Марево

Я лежал, задыхаясь от болезненных ударов. Руки были связаны над головой. Простынями — к спинке кровати. Вик никогда еще меня не связывал, но мне стало интересно, каково это, и я согласился. Тем более, что он обещал наказать меня за то, что я сделал утром. И вообще, если уж делать, то делать на полную катушку, такая у него логика. Да и спонтанную активацию кодов нужно было как-то гасить, а боль — это испытанное средство. Не знаю… По-моему, за убийство трех человек полагается более серьезное наказание, чем банальная порка. Но Вик всего лишь раздел меня, связал, и уже минут двадцать без отдыха порол моим же брючным ремнем. Было больно, но, пожалуй, не так, чтобы кричать в голос. Поэтому я только возился на кровати, шипел сквозь зубы и молчал. Ягодицы горели, словно в огне. Двадцать минут — это, возможно, не так много, если речь идет о прогулке по скверу или отдыхе на диване у телевизора, но, когда тебя бьют, каждая секунда кажется вечностью. Наверно, я выглядел жалко — весь мокрый от пота, дрожащий, глотающий слезы… Но мой мучитель не собирался останавливаться. А я терпеливо сносил это, потому что думал, что достоин куда худшего. Ну отделает он меня, и что? Как будто те трое после этого оживут! Да он и сам от меня натерпелся. Только я бил не ремнем, а дубиной, что, по здравому размышлению, гораздо больнее и гораздо дольше заживает. Когда Вик снял рубашку, собираясь в душ, я мельком видел его спину. Жуткие багровые синяки с темной каймой. Он пытался их не показывать, наверное, не хотел, чтобы я чувствовал себя виноватым… Но я все равно заметил. И досадливо поморщился, вспомнив, чьих это рук дело. Поэтому сейчас я даже не пытался его останавливать, терпеливо лежал, стискивал зубы и получал по заслугам. Только ерзал туда-сюда, не в силах остаться на месте. Это и правда больно — когда тебя хлещут ремнем. Тем более, что Вик не стал складывать его вдвое, взялся за пряжку и намотал на руку, оставив свободный конец сантиметров в сорок. Получилось некое подобие плети. Хорошо хоть порол умело, так, что ремень бил не ребром, а только плоской стороной. И постоянно переходил с одной стороны кровати на другую, чтобы моим ягодицам доставалось поровну — сначала правой, потом левой и наоборот. К моему великому счастью, за все эти двадцать минут Вик не произнес ни слова. Я все ждал, когда он начнет меня унижать или говорить что-нибудь пошлое, постыдное и одновременно возбуждающее, но он, слава богу, молчал. Наверное, для этого еще не настал подходящий момент. Ну что ж, все правильно. Пока наказываешь человека за убийство — не стоит болтать всякую пошлятину. А с другой стороны, я почти с благоговением ждал, пока он скажет хоть что-нибудь, ведь это означало бы, что пытка подходит к концу. Или, по крайней мере, переходит на новый уровень… Он в очередной раз замахнулся — и я зажмурил глаза, стиснув здоровой рукой забинтованный обрубок. Некоторое время назад я обнаружил, что одной болью можно «перебивать» другую, более острую, и теперь давил на повязки после каждого удара. Вик это заметил и тронул мое запястье: — Не делай так. Иначе мы еще долго не закончим. Я кивнул, уткнувшись лицом в подушку. Все-таки хорошо, что он меня связал. Иначе я давно уже скатился бы с кровати и забился в какой-нибудь угол. Пусть лучше так. Пусть делает со мной, что хочет, я буду просто лежать лицом вниз и терпеть. Я заслужил. Сегодня — заслужил. — Осталось немного, Кость, — вдруг тихонько сказал Вик и провел ладонью по моей спине, — еще несколько минут, и мы закончим. Справишься? — Несколько минут? — переспросил я, не веря своим