Агапэ

Нарцисса опускается на колени наравне с сыном и обнимает его — с колким отчаянием и горьким смирением. А потом чуть отклоняется, смотрит прямо в его детские глаза и говорит: — Не будь такими, как они, Драко. Не будь обидчивым, злопамятным, жестокосердным и чужим. Смотри на мир ясно и… с любовью. Драко глядит на неё и, кажется, совсем не понимает, о чём это таком пафосном она говорит. Однако важно кивает матери, и та резко отстраняется от него. На лице Нарциссы маска несокрушимого спокойствия, слепой материнской любви. Но под маской — глухое разочарование и боль, разъедающая, кажется, саму душу. — Оставим эти сантименты, Нарцисса. Драко должен научиться вести себя приемлимо и думать… правильно. Перестань так опекать его, дорогая, — почти пренебрежительно произносит Люциус. Он больно впивается тонкими бледными пальцами в плечо Нарциссе, но та почти не чувствует этого. «Думаешь, его научат этому в школе?» — и губы её некрасиво изгибаются в злой насмешке. Поезд позади них гудит и, исходя густым паром, обволакивает светло-серым дымом почти всю платформу. — Да, отец, — Драко говорит это с каким-то ужасно глубоким уважением. В его глазах — все стремления мира и вся его наивность. Прощаясь, Драко не смотрит на мать. * * * — Андромеда связалась с тем недоумком, знаешь? Белла стоит в проёме, опирается плечом о косяк двери и смотрит на него, впиваясь взглядом в взгляд. Она вся — как чёрная клякса: её тело обволакивает шёлк тонкого чёрного платья с немыслимо красивыми французскими кружевами на рукавах и поясе, на её голове тоненькой проволочкой вьются чёрные длинные кудри, а взгляд тёмно-карих глаз видит, кажется, даже то, что спрятано в непроглядной тьме людских сердец. Сириус отворачивается от неё и сухо говорит: — Да. — И тебе не больно? Не обидно? Не хочется заставить её забыть о своих никчёмных чувствах? Сириус недолго медлит с ответом. — Ты называешь любовь и преданность никчемными чувствами? Белла в ответ громко хмыкает. И после переводит взгляд со спины кузена на старинные часы, громко тикающие и давно уж показывающие неправильное время. — Это не любовь, Сириус. Будь это любовью, она бы видела в нём не только достоинства, а он бы не тянул её из семьи — пусть даже такой, как наша. Белла, грустно улыбнувшись, отталкивается от косяка двери и уходит. Сириус же, оборачиваясь, успевает увидеть только её профиль. * * * — Маленькая дрянь. Белла возвышается над Андромедой, словно жестокая богиня из легенд увядшего прошлого. И хочется её за это придушить, утопить в вязком болоте, поджечь на ведьминском костре безумных магглов. Но Андромеда молчит. Она вся в мать: за её внешней покорностью и красивой мордашкой прячется самый настоящий дьявол. Белла кривит губы в отвращении. И затем — ещё раз направляет на сестру кончик волшебной палочки и хладнокровно шепчет: — Круцио. А в её тёмно-карих глазах пляшет алый блеск магического луча. Белла медленно поднимает веки и видит перед собой не ненависть во взгляде Андромеды, а потолок своей клетки в бездушном Азкабане, серость и никчёмность её жизни, замаранной кровью и никому не нужным сожалением. Острые шипы отчаяния впиваются куда-то в сердце. Закричать бы! Уничтожить бы это мерзкое место, сделавшее её такой — совсем-совсем другой! Смыть бы с себя всю эту боль, это разочарование, это… безумие! Или просто умереть. Но какова же ирония жизни! Та, что умела любить, как никто другой, здесь, а эта пустышка, эта чёртова маленькая дрянь, — там, где прекрасно, где нет бездны тяжёлых воспоминаний, где вина не царапает душу, раня вместе с ней и разум. Белла смеётся — громко, хрипло. Однако смех её постепенно переходит в беззвучные рыдания. Кандалы сжимают её тонкие бледные запястья с небывалый силой — они отнимают не только способность колдовать, но и надежду на то, что когда-нибудь всё это изменится, что случится нечто прекрасное и вся боль уйдёт. О, перед ней же когда-то лежал целый мир! Целый мир! А она… она выбрала эту дорогу. Эти скалы, о которые она непременно разобьётся. * * * Сириус во многом понимал Беллу. Тяжело это, когда мать видит жизнь совсем иначе, чем ты. Тяжело это — быть борцом. Тяжело это — пытаться изменить что-то, а потом чувствовать разочарование во всех, кого когда-либо любил. Даже в самом себе. Они даже внешне были похожи — с чёртового детства. Эти витые кудри, эти взгляды непокоренных солдатиков, эти странноватые улыбки. Но то было детство, юность. Вернуться бы туда, снова играть в морской волшебный бой, снова прятаться в высокой зелёной траве, снова уметь любить и видеть мир прекрасным. Сириус слышит смех Беллы, а после — тихие-тихие всхлипы. И даже не пытается коснуться её израненной души своей.