Особая канцелярия Его Императорского Величества

Горячие воды …марта       В ту ночь я вернулся домой и сразу же бросился в постель, чтобы забыть весь позор этого вечера, но сон не брал меня. Из головы не шел столичный чиновник, проклятый немец, так подло насмехавшийся, оскорбивший меня и вырвавший прямо из рук мой трофей, мою победу.       К рассвету я унял свою горячность, смог рассуждать спокойнее и понял, что как бы не бы мне противен столичный гость, как бы вызывающе и оскорбительно он себя не вел, однако жизнью я своей ему обязан. Так как в уверенности своей погиб бы той же смертью, что и товарищи мои. Утром я отправился к гостинице, в которой поселился этот человек, чтобы поблагодарить, а заодно и поговорить, узнать больше о странном человеке, который, готов биться о заклад, также, как и я видит истинную суть людей, видит чудовищное нутро демонов, что ходят между обычными людьми. Каково же было мое удивление, когда хозяин, слуги не могли мне ответить, в какой комнате остановился столичный господин. Тогда я подумал, что он уже уехал, выполнив свое дело или приказал о себе не рассказывать. О, как я ошибался. Уже вечером, заговорив с друзьями о странном господине, с которым не далее, как несколько вечеров назад мы столкнулись в ресторации, я понял, что они совершенно не помнят его. Лишь тень воспоминания о каком-то человеке, который и вправду занял наше привычное место мне удалось вытянуть из них. Это заставило меня задуматься меня крепче и вспомнить, что в тот вечер, когда я столкнулся с ним у дома горного демона, еще не успев сосредоточиться, чтобы перестать видеть моим особым зрением, я не сразу узнал его. Мужчина словно расплывался в моих глазах, выглядел нечетко, как призрак, описанный в легендах, а вокруг его запястья горела красная нить. О, странный человек, кто ты? Неужто ты призрак, который был послан спасти меня высшими силами? Или может ты не соврал, и действительно служишь государю? Петербург, проклятая серая весна, полночь О, промозглый холод серых, грязных улиц, снова я погружен в тебя, снова лишен свободы степей. Не прошло и недели с того странного происшествия, как мне пришло прощение. Ах, лучше бы оно затерялось по дороге, зачем меня прощали? Зачем отбирали у меня счастье свободы? Уже через день я двинулся в обратный путь к серому зданию училища, к просторной светлой гостиной бабушки и ее наставлениям. Меня снова забирали в этот ужасный мир, наполненный притворством, человеческой черствостью, где каждый носит маску, каждый играет роль, забывая об истинной свободной сути человека. Я вернулся в казарму к друзьям своим, которые были рады видеть меня, овеянного славой краткосрочного изгнания, понюхавшего настоящего пороху, зарубившего первым чечена. О, я стал центром их маленькой вселенной, когда вечером, после отбоя в темноте мы собирались между кроватями и тихо, шепотом я рассказывал им о своих приключениях и о людях, с которыми познакомился, они жались ко мне, чтобы лучше слышать и просили еще и еще. Я помнил, как обо мне пошла впервые слава умалишенного, поэтому рассказывал не все, а если и позволял себе лишнего, то тут же прибавлял «так говорится по местной легенде». Все-таки не всегда мог я сдержать свое желание поделиться с товарищами тем необыкновенным миром, в который окунулся. Среди прочего упомянул я и Вольмера. Но вот здесь мне не поверили. -Врешь ты, Мишка, не мог Вольмер приезжать на Кавказ, он всю зиму из города не уезжал, я точно знаю, мой дядя по матери водит с ним знакомство. Все головы обратились к Василю, здоровенному детине, с которым мы никогда не могли найти общего языка, он часто и раньше обвинял меня не по делу, мы даже дрались. На этот раз я почти сдержался. -Вот те крест, не вру. Вольмером этого хлыща звали. Высокий такой и глаза как черные провалы. Василь и еще несколько ребят рассмеялись. -Так то не тот Вольмер, ребята, на наш Белый львенок. Ну, может еще какой и мог к тебе заезжать. Услышав прозвище я тоже вспомнил, кого имели в виду мои товарищи. Действительно Лев Вольмер был своего рода легендой и героем старинных былин для мальчишек нашего курса. Один из наших преподавателей, Понтелеймон Михайлович, в свободную минуту, желая подбодрить в нас боевой дух, пробудить желание подвигов, рассказывал о товарищах своих и историях из юности, когда он воевал с Наполеоном. И часто героем его рассказов становился юный Лев Вольмер, сын одного генерала, в втихаря от отца еще совсем мальчишкой сбежавший в полк к старому отцовскому приятелю и показавший себя настоящим львом, яростным и бесстрашным. А уродливый вид его, говоривший о проклятии бесовском, на него наложенным якобы за ярость лишнюю родителя, еще более добавлял красок этому необычному человеку. А история его жизни позже превращала в настоящего романтического героя. Узнав, что спустя сколько-то лет он отправился в ссылку из-за дуэли, на которой дрался за честь своей невесты, а пообещал себе обязательно узнать, чем закончилась история его жизни и может быть использовать ее в своих сочинениях. Да и забыл. А прошлой весной вспомнил, когда Вольмер этот внезапно вновь явился в Петербург, но уж не забытым всеми изгнанником, а внезапно чиновником, несущим службу не где-нибудь, а под командой самого Бенкендорфа в третьем отделении. При этом почти пожилой уже мужчина, по слухам, демонстрировал не унятый семейный нрав, эпатируя всю приличную публику неприлично длинными белыми волосами. Каждый из нас мечтал познакомиться с Белым львенком, а те, кому благодаря родственникам это удавалось, еще несколько дней ходили общими героями. Но я перещеголяю их всех. Да-с, я первым из всего моего класса войду в бальную залу не как ребенок, но как равный, первым сведу знакомства лучшими людьми моего века не как чей-то племянник – ребенок, которого показывают, как славную обезьянку своему приятелю, а как равный. После возвращения бабушка решила, что пора мен выходить в свет, раз уж для войны я оказался достаточно взросл. ….апреля. Петербург. Предрассветный час. .... Разглядывая пеструю толпу, я спросил отца, будет ли сегодня на вечере Вольмер. Он удивленно посмотрел на меня, будто я спросил какую-нибудь глупость вроде «взойдет ли сегодня солнце», но ответил: -Конечно. Князь Львов обещался быть, а значит и Вольмер будет. Куда же без него. -Князь Львов? Но какие они имеют отношения, раз если появляется один, то непременно и второй. Отец хитро ухмыльнулся, наклонился ко мне пониже и почти зашептал, не желая, видимо, чтобы окружающие обнаружили мое невежество в делах света: -О, отношения между ними самые что ни на есть крепкие. Уверен, князь спит и видит, как бы самым жестоким образом избавиться от надоедливого кавалера. Дело в том, что с Львовым на вечерах обязательно бывает его родственница, племянница что ли. Девица уже в возрасте, но навыдане. Привез он ее вроде бы откуда-то из немецких княжеств и подыскивает наиболее выгодную партию. А Вольмер, хитрец или безумец, кто его разберет, решил претендовать на руку барышни. -Что, она так красива? Отец сдавленно рассмеялся: -Да кто в таких семьях говорит о красоте, сынок. Разве что мальчишки, вроде тебя. Это же Львов, здесь речь идет только о приданном. Он ищет для своей родственницы партию, которая будет достойна его кошелька, а не ее лица и достоинств. А Вольмер, говорят, нищ. Точнее отец-то его вполне состоятелен, да вроде бы они сильно не ладят. Вот кроме государственной службы, на хорошем посту, но все равно только службы, у него за душой ничего и нет. Потому-то и раздражен так князь на ухажера, явно неподходящего статуса, а сделать ничего не может, упорен немец. Вот и наблюдаем мы каждый раз, как в свет выходит Львов, появление Вольмера. Посмотришь, он весь вечер будет вид делать, что ему и дела нет до происходящего, а потом, как начнутся танцы, обязательно на первый или второй выведет ее в круг. И, видит Господь, ни один юнец на наших паркетах не позволял себе так смотреть на даму и так сживать ее в объятиях на совершенно неприличном расстоянии к себе приближая, как выделывает он. И сделать ничего не могут, все всегда на самой грани, но не больше. А девица сама соглашается раз за разом с ним танцевать. Настоящий спектакль. Прелестно. Отца отвлек какой-то знакомый, а я продолжил бродить по полупустой еще зале, мы приехали одними из первых, и знакомых лиц почти не было. Минут через двадцать Василий, разряженный и чувствующий себя в парадном костюме дворянского сынка явно в разы менее удобно, чем в нашей школьной форме, нашел меня и повел в другой конец зала, показывать гостя. Он сам оказался здесь с дядей, тем самым, что водил знакомство с Белым львенком, а потому вел себя так, будто сам был закадычным другом легенде. -Пришел, - тихо басил он, пытаясь перейти на шепот, но возбуждение первого бала не давало ему это сделать, - Вон, смотри, с дядей говорит. Мой однокашник самым неприличным образом ткнул пальцем на группку мужчин, среди которых возвышался горой его дядя, полковник, периодически наезжающий в Петербург. Рядом с ним, едва доставая великану до плеча, до и тому помогли возможно каблуки, спиной к нам стоял он. Спина его была абсолютно черной. Никаких украшений на костюме он не носил, да и сшит он