжигающего напитка.        — Мне так стыдно перед тобой, пап, — она гладит мою руку, которой я обнимаю ее сзади, — так противно стало, после того, что я сказала. Я люблю тебя, правда-правда, — она закидывает голову назад, стараясь поцеловать меня в щеку. — Я вас обоих люблю.        — Мы знаем это, Мон, даже не сомневайся, никогда не сомневайся. Но твой отец скоро вернется, а я должен был оставить тебе ключи…        — Хочешь сказать… — она резко разворачивается в моих руках, — хочешь сказать, что он выгнал тебя?        — Я бы так не сказал, — увиливаю я, — мы оба оступились…        — Так наступите обратно! Пап! Наступите обратно!        — Ну чего ты? — снова глажу ее по спине. — Нам просто нужно время.        — И сколько же его вам нужно? Я за этот месяц места себе найти не могла! Я думала… думала… что ты больше не вернешься! А сейчас ты хочешь снова уйти.        Ее глаза опять наполняются влагой, разрывая мне сердце, ее лоб кажется таким горячим, он словно обжигает мои губы, я все равно не оставлю ее. Но сейчас мне не место здесь. Запрокидываю голову, устраивая на высоком подлокотнике, смотрю на потолок. С него мне снова видится Миша, в своем кресле, за своим столом, прячущий лицо в ладонях. «Надеюсь, тебе понравилось» — стук крови в висках отчетливо разносит по мне эту фразу. Ну какой же ты дурак, любимый!        — Пообещай… пообещай, что вы все решите, — Моника перекатывается на бок, устраиваясь около меня, укладывая голову на мое плечо. Я могу только кивнуть. Я не могу дать такого обещания. Слишком сильно мы оступились в этот раз. — Пообещай, пожалуйста.        — Милая, я не могу этого сделать.        — Но, если не пообещаешь, значит, не будешь стараться, значит можешь не вернуться к нам… ко мне.        — Я просил оставить тебя ключи Монике, — в комнате словно холодом повеяло. Миша стоял в дверях, сложа руки на груди, и под его взглядом мы с дочерью сделались совсем маленькими.        — Да, — я киваю, понимая, что чтобы он мне сейчас не высказал — я поступил правильно. Моника не виновата, что оба ее отца тупоголовые бараньи лепешки. Она не заслужила этого. — Я почти закончил, Миш.        — Пап, — Моника подошла к Мише, осторожно обнимая его, — папочка, прости меня.        — Ух ты, а я так погляжу, тебе надоело сидеть наказанной? Язык повернулся попросить прощения?        — Мне плевать на наказание, мне правда стыдно перед тобой.        Миша выглядел сконфуженным и полным злости одновременно. Сложный же ты все-таки человек, Адмиралов. Не то что я — валенок шерстяной дырявый. Поднимаюсь на ноги, возвращаясь к своему занятию. Чемодан упакован, пакет стоит в коридоре. Остальное, я думаю, Миша выкинет сам, раз уж у меня времени не хватило.        Я останавливаюсь у двери, удобнее перехватывая ручку чемодана. Моника отпускает Мишину руку и снова бросается ко мне.        — Пожалуйста, поговорите, я очень тебя прошу.        Я только хлопаю ее по спине и аккуратно отстраняюсь. Миша не сводит с меня глаз. Внутри сердце летит в пропасть, долго так летит, как будто миновав пятки и пол, стремится добраться до центра Земли.        — Я люблю тебя, Мон, — я последний раз касаясь пальцами ее щеки, улыбаюсь ей.        Дверь закрывается и тут же поворачивается собачка замка. Спасибо, Миш, я больше не смогу вынести ее слез. Никогда не мог. К тому же если они из-за меня.       POV Михаил        Я вернулся домой довольно поздно, и уж точно не рассчитывал снова встретиться с ним. Я же ясно дал понять, что не хочу тебя видеть! Какого черта ты не можешь уйти, не растоптав меня окончательно?        Они сидят в столовой, я наблюдаю из-за угла, как сильно Моника прижимается к Косте. Я отчетливо слышу каждое их слово, и они оставляют внутри след. Она такая искренняя с ним, такая ранимая. Она и правда сожалеет о том вечере, которого не было бы, веди я себя по-взрослому. И сейчас она по сути извиняется за мои промахи. И плачет тоже вместо меня. А я свое отплакал.        Отплакал давно. Когда семь лет ждал кого-то кто вернет желание жить, кто будет рядом вместо Кота. Когда ссорился с ним, когда он дрался со мной, потому что я слушать не хотел. Отплакал, когда той ночью он впервые ушел от меня.        И больше не буду. Слезы еще ни разу не помогли мне решить конфликт. Они лишь отвлекают, расслабляют.        Закрываю за мужем дверь, обнимаю рыдающую дочь. Что мне сделать, чтобы ты простила меня?        — Пап! Пап, он ушел!        — Я знаю, родная… знаю.        Моника не находит во мне поддержки, я сделан из другого теста, я не умею вести себя в таких ситуациях. Вот Кот умеет, а еще он умеет смешно злиться, притворно обижаться, безумно здорово танцевать, обворожительно улыбаться и сильно любить.        Дочь возвращается в свою комнату, закрывая ее на замок, значит, не хочет говорить со мной. И я не виню ее. Сейчас даже я сам бы отказался с собой разговаривать. Но у меня, к сожалению, такой возможности нет: от себя не закроешься за толстой дверью, от себя не сбежишь в Индию.        А ведь я так хотел все исправить, так хотел извиниться перед ним, на все готов был, только бы вернулся ко мне, а что сделал в итоге? Собирай вещи и уебывай! Мое ослепительное достижение! Надеюсь, родители будут гордиться мной!