ушам. Мне казалось, эта экзекуция будет продолжаться полночи. Или хоть пару часов. Но Вик, похоже, и сам не слишком радовался, причиняя мне боль. Странно. Мне казалось, он хоть моральное удовлетворение получает от этого… — Потерпи, — мягко сказал он, — скоро уже все… Я послушно склонил голову. И почувствовал жгучие удары, сильные, безжалостные. Один за другим, без перерыва… Вик отсчитал десяток. Перешел на другую сторону кровати — и еще десяток. Я тяжело дышал и кусал губы, виляя бедрами в нелепой попытке уйти от жалящих касаний ремня. Но самое страшное, я знал, что это только начало. Сейчас он меня выпорет, а потом... Даже к гадалке не ходи — отымеет так, что завтра я и с постели не встану. Только скорей бы уже он перешел к этой части наказания… Очередной звонкий шлепок заставил меня выгнуться дугой и застонать. — Тише-тише… — Вик погладил меня по плечу. — Осталось всего десять. Если вытерпишь молча, будем считать, что ты прощен. Договорились? Я покосился на него сквозь слезы и опять кивнул. Терпеть — это я умею. А если вспомнить черный дым, который валил из окон кафе, и потеки крови, и оторванную ногу… Моя саднящая задница по сравнению с этим — ерунда! Вик должен был переломать мне кости и вытянуть жилы одну за другой, а не пороть, уложив на мягкую постель в гостиничном номере! Но он выбрал это. Решил обойтись минимумом, долбанный пацифист... На базе он поступил бы со мной куда жестче, может, взял бы резиновую дубинку у охраны или просто загнал в очередной "лабиринт", а потом долго и с наслаждением наблюдал, как я ищу выход, теряя надежду, утыкаясь в бесконечные тупики, моля о пощаде… Но на этот раз он сжалился надо мной. Никаких лабиринтов, никаких ухищрений. Все честно и прямо, заслужил — получай. Я был даже благодарен ему за это. Несмотря на то, что каждый удар был таким болезненным, что я едва мог дышать. И все-таки плюсов тут было больше, чем минусов. Во-первых, я не чувствовал себя виноватым. А во-вторых… эта экзекуция в какой-то мере служила доказательством, что Вик не намерен меня убивать. Ну, правда, какой смысл мучить того, кто и так скоро помрет? Для этого надо быть сумасшедшим… Или гением, который знает меня до мелочей и знает, что после этого я начну-таки ему доверять. Под конец я уже ревел, не скрывая слез. Шла двадцать пятая минута моего наказания, и я готов был на что угодно, только бы избежать очередного удара. Зато, пока Вик махал ремнем, я не чувствовал Марева. Совсем. Это был еще один неоспоримый «плюс». Если бы меня поставили перед выбором: лежать на этой кровати со связанными над головой руками или опять погрузиться в алую бездну — я, не задумываясь, выбрал бы первое. И Вик, с его жестокостью, казался мне почти святым, потому что избавлял меня от этого нестерпимого хаоса. — Ну, вот и все, — сказал он с явным облегчением. Отложил ремень и поцеловал мою спину: — Ты как, солнышко? Не слишком на меня сердишься? — За что?.. — хрипло прошептал я. — За это, — он положил руку на мои истерзанные ягодицы, нежно погладил, — давно я тебя так сильно не порол… Очень больно было? — Да, — кивнул я. И он тепло выдохнул мне в затылок: — Вот и хорошо. Потом приподнялся на локте и провел губами вдоль позвоночника. Я вздрогнул и часто задышал. Ну вот и вторая часть моего наказания, гораздо более приятная… Странно, но я даже успел соскучиться по этому, за один-то день. На мне все заживает очень быстро. Куда быстрее, чем у обычных людей. Одна проблема — эмоции, от них никуда не денешься. Утром мне казалось, что Вик слишком торопится, а теперь, что он медлит. Я хотел ощутить его рядом, внутри