был не по военному образцу, что уже несколько разочаровало меня, в душе я ожидал увидеть именно того лихого кавалериста, а не стареющего штатского. Но по черной спине его вызовом всем присутствующим, спускался почти до конца лопаток абсолютно белый хвост волос, тщательно зачесанный и переплетенный с изумрудной лентой. Мужчина был невысок, уступал всем стоящим рядом, лишь немного превосходя в росте меня, однако даже со спины было видно, что еще сохранил юношескую стройность талии при остаточно широких плечах. -Познакомь, а? – взмолился я, самым уничижительным образом снизу-вверх заглядывая в лицо однокашнику, пусть почувствует себя королем сейчас, пусть, лишь бы познакомил. -Ну, я не знаю, стоит ли. Они же, наверное, важные дела обсуждают, - было видно, что Василий сам знатно трусит подходить к старшим. Вот теленок, вымахать – вымахал, уже почти дядю догнал, а мозгов как у недоросля. -Давай, ну что тебе стоит? А я тебе дам латынь списывать. Весь месяц, - пустил я в ход самый главный свой аргумент. -Ну, если дашь. Только помни, уговорились уж. Мы пошли к гостям. Каждый шаг давался мне с определенным трепетом. Сейчас, вот сейчас я должен был познакомиться с живой, настоящей легендой, настоящим проклятым, тем, с кем меня роднило не только раннее пристрастие к бою и оружию, но и необычность наша. Его в лице, моя – в голове и зрении моем. Между тем Василий робко вклинился в круг к мужчинам и потупив взгляд пробасил: -Дядя, позволь тебя познакомить, вот, я рассказывал тебе, однокашник мой, Лермонтов. Я поздоровался, как того требовал этикет. Суровое, изуродованное войной лицо Сергея Степановича Лазарева было тепло. Он улыбнулся мне и поинтересовался, не я ли тот корнет, которого в наказание отправили на полгода служить даже до окончания курса. Я подтвердил, смотря прямо в лицо этому богатырю, для чего пришлось неудобно задрать голову. -Вот, видишь, Лев Павлович, не поменялась наша молодежь, все по твоим стопам норовит пойти, - хохотнул полковник, покачивая шампанское в бокале, казавшемся в его ручище маленькой льдинкой, что сейчас же растает. Я перевел взгляд на лицо Льва Павловича, боясь наконец рассмотреть того, к знакомству с кем так стремился. Передо мной стоял человек, хоть и облаченный в светский костюм, но умудряющийся носить его как форму, не потерявший выправки за прошедшие годы. Его лицо, показавшееся мне совсем молодым, никак не лицом человека на пороге старости, было бы красивым, если бы не слишком тяжелая челюсть и холодный, почти пустой взгляд светло-серых с легкой голубизной глаз. В первую секунду мне подумалось, что меня обманули, разыграли, что передо мной стоит не человек вовсе, а статуя из белого мрамора, настолько в лице его не было красок. Даже губы едва выделялись цветом от остальной кожи. Но вот он моргнул, и я заметил тонкую паутинку морщин у глаз, выдававших его человеческое происхождение и возраст. Мужчина слегка улыбнулся, и от него на меня повяло холодом. Не было в этой улыбке ни грамма веселья, словно актер поменял маску, да и только: -Надеюсь, юноша переймет у меня не все привычки. Многие из них не стоят того. -А это правда, что уже в 14 вы сражались во Франции? – выпалил Василий. Мне стало стыдно. Мы выглядели двумя мальчишками. -Правда, - также холодно спокойно ответил Вольмер, - Было такое в моей биографии. Глупость конечно, была невозможная. Но по-другому было нельзя, вся страна воевала. -А Михаил вот в 16 на Кавказе уже побывал. И даже дрался в настоящем бою. -Да, ну и как там, молодой человек, Кавказ поживает? – когда Белый Лев всмотрелся в меня своими стальными, почти бесцветными глазами, я окончательно понял, что он мне не нравится. Все, что он говорил, что делал – было маской из греческого театра, не больше. Настоящего Вольмера рядом со мной не стояло. -Прекрасно, вполне справляемся и без вас, - дерзко ответил я, заслужив болезненный тычок под ребра от однокашника и широкую одобрительную ухмылку Лазарева. -Ну и прекрасно. Однако послушайтесь хорошего совета, попадать туда лучше по своей воле, а не по государевой. И уже после окончания образования. Серые глаза закрылись белесыми ресницами, открылись вновь, но смотрели уже совершенно в другую сторону, словно он позабыл, что я стою рядом с ним. Я хотел было что-то ответить, да Василий утащил меня от них. Отойдя к столику с напитками, он начал выговаривать мне за дерзкое поведение: -Ты что? Ты брось это, это тебе не учителя наши, не домашние твои, нашел кому дерзить. И с чего? Лев Павлович такой приятный человек, совет тебе дал, дельный, между прочим. Я уже почти озверел от всего этого. От этой холодной куклы Вольмера, от бубнящего басом у меня над ухом однокашника, думавшего, что имеет право отчитывать меня, от этого чертового карнавала. Голова начала кружится. Я схватил бокал со столика и глотнул шампанского, теряя контроль над собой, и еще раз посмотрел на группку мужчин. Белый львенок стоял ко мне в полоборота и тут я увидел своим обычным, нормальным зрением что его белизна словно подсвечена изнутри. Он светился, клянусь святым писанием, светился как настоящий ангел божий, и ареол его падал на окружающих, делая их лучше и счастливее в моих глазах. Пораженный, я совершенно не слышал, что мне говорит Василий, пока он по-простому не дернул меня за рукав. В этот момент я взял себя в руки, отвернулся от этого странного человека и посмотрел в ту сторону, куда указывал мой приятель. Он увидел еще кого-то из тех, про кого нам рассказывали на занятиях. Это дало мне возможность собраться с силами и снова взглянуть на мир обычным взглядом, но перед этим бросил последний взгляд на странного человека. И заметил еще одну особенность. На его правой руке, в которой он держал бокал, на одном из пальцев светилась тонкая красная линия. Это убедило меня в том, что Вольмер, с которым я и был знаком, и этот, известный всем как-то связаны. В этот момент объявили приход князя Львова с племянницей Марией Давидовной. Общество сразу заволновалось. Видимо, отец был прав. Обществу был интересен спектакль, разыгрывающийся здесь. Я скосил глаза на беловолосого, он стоял к входу спиной и не проявлял никакого интереса. В дверь вошла пара, которая действительно привлекала внимание. Высокий, мощный князь выглядел как купец средней руки, которого почти насильно засунули в дорогой шикарный костюм. Борода лопатой спускалась ровно до ордена, располагавшегося на широкой груди. Невнимательному человеку эта борода, выбившаяся на лоб прядь показались бы обычным неряшеством, но я увидел, что сделано это было намеренно и стоило, должно быть, дорого. Он шел медленно, слегка касалапя, и вел под руку столь же интересную особу. Женщина была высокой, не сильно ниже самого князя, такой же черноволосой, но шла она плавно. Плавность ее движений была воспитана не долгими проходами под присмотром гувернантки. Я видел это. Она шла не как светская красавица, было в ней что-то мужское. Необычное платье также притягивало внимание. Оно было из бархата темного, глубокого зеленого цвета с серебряной вышивкой и разбросанными по всему подолу искорками драгоценных камней. Глубокое декольте показывало туго стянутую грудь, но больше ничего видно не было. Шею схватывала бархатка с небольшой камеей, плечи закрывали тяжелые прямые рукава, лишенные модной пышности, с дополнительными спускающимися от локтя ложными широкими рукавами с прорезями. На несколько секунд мне показалась, что это ожившая картина средневекового европейского мастера. Я поднял глаза на лицо. Черные волосы были уложены в сложную прическу с несколькими якобы случайно выбившимися прядками и оформляли несколько вытянутое, сильно напудренное лицо. Особенно в глаза бросились глаза. Кажущиеся слишком большими, темные, подчеркнутые темными разлетающимися высокими дугами бровями. Они показались настоящими черными колодцами. Я моргнул, отводя взгляд, глотнул вина и аккуратно взглянул на эту пару своим истинным взглядом. Александр Романович светился словно тождественная елка. То там, то тут поблескивали огоньки, ярко горящие, показывающие, что князь не так прост. На женщине такого не было. Только красная линия вокруг запястья. Зато она сама слегка расплывалась, ускользала, также, как и пресловутый Вольмер…. Петербург. Корпус …апреля. Ночь. Сегодня я решился. Я танцевал с ней, аккуратно вел этот призрак прошлого или иного, чужого нам, обычным людям мира, по кругу, всматриваясь в ее глаза. И понял, что она носит такую же маску, как и остальные. Она улыбалась мне, но в улыбке этой не было жизни. Ничего, кроме скуки. Иногда она отвлекалась и искала взглядом Вольмера. И вот тогда на ее лице отражалось что-то похожее на жизнь. Она заметила, как он разговаривал с другой, и в я видел беспокойство, промелькнувшее на этом напудренном лице. Завтра я напишу ей. Ничего серьезного, только пару строк. Я хочу знать, кто она такая, что она такое. О моем Вольмере же за это время я почти ничего не узнал. Он существует и о нем говорят. Вроде бы он младший брат или кузен Л. и служит вместе с ним. Но никто, совершенно никто не может мне его описать, так же, как и мои товарищи, они забывают его лицо. Кто-то припоминает сильный немецкий акцент, кто-то физическую слабость, кто-то чрезмерную веселость. Один из приятелей отца вспомнил необычный браслет на запястье, он всегда был любителем украшений. Но больше ничего. Даже имени его я смог дознаться, только окончательно всем надоев своими расспросами. Чем больше я вглядываюсь в лицо Марии Давидовны, тем больше нахожу его похожим на того странного человека. Ну ничего. Скоро все откроется. В субботу отец пообещал мне взять с собой на небольшую пирушку, где этот человек должен появиться. Там-то все наконец и станет на свои места. Петербург. Корпус ….