***

       В офисе меня провожают лукавыми взглядами, всем всегда есть до тебя дело, если ты обанкротился, облажался или разводишься. Ты становишься звездой местного масштаба, возрадуйся! До появления кого-то, кто сможет затмить тебя, все слухи коллег будут твоими.        Послать бы их всех! Собрать в конференц-зале, взять микрофон и послать. Всех разом, чтобы не повторяться потом каждому отдельно.        Костя больше не избегает меня. Даже пару раз спросил, как там Моника, а я безбожно наврал, что все наладится. Не наладится, даун ты! Но я не хочу, чтобы Костя знал об этом, хотя по его взгляду видно, что он не верит ни единому моему слову.        Я отправил дочь на каникулы в Россию. Она не захотела прощаться со мной в аэропорту, хоть я и видел, как тяжело ей таить на меня обиду. Я остался один в большой квартире, Костя смахнул в чемодан все фотографии, вот остолоп, как будто сейчас так много фото идет в печать. Мой телефон как прежде пестрит ими. Абсолютно различными. Абсолютно личными.        Не мучить бы себя, да стереть все подчистую. Но не хочу. Кольцо так и сияет на моем пальце, и я уже не могу представить себя без него. Ведь я клялся, что не сниму его даже став вдовцом. Ну и дураком же был!        В дверь звонят, слишком долго и настойчиво, чтобы и дальше спокойно игнорировать.        — Ты? — на пороге стоит Кот и мнет пальцами какую-то бумагу.        — Да, Миш, я, — он кивает, вопросительно смотря на меня, — можно?        — Да… да, заходи, — я пропускаю его в квартиру, пока внутри сердце выкручивается, не хуже кухонной губки. — Тебе нужен развод?        Лучше спросить сейчас, не нужно тянуть эту резину. Сразу отрежем гниющую руку, не дав заразить весь организм.        — Что? — он смотрит на бумагу в своих руках и отрицательно качает головой, размахивая ею. — А это? Нет.        — Тогда зачем ты пришел? — мы стоим, как вкопанные, он как обычно смотрит на меня снизу-вверх.        — Хочу поговорить с тобой.        — Мне казалось, мы все обсудили, — я опускаюсь на барный стул, опираясь одной рукой о столешницу позади себя.        — Я решил, что ты должен, то, что было между мной и Виктором, было глупым розыгрышем последнего. Я не хотел этого ни тогда, ни до, ни после.        — Зачем мне знать это, Кость? — вот болван тупоголовый, что ж ты упираешься? Он пришел! К тебе пришел! После твоих слов сам пришел! А ты обиженного корчишь, тьфу, прости господи!        — Затем, что я люблю тебя, вот и все, — он пожимает плечами, собираясь уйти.        — Тебе тоже надо знать кое что, — Кот останавливается, не спешит обернуться, ждет, пока я закончу. — Я поступил ужасно, и не один раз. И не надеюсь на прощение, но тоже сильно люблю тебя.        Он не оборачивается ко мне. Словно не этих слов ждал, словно ожидал чего угодно, но не этой очевидной для меня правды. Я осторожно подхожу к нему, кладу руки на талию, прижимаю к себе. Мой мальчик! Только мой!        — Не бросай меня больше, пожалуйста, — шепчу ему в ухо.        — Не давай мне больше повода для этого, пожалуйста.