себя, чтобы он был только со мной. Взял на себя ответственность и никуда уже не мог от меня деться. Он чуть сжал руку на моих бедрах, и я зашипел сквозь зубы. Непроизвольно напряг мышцы. — Тихо, — прошептал он. — Это пройдет… Поднимись-ка на колени. Продолжим тебя воспитывать. Я подчинился, хоть и с трудом. Ноги у меня дрожали. И не удивительно, после такого даже взрослый мужик не сразу очухается. А те, кто думает, что ремнем нельзя добиться подобного эффекта, просто никогда не бывали в руках у Вика. Он свое дело знает. Профессиональный садист, чтоб его… Вдумчивый, умелый и не отягощенный моралью. Если уж он задался целью надрать тебе зад, можно быть уверенным — сделает как надо. Потом неделю будешь поминать его добрым словом, садясь на мягкий диван… Вик коснулся губами моей поясницы. Двинулся ниже, раздвинул ягодицы… Мне пришлось опять стиснуть зубы, чтобы не застонать, когда его горячий язык скользнул ко входу, выписывая сложные узоры, осторожно проник внутрь, потом еще раз и еще… Нестерпимое чувство — когда тебя вот так ставят в позу и не дают пошевелиться, хотя ты готов извиваться, как змея, дергаться и выть от наслаждения… Боль отступила, как по волшебству. Даже нет, теперь ее отголоски воспринимались как-то по-другому, на новом уровне. Перетекали в удовольствие. Теперь я почти радовался его пальцам на воспаленной коже, его грубым объятиям, касаниям, от которых по спине бежали "мурашки"... Потом он разогнулся — и проник в меня. Медленно, постепенно… И я сцепил зубы, едва сдерживая крик. Подался ему навстречу, насаживаясь глубже. Он поймал меня за волосы, наклонился и прошептал на ухо: — Не спеши. Все успеем… Не хочу, чтобы на этот раз тебе было плохо. — Не будет, — заверил я. — Тогда направляй меня. Как тебе хочется. — Но я… не умею… — Учись, — хмыкнул он. Я замотал головой и рванулся, но веревки держали крепко. Нет, все же мне определенно нравится фиксация. Надо запомнить на будущее… Только Вик двигается слишком медленно и плавно. Не так, как я хочу. — Быстрее… — выдохнул я. — Не надо меня жалеть. По крайней мере, сегодня... Он поцеловал меня в плечо: — Ты только не вздумай себя винить, Костя. Слышишь? Я тебя избил, потому что так безопаснее, и тебе от этого легче, но на самом деле ты не виноват. Это — только чтобы ты не мучился лишний раз. Я даже горжусь тобой! Любой другой солдат Марева уже давно съехал бы с катушек, а ты держишься… И меня почему-то не убил. Вот интересно, почему? — Не смог, — признался я. — Так не бывает, — Вик мягко подался навстречу, и я застонал, ухватившись за спинку кровати единственной рукой, прогнулся под ним, зажмурил глаза. — Ты должен был убить меня в первую очередь, — сказал он, — я ведь твоя «точка фокусировки». Твой стимул, твой раздражитель, твоя причина сорваться в Марево. Как ты мог не прикончить меня, даже под кодами? Не понимаю… — Просто… не хотелось, — я уже задыхался от его толчков, таких неумолимо сладостных, чрезмерно приятных, нестерпимых. — Я слишком тебя ненавижу, чтобы убивать. И... слишком люблю. — Что?.. — Вик остановился и наклонился ко мне, пытаясь заглянуть в лицо. Я не ответил. — Костя? Ты что сейчас сказал? — Ты слышал, — я с трудом растянул губы в ядовитой усмешке. — Вот и попробуй теперь послать меня на задание! Если совесть не замучает... — Ах ты, маленькая пакость! — фыркнул он. Сжал меня в объятиях и крепко поцеловал в щеку. Снова начал двигаться… К середине ночи он все-таки освободил мои руки. Я тут же обнял его, потом опрокинул на кровать и сел сверху. Позиция была непривычная, но мне она понравилась. Вроде бы он по-прежнему