апреля. Ночь Я видел страшное и в то же время великолепное. Я видел этих людей без масок, настоящими и совершенно безумными. Нет, это было невозможно, совершенно невозможно. Сегодня, когда я уже двинулся к Марии Давидовне, чтобы опять пригласить ее для танца, меня обогнал он. Это привычно, он всегда делает это первым и так, будто она не имеет права ему отказать. А она подчиняется каждый раз. Нет, между ними точно была эта тайная, возможно позорная связь, иначе как еще объяснить ее такую покорность этому чудовищу, и стойкость перед всеми другими, даже первыми красавцами столицы? Но сегодня было что-то невообразимое. Я видел, как он шел к ней, словно не приглашать женщину на танец, а в самый настоящий бой с смертельным врагом, страшным и беспощадным. Я видел, как протягивал ей руку, а смотрел в этом время на князя. Зло, жестоко смотрел. Это смотрела не маска греческой статуи из мрамора, смотрел тот самый Белый львенок, о котором нам рассказывали, давно уж выросший в настоящего льва. В тот миг я понял, что просто так это сегодня не закончится. Что-то должно было случится. И это случилось. Он нарушил все, что мог, опозорил ее перед всем светом, он не просто приблизился ближе, чем должен был, не просто сказал. Он посмел поцеловать, прямо в губы… на людях. А она, вместо того, чтобы упасть в обморок от такого бесстыдства или протестовать, вырываться, она поддалась ему, сама двинулась на встречу. Я видел все, каждую деталь. Я видел, как их лица были живыми, как в его глазах сверкала уверенность и ярость, а ее светилось озорством и счастьем. О, какая-там великая любовь, какое глубокое, сильное чувство, если он пошел на такой поступок, и более того, посмел при всех предложить князю или убить его на дуэли или отдать ему девушку в жены. Князь отдаст, я уверен. После такого позора ее останется только отдать. Или навсегда увезти из страны. Еще одна странность, заставляющая меня все сильнее подозревать замешанные в этом деле нечистые силы. Князь увел племянницу сразу же. По внутреннему наитию, не понимая зачем делаю, я бросился за ними и проследил за экипажем до самого дома. Но вышел из него только Львов. Куда могла деться женщина? Что она такое? Что за игры Тьмы и Света творятся на наших балах? Кто он? Ангел? Проклятый? Петербург. Корпус …..апреля Утро. До побудки всего час, но я не могу спать. Я встретился с ним, да именно с ним, с тем самым человеком, который спас мне жизнь на Кавказе, с тем, кто так низко обзывал меня и унижал при этом. И теперь я точно могу сказать, что здесь творится что-то невообразимое. И все это связано с Вольмером, с Белым Львом. Он – центр всего происходящего, я более чем уверен в этом. Потому что Вольмер – государственный чиновник, с ножом бросившийся на горное чудовище, Вольмер, едва говорящий по-русски бесполезный слабый немец – это один и тот же человек. А Львова, она точно имеет к ним какое-то отношение. Они с Вольмером практически одно лицо. Теперь я точно вижу это сходство. У них одни глаза, одни повадки, одно проклятие довлеет над ними. Кто они? Брат и сестра? Близнецы? О, теперь я не успокоюсь, пока не открою эту тайну. Но обо всем по порядку. Сегодня вечером я встретил его. Когда мы с отцом вошли, Вольмеры уже были там. Я сразу стал смотреть своими настоящими глазами, чтобы не упустить ничего. Старший беловолосый стоял в стороне и разговаривал с странным человеком, на котором было несколько таких же ярких огоньков, что я заметил и у князя Львова. И у него так же, как и у Вольмера на пальце горела красная линия (узнать, что это? Тайный знак какого-то общества, братства? Заговор против государя? Тайная ложа масонов?) Я отыскал взглядом младшего с сразу понял, что именно он мне и нужен, человек – призрак, расплывающийся, нечеткий, словно погруженный в какую-то тень. Став смотреть обычным взглядом, я еще раз убедился, что высокий, одетый небрежно в черный костюм, который казалось чуть велик ему мужчина с неухоженными, растрепанными волосами – тот самый, с кем я имел честь познакомиться. Отец отвлекся, чтобы поздороваться с приятелями, а я направился прямо к своей цели. Представляя, как он удивится, увидев меня, как я заставлю его отвечать мне правду о столь странном поведении, я подошел вплотную и проговорил: -Приветствую вас, господин Вольмер. Мужчина оглянулся. Это точно был он, не узнать было невозможно, хотя выражение лица и было совершенно другим, каким-то растеряно-глупым. Он стоял, смотрел прямо на меня и хлопал длинными ресницами, давая себе секунду. Я видел, как в его больших, выделяющихся на лице темных глазах мелькнул страх, растерянность. А затем он заговорил на русском, но с чудовищным немецким акцентом, которого, тут я могу поклясться, чем угодно, раньше у него и в помине не было: -Простите? Здравствуйте, юноша. А мы знакомы? Простите мне мою дырявую память, но сами понимаете, ром – прекрасный способ забывать! – он поднял в одной руке и продемонстрировал скорее окружающим его, а не мне початую более чем на половину бутылку темного рома. От него пахнуло запахом выпитого, однако же ни на секунду я не поверил в то, что он пьян. -Знакомы. Недалече как несколько недель назад встречались с вами в Горячих ключах. Или вы и это запамятовали. Странно, там вы не были столь склонны к забывчивости. И говорили чище. Вокруг замолчали, уставившись на нас. Я спиной ощущал эти любопытствующие, насмешливые взгляды. -О, вы верно спутали меня с кем-то? Немудрено, у меня слишком обычная внешность, - словно плохой актер в театре, слишком явно, на публику, расстроенно проговорил он. -Вы точно ошиблись, юноша. Спутали Мартина с кем-то другим. Он никогда не бывал на Кавказе, - раздалось холодное, промораживающее до самой глубины, за спиной. Я обернулся. Прямо мне в глаза смотрел Вольмер – старший. Хотя и не особенно он меня выше, но в эту минуту я почувствовал себя карликом рядом с великаном, настолько массивной мне показалась его фигура, настолько спокойное, холодно-застывшее белое лицо испугало. Сам он был спокоен, тон его был доброжелателен. Но глаза! Два стальных ножа словно уже вошли мне в грудь и сейчас проворачивались в ней, доставляя мне великую муку, а ему высшее удовольствие. О, я видел, что он ненавидит меня, но причин тому понять не могу до сих порю -Вы же Лермонтов, да? Тот парень, что настолько не умел себя вести, что даже не успев закончить обучение, был сослан на Кавказ в воспитательных целях? Что ж, видимо, свободная офицерская жизнь там вам не пошла на пользу. Вы разучились вести себя в приличном обществе. Вы однозначно обознались, юноша. Я молчал. Сжал зубы и молчал, потому что знал, стоит мне открыть рот и дороги назад не будет. Я мог стерпеть то, что говорил брат этого человека мне наедине, но такое обращение на людях перенести был не в силах. К счастью, вмешался мой отец… Петербург ….апреля Корпус О моем позоре откуда-то узнали все. Наверняка в тот вечер там был чей-то родственник. Не прощу. Никогда не прощу этого унижения. О, вы считаете себя такими великими, неприкосновенными? Зря, я вижу, что вы такое на самом деле, я узнаю ваши тайны, раскрою всем на вас глаза. Еще посмотрю на страх в черных глазах этого демона и то, как треснет маска этой чертовой мраморной статуи. Думаю, государю будет очень интересно узнать о том, кто ходит у него в слугах. Да и Бенкендорфу тоже. Петербург … апреля Корпус. Вечер Василий по секрету рассказал, что после того скандала князь Львов сдался и пообещал отдать племянницу за Вольмера, если брак одобрит настоятель обители Святого Куприяна, предварительно отпустив постыдный грех обоих будущих супругов. Высшая знать, что с них взять. В мою сторону настоятель даже не посмотрит, не то, что лично выслушивать исповедь. Однако же отправиться туда они должны все вместе. И Мария Давидовна, так старательно игнорирующая мои записки, однако не отказывавшая мне в танце на вечерах. Мне одному из молодых. Знает ли она, что я вижу ее насквозь, подозревает что-то или считает это забавной игрой? А неважно. Важно, что они должны оказаться рядом все вместе и тогда хоть что-то прояснится. Мне необходимо отправиться туда. Мне необходимо увидеть, как они войдут в святую обитель. Петербург … апреля Корпус Теперь я точно знаю, что все это не просто так. Готовится страшное, проклятое преступное деяние. И замешаны в этом они, темные твари, проклятые Господом богом. Все, все они связаны одной нитью, все они служат одной цели, даже святой отец. Боже, как это мерзко, как это черно, как отвратительно. В самое сердце империи проникла эта мерзость, эта измена. Я не знаю их всех их сил. Может быть уже завтра они выйдут на мой след. Или я выйду на их. Кто из нас окажется