Агапэ

Она касается его щеки нежно, мягко. Обводит бледными пальцами линию скул, губ. И улыбается с лёгкой грустью. «Я люблю тебя». Сириус говорит это шёпотом. Не хрипло, не с утайкой, а просто с тем же искренним чувством, с которым сейчас касается Нарцисса его лица. А она в ответ лишь мягко, тепло улыбается, прикрывая веки, и убирает руку. И такое ощущение, будто его слова дня неё — лучи закатного Солнца. Нарцисса красива. Сейчас — с прикрытыми веками, обнажённой шеей и распущенными светлыми волосами. Сейчас — воплощая счастье, утреннюю радость и призрачное детство. В ней никогда не было этого аристократизма, прожигающего до костей своей чужеродностью. Лишь покой, чуткость и невзрачность — внешности, но не души. Сириус же был другим. Сначала — таким, как жестокий брат. Потом — другим. У него никогда не получалось держать себя в руках: он вечно спорил с мстительной матерью, а после расплачивался за это многим, он нападал первым и бил со всем ожесточением на этот мир, с обидой и затаённой внутренней болью, он шагал по краю бездны и не понимал, что вот-вот может оступиться и исчезнуть. Однако она была для него, а он — для неё. Он это понимал. И порой — даже слишком хорошо. Сириус смотрит на свои руки — все в грязи, копоти, пыли, золе и его собственной крови. И думает: некоторые маги сходят с ума не из-за того, что отбывают срок в Азкабане, а из-за того, что не имеют надежду на светлое будущее. Кто он? Человек, обречённый на вечные страдания лишь потому, что хотел знать правду без всяких прикрас? Или по-настоящему виновный? Порой Сириус видит Джеймса — юного, полного амбиций, пороков и стремлений к прекрасному. Сириус умом понимает, что это галлюцинация, но сердцем хочет, чтобы это было реальностью, несмотря ни на какую боль где-то в едва мерцающем, словно голубая звезда в чёрном небе, сердце. — Всё проходит. Пройдёт и это, — говорит иллюзорный Джеймс, сидя рядом, опершись о стену одиночной камеры Азкабана и мягко улыбаясь — прямо как Нарцисса. Сириус глядит на него и молчит. И надеется, что это не на его руках невидимая кровь самого близкого ему человека — друга. * * * Нарциссе хочется что-то уничтожить, разрушить, изуродовать. Обезумев от боли в сердце и разуме, она кидает в огонь всё, что попадёт под руку. А потом — кричит, обхватывая голову руками. Слёзы и пустые слова не могут выразить всех её чувств. Люциус стоит у двери и смотрит на жену почти с неприязнью. Его равнодушное выражение лица почти вызывает у Нарциссы, поднявшей на него потухший взгляд, тошноту. — Он сам виновен в этом. Нечего было связываться с жестоким стариком. Нарцисса захлёбывается воздухом так, как будто тонет в холодной бездне. — Жестоким? Тебе ли говорить о чужой жестокости?! Люциус молчит в ответ. А потом — приподнимает уголки губ в мерзкой улыбке. Нарцисса, не помня себя, с ненавистью швыряет в него подсвечник. А он, едва успев увернуться, тщетно пытаясь скрыть свой испуг, шепчет: — Сумасшедшая. * * * Нарцисса не любила танцевать. Однако с Сириусом она танцевала — смотрела на него и легко-легко двигалась. — Дурашки, — ласково говорила Белла всякий раз, когда видела их танцующими под музыку, доносившуюся из старого патефона. А Нарцисса ничего не слышала — только глядела в глаза человека напротив, чувствуя тепло его рук на своём теле, и ощущала немую привязанность, вязкий прилив нежности и… любовь, наполнявшую светом всю её душу и весь разум. Сириус иногда прижимался лбом к ее лбу и тоже смотрел только в глаза — точно в саму суть. И Нарцисса сильнее сжимала его ладонь в своей. И желала только одного: любить так, как она сейчас безмолвно любит, каждое мгновение. Нарцисса просыпается. И видит перед собой пустую роскошь гостиной Малфой-мэнора, портрет, на котором изображён отец Люциуса, являвшийся олицетворением гордыни, и завядший букет нарцисс. И чувствует тепло слёз на щеках. * * * Белла красиво пела — нежно, чисто, искренне. Пела она то же, что и их мать — что-то о магии, величии и живой надежде. Нарцисса помнит, как старшая сестра, укладывая её спать, пела ей эти песни вместо колыбели, когда мать была слишком занята собой, чтобы воспитывать их. Но той живой надежды уже не чувствует: её мир искорёжен, поломан, осквернён чудовищами в обличии людей. Именно поэтому она сейчас почти хладнокровно приставляет к белой шее мужа острый кончик волшебной палочки. Он спит и не чувствует дыхания смерти. Нарцисса ощущает от этого прилив раздражения и шепчет жалящее заклинание — едва заметный свет сразу же, будто ток, проникает под кожу Люциуса. Люциус расахивает глаза, выгибается всем телом, а затем начинает задыхаться — Нарцисса сильнее давит палочкой ему на горло. Она наклоняется, смотрит на неподдельный, почти безумный ужас в его взгляде и твёрдо говорит: — Ты поможешь им, моей семье. И безжалостно продолжает: — Или я убью тебя. И Люциус… Люциус ей верит. * * * Белла теперь в соседней камере. Поёт что-то там о крови, надежде и — о, мать вашу! — любви. Сириусу так часто хочется придушить её, что он даже начинает строить дурацкий план побега, заранее обречённый на провал, лишь для того, чтобы исполнить своё желание. Смешно. Уродливо смешно. Разве кому-нибудь удавалось сбежать из Азкабана? И разве Сириус особенный, чтобы мечтать о свободе? Да и после всего… этого… вряд ли свобода уже будет свободой. — Как думаешь, сын Цисси похож на неё? — громко спрашивает Белла, чтобы Сириус услышал её. Сириус представляет мальчишку с белыми волосами, голубыми глазами и характером мерзкого папаши. Он хрипло смеётся, качает головой, а потом отвечает: — Нет. Белла молчит, ничего не отвечает. Дементор в коридоре пролетает совсем рядом с решётками, останавливается, глядит на Сириуса, а после — протягивает ему свою костлявую руку, будто бы предлагая наконец сдаться. И Сириус дёргается всем телом, будто порываясь встать, а потом, вновь слыша голос Беллы, замирает: — А я думаю, похож. Разве может быть иначе? Сын Цисси — и не похож на неё. Нет, он наверняка добрый, молчаливый и сильный. Я верю. И ты верь.