контролирует ситуацию, но не полностью, а у меня появляется поле для маневра. Только теперь я, наконец, понял, почему все считают секс таким приятным. В интернете сотни тысяч порносайтов, и я иногда заходил на них, как и любой подросток, имеющий доступ ко всемирной сети. Но не видел в этом ничего особенного. Мне казалось, в чем соль-то?.. Ну, двигаются туда-сюда, ну целуются... И что? Зато теперь я, кажется, вошел во вкус и начал получать удовольствие от процесса. Оказалось, что это безумно круто. Особенно, когда твои желания тоже учитываются. Хотя с точки зрения «нормальных людей», мы с Виком занимались чем-то очень извращенным. Садомазохизм, насилие... Или вот еще другое словечко — «содомия». Судя по тому, что я прочел, это был страшный грех, за который нам полагалось гореть в аду, как минимум, вечность. Подумав об этом, я нервно усмехнулся. Скорее уж я буду гореть здесь. А туда отправлюсь на заслуженную пенсию. Мне уже нечего терять и нечего бояться. Единственный человек, из-за которого я могу отправиться в ад, сейчас избавляет меня от ада — ну и что тут может быть страшного? А еще... я и правда испытывал к Вику нечто вроде любви. Я толком не знаю, что такое любовь. И никогда не знал. Но как это назвать, если ты до дрожи в коленях, до учащенного пульса и ломоты в ребрах боишься потерять кого-то? Если ты задыхаешься от восторга, когда он обнимает тебя? Если ты готов терпеть все его выходки, и никакая боль не имеет значения, пока он с тобой? И хочется, чтобы он был так близко, как только возможно. Рядом, вплотную, внутри… да как ему будет угодно! Он мог бы даже разорвать мою грудную клетку и поселиться там, где раньше было сердце. Я бы не заметил разницы… Может, это и есть любовь? Если да — выходит, я его не обманул. А если нет… Мне сложно представить себе чувство сильнее этого. Интересно, если выдать ему прямо в лоб: мол, «это не шутка и не провокация, я действительно тебя люблю, несмотря на то, что ты такая скотина, а я — убийца с кодами в мозгу». Что он ответит? Наверное, обрадуется… Он ведь и сам недавно мне признавался, а это приятно, когда на твои чувства отвечают взаимностью! Мы в очередной раз повалились на кровать, тяжело дыша, и я все-таки решился. Поднял голову, поцеловал его грудь, погладил небритую щеку здоровой рукой… …И вдруг получил удар током, который за секунду опрокинул меня в черно-алое небытие. ...Когда я открыл глаза, в комнате было светло. Попробовал пошевелиться, но обнаружил, что связан. Одеть меня никто не удосужился, и я лежал на кровати как есть: голый, избитый, весь в синяках и засосах после наших с Виком недавних приключений. Вокруг толпились люди. Кое-кого я даже узнал: кураторы, медики, парочка военных, которые охраняли базу… Еще был какой-то незнакомый мужчина в дорогом костюме — он разговаривал с одним из руководителей проекта. Вик тоже был здесь. Сидел в дальнем углу комнаты, хмурый, немного бледный, но причесанный и аккуратный как всегда. Сидел и смотрел на меня. Я даже не удивился этому. Правда — не удивился. Мне безумно хотелось верить в какой-нибудь невероятный «хеппи-энд», но в глубине души я всегда знал, что его не будет. У таких как я не бывает «хеппи-эндов». Потому что мы живем не в Зазеркалье, а в реальном мире. И тут Золушка до самой старости драит полы, принцессы выходят замуж за уродливых карликов, а Дед Мороз втайне ненавидит детей, пьет водку и курит «Беломор». Тут все взаправду. Как в жизни. Тут не бывает чудес. Поэтому я просто кивнул Вику и криво улыбнулся ему дрожащими губами. — Ну вот и приехали, милый, — тихо сказал он. — А чего ты ждал-то?