лучшим охотником? Я очищу мир от этой погани. А если нет, то мой дневник станет тем, что откроет их черные души миру, тем, что сорвет с них маски. Я запишу все, что смог увидеть и услышать, чтобы в случае моей гибели от их рук, они не ушли от наказания. Я смог попасть в Монастырь, мою идею поехать туда (как раз в тот же день, когда и Вольмер с Львовой) поддержало несколько друзей. Выехали мы раньше, но в дороге они нас обогнали, так что к воротам обители вы прибыли почти одновременно, лишь немного отстав. К счастью, друзья мои были больше заняты знаками внимания, которые оказывали девушкам, что поехали в святое место с нами, а потому и не заметили, когда я, особенно молчаливый, старающийся быть для них незаметным, тихонько отделился на входе и смешался с другими паломниками, потихоньку пробираясь вслед за человеком с белыми волосами. Даже здесь он не удосужился прикрыть уродство шляпой. Вольмер шел к кельям и отдельно стоявшей столовой для монахов, чуть подальше за ним двигалась Мария Давидовна, закрывшая лицо вуалью. Еще несколько их спутников отстали, видимо, решив зайти в храм. Оба они выбрали черное для посещения святого места. То ли в знак покаяния, то ли цветом отмечая душу свою. Еще на входе Вольмер отцепил с пояса саблю и отдал привратнику, входить сюда с оружием не запрещалось. И сейчас я видел, что ему совершенно некуда деть руки. В конце концов он заложил их за спину и шел так. Не оборачиваясь на спутницу. У келий они остановились. Здесь тоже было много народу, так что я легко смешался столпой и пробрался настолько близко, чтобы видеть и слышать все, что будут творить эти твари. На небольшой скамейке, привалившись спиной к стене устроился один из местных постояльцев, явно приехавших за лечением к монахам, так как левая рука его была замотана белыми бинтами и покоилась в ярком платке, служившем перевязью. Когда Вольмеры приблизились к двери, ведущей в помещение с кельями и остановились, мужчина про себя, но так, чтобы окружающие точно услышали, проговорил: -Странно, неужто бесово проклятье распространяется не только на внешность, но и на голову. Или он с детства туповат? Все ж знают, прокляли – так и живи, чего по монастырям бегать, они-то краски не вернут. И искоса посмотрел на Вольмера. Взгляд этот на широком простом лице мужчины явно знавшего, каков запах жженного пороха и успевшего повидать к своим годам немало прямо говорил, что он откровенно насмехается над подошедшим. Лев даже не посмотрел в его сторону. -Я говорю, - медленно начал говоривший, поднимаясь со своего места во весь свой немалый рост и расправляя широкие плечи. Несмотря на еще явную прохладу на улице, одет он был в одни портки и рубашку, однако даже по их крою и ткани можно было сказать, что он не из простых, - Что зря вы, пан, сюда приехали. Калечных здесь лечат, а вот умишком слабых или богом проклятых – нет. Человек заступил дорогу Вольмеру, но тот лишь коротко взглянул на верзилу, смерил его холодным презрительным взглядом и отвернулся, сделав в сторону несколько шагов, подходя ближе к догнавшей его Львовой. Раненный верзила не унимался: -А, может ты не для себя приехал просить, а за жинку свою? Так беда ее проще лечится, тут святой отец и не потребуется, одного меня хватит, - мужчина скорчил самую неприятную пошлую рожу и подмигнул даме. Тут уж я едва сдержался, чтобы не выскочить вперед, ибо не мог терпеть подобное поведение по отношению к девушке такого положения, но Вольмер наконец заговорил. -Назовите свое имя, чтобы, когда вы поправитесь, я мог прислать вам вызов. Мне вы можете говорить любые глупости, они вас позорят, а не меня. Но госпоже Львовой доставлять неудобство я вам не позволю. -Не позволит он, - мужчина расхохотался, слишком громко, слишком напоказ. Я уже понял, что это просто какой-то странный спектакль, - А что ты сделаешь мне коротышка? Мария Давидовна дернулась вперед, начала стягивать с руки перчатку, но Вольмер перехватил ее за запястье: -Не надо, не здесь точно. На нас смотрят. На них действительно смотрели абсолютно все вокруг, ожидали развязки. Мужчина громко собрал слюну и плюнул прямо под ноги Вольмеру: -Что, перепутал я, а, паненнок? Не в юбке здесь жинка, а в штанах. -Да как ты… -Маша, - рванувшуюся было к здоровяку даму Лев перехватил уже двумя руками, совсем неприлично, но удержал от каких-то действий против наглеца. Тот снова открыл было рот, собираясь сказать очередную гадость, но услышал за спиной стук деревянной палки о порог и поперхнулся словами. В дверях стоял маленький, едва ли выше Вольмера старичок в простом монашеском одеянии. Он подслеповато морщился на солнце и смотрел на разыгравшуюся перед ним сцену. Морщинистая рука еще раз подняла массивный посох, украшенный тонкой резьбой и огранённым куском прозрачного камня на навершии, и тяжело опустила на пол, привлекая к себе всеобщее внимание. По толпе прошел шепоток узнавания. Я недоумевающе повернулся к соседу моему, одетому по последней моде мужчине чуть за 20, на что тот, поймав мой удивленный взгляд, тихо шепнул: -Настоятель Иоан. -Чудачишь опять, Вацлав? Сколько раз говорить, здесь святое место, нечего пустобрешеством заниматься да паломников задирать. Ответить ведь могут. -Эти точно могут, - раздался спокойный глубокий голос, из толпы выбрался щегольски одетый высокий, выше даже массивного Вацлава, одетый в дорогой дорожный костюм господин. Он подошел к священнику и поклонился в совсем необычной, какой-то даже крестьянской манере в пояс, при этом перехватывая свою трость и не давая ей коснуться земли, будто нельзя было обычной щегольской вещи ударять в тот же прах, которого коснулся посох настоятеля. -А, Алексей, раз тебя видеть. Рад, что не забыл старика, навещаешь, - окружающие поняли, что смотреть здесь уже не на что и начали расходиться, мне пришлось двинуться вместе со всеми, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, тем более что нового участника разговора я знал, видел его несколько раз на вечерах. Поэтому я тихо прошмыгнул мимо, благо с моим ростом спрятаться за другими людьми не проблема. Но когда мы отошли, я отделился от группы отошел к стене одного из строений и начал наблюдать. Алексей явно был давно знаком с настоятелем, он же, по-видимому, представлял ему и пару, с которой прибыл. А затем, повинуясь знаку старичка, все четверо, включая забияку Вацлава, скрылись внутри здания. Было ясно, что все они как-то связаны. Я проклял себя за беспечность, за то, что не успел рассмотреть их внимательнее, взглянуть своим зрением, услышать что-то из их разговора. Но тратить время на это не стал. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никому не интересен, я прогулочным шагом пошел к зданию, внутри которого скрылись интересующие меня люди. Оно было трехэтажным, но мне невероятно повезло. Окна по случаю хорошей погоды были распахнуты, а те, за кем я охотился, нашлись на первом этаже с противоположной стороны. Я подкрался к распахнутому окну, прижался спиной к стене и начал прислушиваться. До меня долетали только обрывки разговоров, но и этого было достаточно, чтобы понять, что они все заодно и замышляют чернейшее предательство: -Это интересно, интересно. Хорошо, что ты рассказал мне, мальчик, - звучал скрипучий голос старика, - Ты был прав. -А Бенкендорф-то знает или ты, как та змеюка, как всегда то там каплю яда плюнешь, то там -Вацлав! -Не надо, отец Иоан, - прозвучал спокойный насмешливый голос,- Пусть говорит. Меня грубость Вацлава не трогает. Но забавляет. Бенкендорф пока не знает. Это было бы опасно для него. Вы мудры, вот и посоветуйте, что делать. - Что делать, что делать… Вот всегда мне надо за тебя думать, - проскрипел старичок, - Хорошо, подумаем, поговорим. Сдается мне, я знаю, где искать. Не нужен нам пока Бенкендорф, есть у меня человечек рядом с его Императорским Величеством, может через него что и сделаем. -Мы благодарны вам, - прозвучал спокойный голос Вольмера, - Он действительно начал становиться проблемой. -Ой, да ладно тебе, какая он проблема. Вы, ребята, сильно преувеличиваете эту проблему. Нет серьезно… Мое дыхание перехватило. Я знал этот голос. Я его очень и очень хорошо его знал. Так не говорила Мария Давидовна Львова. Так говорил Вольмер. Тот самый Вольмер, с которым я столкнулся на Кавказе, с которым мы боролись с тем чудовищем. Значит он как-то оказался в этой комнате, был там изначально. Я должен был увидеть, что происходило внутри. Голоса стали тише, разобрать слова уже не получалось. Я аккуратно двинулся к окну, отпуская одновременно себя, позволяя смотреть своими глазами на правду, прополз под подоконником. Затаив дыхание, медленно начал подниматься, чтобы аккуратно подсмотреть. Роста как раз хватило, чтобы рассмотреть происходящее. В просторном помещении находилось пятеро человек. Спиной к окну находился старичок, от которого шел по-настоящему слепящий свет, режущий глаза. справа виднелась серебристая дымка Льва, оттеняемая прозрачностью спутницы. Прищурившись, я посмотрел в другую сторону, там стоял высокий мужчина, в разных местах которого поблескивали яркие огоньки, но мой взгляд особенно притянул тонкий красный ободок на пальце. Еще дальше стоял тот странный Вацлав, на его руке, той, что была здорова, так же блестел красный обод на пальце. Я поднял на него глаза и отшатнулся от подоконника, не удержался и сел прямо на землю. Поверх человеческого обычного вида проступал совершенно другой, дикий, чудовищный образ. На секунду мне показалось, что передо мной не человек в простой рубашке, а дикий горец в кожаной одежде, перетянутой в нескольких местах серебристыми цепями, с диким, перекошенным, почти звериным лицом. Своим поведением я наделал много шума, поэтому пришлось быстро убираться со своего места, быстро ретируясь с места наблюдения, я увидел мелькнувшие в окне белесые волосы. Вольмер явно меня услышал и теперь выглядывал в окно. *** Алексей Иванович аккуратно сложил последний исписанный листок, против воли еще раз бросив взгляд на красивый, хотя и немного вычурный на его вкус почерк. -Мда, а скажи-ка мне Машенька, ты вот как эти записи добыла и где остальные? -А остальные нас не касались, -Маша, все время, пока Алексей читал, разгуливавшая взад и вперед по комнате, остановилась и оперлась руками о спинку второго кресла. -Не касались. Ну хорошо. Так как ты это добыла? - То есть, почему я это сделала, тебе не интересно? -Я знаю, почему ты это сделала, - Вздохнул маг, - Ты же не Лев, чтобы верить в влюбленность парнишки. Так… -Так что мы будем делать. И что он вообще такое? Что у вас за пакость может видеть такие странные вещи. Или ты их тоже видишь? -Не вижу. Это редкий дар – видеть истину, даже столь искусно спрятанную. Такие люди есть, но лично я их не знаю. И если мальчик именно такой, то это большая удача. Насколько я знаю, они в основном сходят с ума или старательно скрывают дар, как делает и он. Хорошо, что парнишка нам попался. -Что мы будем с ним делать? Он считает, что мы тут заговор против государя собрались устроить. Мало ли с кем поделится догадками, а нам потом доказывай, что не верблюд. -А при чем здесь верблюды? Ладно, не паникуй, радость моя, разберемся с твоим ухажёром. Вот завтра же и разберемся. Сегодня закончим расследование, а завтра поговорим с парнишкой. Такой выход тебя устроит? Девушка нервно качнула головой и продолжила наматывать круги по комнате. Алексей откинулся в кресле, аккуратно прибрал листы со стола, сложил и спрятал во внутренний карман сюртука. На улице давно стемнело и сильно похолодало. Несмотря на то, что на дворе был уже конец апреля, ночи все-еще регулярно напоминали юному поэту, что он на севере, забираясь промозглым ветерком за воротник. Но этим вечером, разгоряченный, увлеченный азартом охоты, Лермонтов совершенно не замечал неприятной погоды. Он шел по следу и шел успешно. Уже неделю он тихо, незаметно следил за младшим Вольмером. Сбегал с занятий, получал за это неизменный нагоняй, очередное обещание быть отчисленным, однако каждый вечер, а то и день проводил в попытках разыскать странного человека и понять, куда он направится. И ему везло. Невероятно везло. Всю неделю именно по вечерам Вольмер иногда в сопровождении высокого прилично одетого господина, светящегося теми самыми огоньками, как рождественская елка, вечерами бродил по городу, наведываясь в самые странные места. Юноша понял, что как нельзя вовремя начал свою охоту. Ведь и заговорщики явно проявляли необычную активность. Вольмер и странные мужчина говорили с разными людьми, жандармскими чинами, встречались с странными типами в подворотнях. Раз даже завернули на улицу, где, как ему рассказывали приятели, стояли дома увеселений. И в тот вечер прошлись по нескольким из них. Но нигде не задерживались больше, чем на час и оба были абсолютно трезвы, из чего Михаил и понял, что не развлечений они там искали. И сегодня из дома, в котором жили Вольмеры, сначала вышел тот высокий и, подозвав извозчика, уехал в направлении набережной, а затем в уже сгущающиеся сумерки скользнул сам Мартин, одетый не в обычный свой форменный сюртук, а в какой-то странный плащ, из-под полы которого явно виднелась шпага, а прямо на поясном ремне, не скрываясь, был привешен тот самый кривой тяжелый кинжал, который он прекрасно помнил. Сам Михаил, зная, что ему предстоит, также вооружился, прихватив с собой пистоль. Саблю пришлось оставить, чтобы не привлекать слишком большого внимания. Мужчина махнул извозчику, нервно запустил руку в волосы, лохматя их. Блеснуло что-то светлое и быстро скрылось. Вольмер запрыгнул в коляску и тронулся. Высматривающий его поэт быстро перебежал улицу, подскочил к извозчику, скучавшему на другой стороне и резко бросил приказ следовать за только отъехавшей коляской. Остановились они только через добрых полчаса, в откровенных трущобах у какого-то дома, бывшего ничем иным, как домом прелюбодеяний самого низкого пошиба, где девку на вечер мог снять себе даже простой солдат или бедный студент. Или такой же извозчик, что привез их обоих на эту улицу. Михаил, заставивший свою коляску остановиться за несколько домов до места и быстро расплатившийся, даже порадовался такому месту. Соседние домики были ничем не лучше заведения. Освещения здесь почти не было, а потому спрятаться в тени подворотни, прокравшись к ней вдоль темного забора не составило проблемы. Вольмер, что его удивило, же ни заходить в дом, ни прятаться не стал. Мужчина на секунду замер посреди улицы, а затем и вовсе пропал. Лермонтов не поверил своим глазам, посмотрел на место своим особы взглядом, но разглядеть что-то в абсолютной пустоте не смог, а потому только потер глаза, словно надеясь, что это поможет. Способ неожиданно помог. Вольмер, такой же взлохмаченный неприлично снова стоял перед ним на улице в свете фонаря, качающегося на специальном столбе перед дверью в заведение. Он огляделся, отошел к тому самому столбу, прислонился к нему спиной и замер. Время шло, на улице становилось шумно, в дом входили и выходили люди, из распахивающейся двери несся визгливый смех и звуки плохой игры на скрипке, а Вольмер все стоял, периодически поднимая к свету лицо и будто прислушиваясь к чему-то. Лермонтов начал замерзать. Тело от долгого недвижного стояния отчаянно затекло. Он уже подумывал выйти на свет и объявить немцу, что знает все о его темных делишках или уйти с поражением отсюда к черту и вернуться в общежитие, когда выслеживаемый наконец отклеился от столба. В дверях веселого дома показался очередной клиент. Лермонтов проследил взгляд Вольмера и понял, что тот пришел именно к этому человеку и не спроста. Стоявший на высоком пороге мужчина был хорошо, почти щегольски одет, смахивая на дворянина средней руки, не особенно зажиточного, но деньги имеющего, а вот девица, что висла на его левой руке совершенно не соответствовала привычным вкусам таких людей. Ярко, но просто и бедно одетая, с позорно распущенными волосами, она то и дело подтягивалась к самому уху своего спутника и что-то в него говорила, требовательно дергая того за рукав. И сначала он что-то отвечал. Потом заметил идущего к ним Вольмера. Лермонтов, снедаемый любопытством, подобрался почти к самому выходу из своего закоулка, но так и не смог расслышать разговора. Вольмер что-то говорил, мужчина с крыльца отвечал. Затем он забрал у девушки свою руку, дал ей денег и отправил обратно в здание. Она было попыталась возражать, но быстро сдалась и убралась восвояси. Мужчина спустился к Вольмеру. Стало видно, что они практически одного роста, но незнакомец несколько массивнее и старше. Его чистое от бороды лицо украшали модные в этом сезоне темные курчавые бакенбарды, переходящие в такие же мелкие, словно у барашка колечки волос на голове. Уже начавший полнеть, он, тем не менее, выглядел достаточно еще стройным. Лермонтов видел, что они снова перебросились парой фраз. А затем двинулись прямо в его сторону. Юный поэт быстро огляделся и заметил в самом конце небольшого проулка место, отгороженное под мусорку и едва успел нырнуть за небольшой заборчик, как двое вошли в подворотню. -Ну-с, чем могу вам служить, господин… Простите, вы так и не назвались. – голос респектабельного гостя борделя был довольно высок, словно принадлежал человеку много более юному, и с легкой хрипотцой недавно пережившего болезнь. -Вольмер. Моя фамилия Вольмер. А ваша, я так понимаю, Ремейко? По крайней мере сейчас. -Что вы имеете в виду, юноша? Что вообще вам от меня надо? Что еще за тайны. Вы сказали, что пришли сделать мне выгодное предложение. Так делайте, черт бы вас побрал, или проваливайте. -Не нервничайте. Действительно, я пришел сделать вам весьма интересное предложение. Оно на счет прекращения вашей активной деятельности, так успешно развернувшейся на улицах моего города. -Что? Что вы несете? Бред какой-то. Что вам от меня до? Ограбить меня хотите, дела лишить? Имейте в виду, я вооружен и буду себя защищать. -О, не сомневаюсь. Сомневаюсь, что это вам поможет. Я тоже не безоружен, однако предпочту просто поговорить. Мы е с вами оба разумные люди. Дело в том, что я знаю об одном вашем хобби, одной особенности. Мы же оба понимаем, что девушка назавтра не вернулась бы в этот дом. -Да что вы несете? Я позову городничего! – голос человека был испуганным, срывался на еще более высокий тембр, почти визг. -Не позовете. Такие как вы их не зовут. Михаил четко видел почти светящееся в полумраке лицо Вольмера, тень падала на него, подчеркивая злобную усмешку, в то время, как его собеседник действительно выглядел испуганным. Рука немца скользнула за пазуху, и поэт не выдержал. Быстро дернув за рукоять пистоль, он направил его прямо на Вольмера, выступил из-за заборчика и отчетливо проговорил: -Уберите руки от оружия. Оба человека обернулись к парню. В лице неизвестного мелькнула надежда и что-то еще, что парень определить не успел, так как заметил дернувшееся от злости лицо Вольмер. -Лермонтов, ты-то что тут забыл? -Теперь вы меня вспомнили, не так ли? Что вам нужно от этого господина, к чему вы его принуждали, мерзавец? -Мальчик, у тебя талант быть там, где не надо. Иди отсюда, серьезно. Давай ты опустишь пистолет и отправишься восвояси, а завтра, я клянусь тебе, завтра я все тебе объясню. -Завтра? Когда этого господина может и в живых уже не будет? Ну уж нет, вы объясните сейчас. Лермонтов медленно подходил, не спуская глаз с Вольмера. В то время, как второй господин потихоньку отступал, оказавшись в итоге за спиной паренька. На улице послушался стук копыт в отдалении, а затем и звук шагов. Вольмер очень тихо проговорил: -Миша, свали отсюда, быстро. Я все тебе завтра объясню. -Да как вы смее…- парень не договорил, почувствовав, как его горло резко сжала чья-то крупная ладонь, полностью перекрывая доступ воздуха, а правая рука, державшая пистоль, отлетела в сторону, кости у запястья сжало, что-то хрустнуло, по руке пронеслась волна боли. Он разжал пальцы и пистолет упал на землю, а сам он издал тихий полустон – полувсхлип. К спине его прижимался другой человек, тянущий его назад, к стене дома. Хватка на шее чуть ослабела, давая возможность дышать. Михаил вцепился в нее еще свободной левой рукой, но прохладные пальцы, сжимающие горло, даже и не думали реагировать на его сопротивление. -Твою мать – выругался Вольмер. Шаги в подворотне усилились. В поле зрения поэта появился Вольмер старший в странном черном мундире без головного убора и саблей наголо. -Какого черта. -Такого. Слушай, Ремейко или как там тебя, отпусти мальчишку. Он ничем тебе не поможет, а вот усложнить дело – легко. Отпусти. – мужчина поднял перед собой руки в черных перчатках и выставил вперед ладони в успокаивающем жесте. Говорил он медленно и максимально спокойно, -Давай не будем делать глупостей. -Это ты правильно заметил, чертова ищейка. Глупостей делать не будем. Ни ты, ни солдатик твой с сопровождением, ни этот фигляр. Вы вообще ничего делать не будете. Просто уйдете отсюда. И тогда может быть мальчишка останется вполне жив. -А с чего ты решил, что он нам так нужен живым, что ты сможешь использовать его в качестве защиты? Что он вообще сможет тебя защитить от меня, например? – раздался откуда-то сбоку спокойный знакомый поэту голос. Тот высокий человек в моном костюме, что разъезжал везде с Вольмером, тот самый, который был и в монастыре стоял с противоположной стороны, видимо подошел с того входа, у которого раньше прятался сам Михаил. Рука на шее опять сжалась, не давая сделать и вздоха. Поэт попытался отчаянно сопротивляться левой, но ничего не вышло, его только вздернуло выше, заставляя встать на носочки, правую руку опять пронзило болью. -Нужен, нужен. Он не обычная проститутка. Его смерть вам с рук не сойдет, ведь так? Мальчишка не из простых. И этот вот с ним знаком. Так что даже не дергайтесь. Чтобы вы там не попробовали сделать, свернуть шею я ему успею. Вы же верите мне господин Вольмер. На секунду воцарилось полное молчание. Михаил, задыхаясь, понимая, что жить ему осталось совсем немного, уставился на лицо, находящееся прямо напротив, прямо в черные глаза, в которых в самой глубине разгорались странные, невероятные огоньки, которых просто не могло быть в этой темноте. Мужчина медленно стянул с рук перчатки, показалась белая кожа. Перчатки он передал стоящему Вольмеру старшему. А затем, смотря прямо в глаза Михаилу, проговорил: -Выгнись. Затем человек дернулся вперед и пропал. Михаил не понял, что значили странные слова Вольмера, рука на шее сжалась еще сильнее, почти ломая трахею, стало невыносимо больно. И он выгнулся, выгнулся, насколько хватало его маленького роста, выставляя вперед грудь и живот, а горлом и головой прижимаясь к стоящему сзади. И почувствовал, что в спину прямо в районе лопаток, почти у плеча, что-то уперлось. Рука на шее судорожно вздрогнула, сжимаясь еще чуть сильнее и внезапно обмякла, отпуская. Разжалась и рука на его правом запястье, даря очередную порцию боли. Оказавшийся непонятно как совсем вблизи Вольмер старший схватил его за одежду и дернул на себя, почти роняя, подставляя плечо, чтобы поэт мог устоять на ногах. Михаил уперся в это твердое, почему-то пахнущее псиной плечо и судорожно задышал, захрипел, не веря еще, что снова чувствует воздух в легких. Человек, удерживающий его, дернулся, отодвигая Лермонтова от себя, отпуская. Он сделал шаг назад, еле удержался на ногах и обернулся. Приятный господин опускался за его спиной на колени. Медленно, как-то слишком медленно. На его лбу лежала рука Вольмера младшего. В груди торчало широкое лезвие его уродливого кинжала. Самый кончик. Мартин опускался на землю вместе с своей жертвой, изо рта которой толчками выливалась кровь. Оба они молчали, а на лицах убийцы и жертвы застыло одинаковое выражение полного ужаса. Наконец Мартин убрал руку с лба и отпустил рукоять кинжала, позволяя уже мертвому телу окончательно завалиться. Сам он опустился на колени, уставившись куда-то вперед, не видя никого перед собой, словно всматриваясь во что-то ужасное. Из правого уголка рта побежала струйка крови. -Маша! -Твою мать! – крикнули одновременно два мужских голоса. Вольмер старший рванулся к нему. В этот же момент Михаила грубо дернули за плечи, а на глаза его легла какая-то тень, дыхание опять перекрыло, но на это раз просто тканью. Угасающее сознание успело удивиться, что от ткани несло собакой. И он потерял сознание. *** Первое, что почувствовал Лермонтов, придя в себя, была боль. Болело все. Разрывалось от отстрой, тянущей боли правое запястье. При этом пошевелить рукой он не мог. Саднило, не давая проглотить скопившуюся слюну, горло. Стучали безжалостные молотки в голове. Через несколько секунд он понял, что, лежит на чем-то жестком, а на голове у него надет мешок. Поэт пошевелился, пытаясь поднять левую руку, но она оказалась привязана к чему-то. Парень тихо застонал то ли от ярости, то ли от боли. -О, смотри, пришел в себя, - раздалось откуда-то сверху басовитое. -Да не, просто пищит,- ответил второй голос, мягче и моложе. Оба были незнакомы. -Дык я тебе и говорю, не оправят нас отсюды никуда. Соврали нам. -Отправят, господин Бенкендорф врать не будет, а Лев Павлович говорил, что господин Бенкендорф пообещал, что жить будем как раньше с жинками. -Лев-то Павлович, оно понятно. А как вдруг его обманули? Оно, виш, все у них столичных по странному. Сам он тоже через это страдает. Ходит что ни день-то смурной. Да жинка его, срам какой, все в мужском костюме бегает да чужой ему притворяется.- неизвестный сплюнул, -Как есть, уходить надо. Забирать командира и уходить. В леса или вообще дальше, не дадут нам тут нормальной жизни. Вот помяни мое слово. -Дурак, что ли. Куда уходить-то? Найдут, охотников по следу пустят и все. Никакой Лев Павлович уже не спасет. Нет, смотри, точно проснулся, шевелится. Михаил действительно пошевелился, точнее дернул ногой, икру которой так некстати свело судорогой. -Эй, хлопчик, живой? То хорошо, что живой. Ты не боись, не тронут тебя никто. Вон и руку в лубок уж положили. Срастется. А что мешок на голове, так правила. Но ты не боись. Ничего тебе не будет, начальство поговорит с тобой да отпустит, - успокаивающим тоном проговорил старший басовитый голос. Икру отпустило. Лермонтов затих. Поэт потянул аккуратно левую руку, насколько позволяли путы, выгнул запястье, чтобы пощупать кончиками пальцев. Это оказалась довольно толстая веревка, оборвать которую не стоило даже и думать. Как и шевелиться, даже такое движение вызвало новый приступ боли. Он явно находился в плену у этих чертовых предателей, однако убивать его не спешили, иначе смысл был спасать. Эта мысль немного успокоила, позволила расслабиться. Раз убивать не стали и оставили охрану в одной с ним комнате, то надолго одного не оставят, а значит придется просто ждать. А там уж, парень был уверен, он найдет способ дорого продать свою жизнь. Скрипнула дверь, кто-то третий что-то тихо сказал. Охранники приблизились. За левую руку дернуло, он почувствовал свободу и попытался сразу ей воспользоваться, сунув кулаком в то место, где предполагал одного и врагов. Руку перехватили за запястье: -Ишь, бойкий. Тихо ты, хлопчик, тихо, а то еще чего поломаешь. Аккуратно, но жестко его подняли на ноги и куда-то повели, поддерживая под левую руку и при этом не давая ей двигать. Помощь этого человека пришлась как никогда кстати, потому что поэт отчаянно хромал, недавно сведенная нога напоминала о себе болью и нежеланием действовать как надо. Шли они недолго, несколько раз свернули, стукнула впереди дверь, его явно ввели в лучше освещенное помещение, сквозь мешок пробивался свет свечей. Его усадили на жесткий стул с высокой спинкой, на которую поэт тут же оперся. А через несколько секунд, явно повинуясь чьему-то приказанию, стащили с головы мешок. Свет резанул по глазам, заставляя их закрыть. Парень сильно заморгал, стараясь разглядеть происходящее вокруг. Через несколько секунд, сильно прищурившись, он уже видел, что сидит в большом помещении, посреди которого шел длинный стол, перед которым его и усадили. Прямо напротив на нескольких таких же стульях сидели Вольмеры. Беловолосый уродец почти прижимался к младшему, аккуратно держа его руки в своих, словно боялся, что тот мерзнет. Молодой немец произвел куда большее впечатление. Михаил удивленно распахнул глаза, всматриваясь в представшую ему картину. Взлохмаченный больше прежнего, уже без плаща, в одной рубашке, да и той сильно распахнутой, перед ним сидел тот самый человек, с которым он свел знакомство на Кавказе. И та самая Мария Давидовна. Парень разглядел в разрезе рубахи белые бинты, туго стягивающие грудь, а прямо на столе, перед ним лежало то, что раньше, видимо, было мужским корсетом, ныне распоротым самым грубым образом. Человек выглядел тяжело больным, под глазами обозначились синяки, а кожа, совсем слегка смуглая, казалась зеленоватой. Прямо перед ней стояла кружка с чем-то, от чего пахло травами. Лермонтов моргнул, сосредоточился и посмотрел своим особым зрением. Женщина расплывалась, окутанная легкой черной дымкой, мужчина рядом с ней все также светился белым. Сбоку что-то звякнуло, он дернулся и повернул голову. Там у небольшого столика стоял старый знакомый, высокий господин с множеством разноцветных огоньков и что-то мешал в кружке. Он аккуратно положил ложечку на стол и принес кружку к самому лицу Лермонтова: -Возьмите, это вам сейчас пригодится. Парень помотал головой. -Берите, берите, здесь никто не хочет вас отравить, - раздалось из другого конца комнаты, там на таком же стуле, как и остальные сидел Александр Христофорович Бенкендорф, взлохмаченный, явно поднятый с постели, однако в безупречном мундире. Лермонтов видел его несколько раз, а потому сомнений быть не могло. Слушаясь приказания всемогущего генерала, он попытался протянуть правую руку за стаканом, но при попытке двигать ею боль усилилась. -Левой. Думаю, в ближайшее время вам придется обходиться левой. И, пожалуй, совершить небольшое паломничество. Печально будет в таком юном возрасте потерять гибкость правой кисти. Поэт, повинуясь, взял кружку левой. -Пейте, пейте, только мелкими глотками, так будет проще. Отхлебнул. Это оказался теплый травяной отвар, который живительным ручьем пробежал пр саднящему горлу, успокаивая боль. -Вот и хорошо. Высокий отошел и устроился на свободном стуле, недалеко от Вольмеров. -Ну а теперь, когда вы, я надеюсь, немного пришли в себя, я хотел бы услышать, почему кадет покинул общежитие в такое время и занялся слежкой за моими сотрудниками. Более того, пытался помешать задержанию преступника, убийцы, что привело к необходимости убийства этого господина и поставило под угрозу жизнь одного из моих людей? - голос Бенкендорфа был как всегда мягок и добр, но под ним чувствовалась сталь, которая, пожалуй, пугала больше всего, что произошло с ним сегодня. Лермонтов хрипло проговорил: -Я посчитал их заговорщиками, - и закашлялся. -Да? Как интересно. И против кого они злоумышляли? -Против вас и Его Императорского Величества. -Вот как. Как интересно. Скажите мне, юное дарование, а с чего вы это, собственно, взяли? Лермонтов прокашлялся и начал рассказывать. Как познакомился с Вольмером младшим, как столкнулся с ним и его братом уже в Петербурге, про красную странную нить, что видел на каждом из них. Только у остальных на пальце, а у Вольмера-Львовй на запястье. И про остальное, что видел и что слышал в монастыре. Всмотревшись в Бенкендорфа и поняв, что перед ним сидит просто человек, такой же как он, обычный нормальный человек, Лермонтов торопился рассказать тому все, что знал и понял о странной компании. Когда он закончил, глава жандармов медленно перевел взгляд на своих подчиненных: -Все это очень интересно, господа. Очень. Я так понимаю, наш юный друг благодаря своей своеобразной особенности и весьма развитому любопытству, смог сделать весьма и весьма интересные выводы, а безрассудства ему хватило даже начать на вас настоящую охоту. Похвально, похвально. Мне импонирует ваша верность государю и активная гражданская позиция. Мда-с. Простите нас за такой жестокий прием. Ну, сами понимаете, служба. А теперь, не могли бы вы обождать некоторое время. Думаю, мне было бы не мало интересно побеседовать с вами наедине. Лермонтов только кивнул. В дверь за ними кто-то стукнул, она скрипнула и на плечо Михаилу легла чья-то тяжелая ладонь. -Вас проводят подопечные нашего уважаемого Льва Павловича. Заодно и проследят, чтобы чего не случилось после такого-то приключения. Парень встал, повернулся к своему провожатому, оказавшемуся весьма высоким мужиком в черном мундире без опознавательных знаков, но явно низшим чином. И обомлел. Не успел он взять себя в руки и вернуться к обычному взгляду на мир, когда не замечал особенностей человеческих. Перед ним стоял бородатый мужик, больше похожий на казака, а поверх его спокойного и в общем добродушного лица проступала самая настоящая волчья морда. -Волк, - тихо прохрипел Михаил. -Да, - тут же отозвался граф, - Действительно, удивительный дар. Поистине, удивительный. Не бойтесь, Лермонтов, он вам ничего не сделает. Просто постережет, как бы вам плохо не стало. Поэт медленно поднялся и пошел за провожатым, за его спиной тихо скрипнула дверь. *** Юрий отчаянно пытался не зевать и не тереть глаза, а то останутся следы и вообще морщинки в будущем появятся. Уныло перебирал утреннюю почту, прихлебывая чай из чашки. День начался отвратительно. Мало-того что посыльный от начальства прибыл в 6 утра и строго настрого велел явиться на службу к 7, волосы не хотели нормально укладываться, на любимом жилете непонятным образом оказалось пятно от вина, так еще и здесь, в родном отделении ночью творилось явно что-то интересное, а что, пока никто не стремился ему рассказать. Причем, он был уверен, что это что-то было совершенно необычным, потому что как раз, когда он явился, из кабинета светлейшего вывели двое волков неизвестного ему парня, совсем еще мальчишку в испачканной кровь на спине одежде, с страшными синяками на шее и закатанной в деревяшки, явно сломанной правой рукой. Причем он лично наблюдал, как парнишку посадили в служебную карету и куда-то увезли. И никто, совершенно никто не собирался ему ничего рассказывать! Это было совершенно возмутительно. Дверь стукнула. В светлую приемную ворвался Алексей Иванович, очередной кошмар этого утра. Юрий поднял на него глаза и понял, что в суматохе он явно принимал деятельнейшее участие. Хоть и старался маг выглядеть свежим и аккуратным, видно было, что еще с вечера он дома не бывал. Даже под слоем пудры была заметна усталость, залегшая мелкими морщинками у покрасневших глаз. Когда он приблизился, пахнуло травами, а никак не изысканным французским парфюмом, который обычно предпочитал Реликтов. Маг мягко улыбнулся, и Юрий понял, что неприятности только начинаются, а предстоящий день выдастся суматошным. Но, возможно ему кто-нибудь что-нибудь наконец расскажет. -Юрий, друг мой, - протянул Реликтов, выкладывая на стол секретарю маленькую изящную коробочку ручной работы, под крышкой которой скрывались, это Юрий знал совершенно точно, идеальной формы шоколадные конфеты, лучшие в городе. -Что? -5 минут! Юрий быстро бросил взгляд на дверь начальства, потом на стопку корреспонденции у себя на столе: -3, и то не факт. Но я постараюсь. Когда? -Да вот практически с минуты на минуту, если я не ошибаюсь. Коробочка исчезла в одном из множества ящичков стола, секретарь наклонился почти вплотную к магу: -Ты мне все расскажешь, в подробностях. -Все, что позволит честь и Бенкендорф. Клянусь. -Нет у тебя чести, буркнул Юрий, возвращаясь к бумагам, в то время как маг, довольно улыбаясь, уселся в одно из кресел для посетителей. Ждать пришлось недолго. Не прошло и 20 минут, как дверь бесшумно открылась и на породе показался мужчина лет пятидесяти с простым честным лицом, обрамленным не слишком ухоженной бородой в простой одежде, однако сшитой из очень дорогой ткани. Михаила Федоровича Ремизова, дядьку юного царевича Александра, Юрий видел не впервые, он изредка, обычно глубоким вечером появлялся в приемной, а затем что-то обговаривал с Бенкендорфом. Поэтому секретарь тут же встал навстречу гостю, явившемуся явно второпях в столь неурочный для него час. -Михаил Федорович, рад приветствовать. Вы к господину начальнику? Простите меня покорно, но извольте обождать буквально минуточку, - получив кивок, подхватил корреспонденцию в руки и умчался за дверь своего начальника. Алексей Иванович, до этого выглядевший чуть ли не задремавшим, мягким движением поднялся навстречу новому человеку в приемной. Ремизов прищурился на него, а затем, видно решив что-то для себя, протянул ему руку: -Михаил Федорович, - приятным спокойным глубоким голосом представился гость. -Алексей Иванович Реликтов, - маг аккуратно пожал руку, удивившись грубости ладони собеседника. -Наслышан. Отец Иоанн рассказывал о вас. -Взаимно. Рад наконец-то познакомиться лично. -Ну что ж, как вам служится под командованием человек, далекого от наших особенностей? -Не могу жаловаться. Руководитель у меня отменный, хотя и не специалист в наших делах, да и такая ответственность на нем, и жандармы, и третье отделение, к коему я имею честь официально относиться, да вот и мы со всеми нашими особенностями. Кто угодно не выдержал бы, а граф вполне пристойно справляется. -Ну да, ну да. А скажите, Алексей Иванович. Я думаю, вы понимаете, по какому я тут делу? -Подозреваю, что виною тому наш юный друг с особенными глазами. Я говорил о нем настоятелю. Но он оказался слишком активен. -С мальчиком все в порядке? -О, да. Немного испуга, синяков, небольшой перелом, но ничего страшного. -И то хорошо. Кто ж углядел такое сокровище не знаете? -Как не знать, я же и углядел. Слишком уж пристально мальчик следил за парой моих необычных коллег. Вот я и подумал, что странно это, а потом подтвердилось… Стукнула дверь, Юрий сделал приглашающий жест. Михаил Федорович скрылся за дверью. Алексей снова опустился в свое кресло и, казалось, задремал. Юрий, привыкший наблюдать за магом, однако заметил, что из-за полуопущенных ресниц тот внимательно наблюдал за дверью, а пальцы его правой руки немного подрагивали, выбивая какой-то нервный ритм на ткани подлокотника. Секретарь опустился на свое место и занялся привычной работой – составлением аналитической справки о поступивших прошениях и новостях из трех подчиненных генералу ведомств, отсеивая неважные, на многие давая ответы самостоятельно, чтобы не отбирать драгоценного времени у начальства. Но как бы не был он погружен в работу, внимательно прислушивался к тому, что происходит за дверь. Там стояла гробовая тишина, а это значило, что граф активизировал артефакты, подавляющие любой шум. Значит разговор был серьезный и, скорее всего, на повышенных тонах. Не более чем через полчаса дверь личного кабинета Бенкендорфа резко распахнулась и из нее быстрым шагом вышел явно недовольный результатом беседы Ремизов, быстро кивнув на выходе Реликтову, он скрылся во внешней двери. Секретарь поднялся, но увидел, что в дверях кабинета стоит сам хозяин. -Юра, свари-ка нам кофе. Только без всяких там выкрутасов. Просто кофе. Алексей Иванович, извольте зайти. Голос Бенкендорфа был мягок и весел, словно он только что прекрасно выспался, чудно позавтракал, а потом получил известие о пребольшом наследстве от дальнего родственника, что не предвещало ничего хорошего никому из присутствующих. Реликтов прошел в кабинет, а Юрий, все еще гадая, где его на этой службе так прокляли, поплелся варить кофе, что делать он искренне ненавидел и не должен был. *** Алексей опустился в кресло напротив стола начальника и аккуратно сложил руки на подлокотники. Он прекрасно понимал, что сейчас важна любая мелочь, положение тела, взгляд. Лицо его было серьезно, вечная улыбка аккуратно спряталась за маской человека виноватого, признающего свою вину, однако не вымаливающего прощения, а твердо ждущего наказания. -Как там Мария Давидовна? Что это с ней было в той подворотне? -Перенапряжение сил. Простое перенапряжение. Все же стоит учитывать, что она еще очень неопытна и не так долго использует свой дар, а позаимствовать всю память человека, прожившего так долго, да и еще в его последние минуты. Думаю, это очень тяжко. -Если она в будущем собирается казнить преступников без суда, ей стоит стать более крепкой, -Бенкендорф поморщился- Надеюсь, подозреваемый оказался тем, кого вы искали? -Да, ваше превосходительство, Мария Давидовна, когда пришла в себя достаточно, смогла точно восстановить не только последние месяцы и убийства наших девушек, но и довольно продолжительную жизнь этого человека. Она сейчас занимается изложением отчета. Бенкендорф снова поморщился. Алексей добавил: -Правда, в нарушение вашего приказа, пишет отчет Лев Павлович. Мария все-таки еще слишком слаба. -Ну, слава богу. Скажите, Алексей Иванович, вот вы с ней проводите много времени, неужели даже вас она не слушает и не понимает, как отвратительно то, что она пишет? -Боюсь, что в этом таланте ей полностью отказано. Поверьте, я лично пытался ее обучить. В этом случае проще найти для нее секретаря, чем страдать так. Да и с ее особенностями будет проще. Секретаря-то помнить будут все. -Секретаря, значит…Ладно. Оставим это дело. Надеюсь и вы, и лев Павлович с Марией Давидовной поняли, насколько отвратительно вы действовали. -Думаю да, вы были более чем убедительны, - склонил голову, признавая свою вину, Алексей. -Ну что ж. Хорошо то, что заканчивается без потерь с нашей стороны. С мальчиком, конечно, получилось не очень хорошо. Ишь, аж ремизов с утра примчался. Ну ничего. -Позвольте узнать, так что будет с молодым Лермонтовым? Его все-таки отдадут под крыло Видящих? -Нет, что вы. Он – вами найден, вами взят. А вы – мой подчинённый, а значит и судьбу юноши решать буду я. Видящие и отец настоятель слишком великого о себе мнения и забывают, кто руководит службой. Не по чину им в дела наши мешаться. Пристроим мальчишку к какому делу, он вроде бы смышлёные, по словам учителей. Бедовый только. Да это черта почти всех вас, магов. Алексей хотел было поправить, уточнить, что Лермонтов не маг, а лишь Видящий, человек, от ока которого не укроется никакая сверхъестественная сила, никакой магический знак, да передумал. Глупость это, с раздраженным начальством спорить. -Однако, - продолжил Бенкендорф, смотря якобы в окно, а не на собеседника, (Но Алексей прекрасно знал, что видит его начальник сейчас каждое движение, каждый его вздох)- Меня несколько смутило поведение наших Вольмеров. Если они так же поняли, кто этот парень, почему говорили о нем с отцом настоятелем, почему не доложили. Непорядок это. -Простите мне, что высказываю свое мнение, но не было в этом злого умысла. Лев Павлович в наших делах вообще понимает мало. До последнего не думал он, что в Лермонтове что-то есть необычное, ревновал только за записочки, что Марии присылал юный поэт, и переживал, что и в мужском костюме он к ней цеплялся. Увы, наш Лев хорош с саблей, но, когда дело касается его любовной привязанности – слепнет от ревности. Простите еще раз, но стоит уже заканчивать его свободу, пусть уже успокоится, официально получив жену во владение. -Не старайтесь. Льва Павловича я понимаю. Не ради того он у нас служит, чтобы в хитростях этих разбираться. А вот Мария Давидовна, сдается мне, давно уже могла бы пролить свет на эту историю. Но изволила молчать. Более того, она не упоминала столкновение с Лермонтовым в кавказском отчете. Это, знаете ли, серьезный проступок. Алексей моргнул и сфокусировал взгляд прямиком на переносице высокого начальства, так, чтобы графу казалось, будто он смотрит прямо в глаза, мягко улыбнулся: -Маша… Она необычная женщина, но все же женщина. Да еще и попавшая к нам из совершенно другого мира. Ей все чуждо, все непривычно, все пугает. И среди пугающего вы занимаете не последнее место, честно говоря. А история эта объясняется просто. В том, что она молчала, не докладывала о мальчике, две причины. В ее мире парень был хорошим поэтом, гордостью нашей страны, создал несколько ее любимых произведений. Она побоялась, что, если попадет он в ваше поле зрения, что-то в судьбе его может пойти не так. Да и до последнего не была она уверена, вот буквально до сегодняшнего дня, что парень действительно в чем-то необычен, а не просто таскается за ней, как за диковинкой в свете, как известный всем любитель необычного. Хотела сама проверить, а убедившись уже полностью, доложить. Чтобы ошибки не вышло, а вы смогли оценить ее старания, хм, выше. -А не водит ли она вас за нос, Алексей Иванович, не очаровала ли она вас, как Льва Павловича? -Ну что вы. Она забавна, но слишком опасна с ее даром, чтобы очаровываться. Да и глупа слишком, молода. Оттого, кстати, и вытянул из нее все отец Иоанн, заметив, что думает над чем-то долго, угнетена. Тогда и я подыграл, чтобы не подумали чего. -Это ты молодец. И вдвойне молодец, что сразу сообщить успел о том разговоре, иначе перехватили бы мальца Видящие. Ремизов, конечно, уважаем мной, да это не повод отдавать ему такой талант. Продаст какому-нибудь толстосуму, как и остальные в его семействе. Ведь глазом бы не успел моргнуть, ходил бы парень в ливрее Львовых или Костяных. Удачно вышло, ничего не скажешь. И парнишка живым остался, и место им указали их. Вы, как всегда великолепны, Алексей Иванович. -Я просто делаю то, что должен, для страны, государя и моего начальства. -Это –то да. Однако же любая хорошая работа требует и хорошей награды. А я, помнится, вам уж задолжал еще за тот случай, когда вы мне Льва Павловича с его волками добыть сумели. -ну что вы. -Нет, не отказывайтесь. Сегодня же получите у казначея свою премию. У вас был очень сложный год, однако вы все вынесли с достоинством. Вы заслужили эти деньги. -Благодарю, ваше превосходительство, - Алексей попытался было встать, думая, что разговор закончен. Но Бенкендорф не шевелился, и маг вновь вернулся в кресло. -Скажите мне, у вас ведь до сих пор нет своего поместья, так ведь? -Да, как-то пока не сложилось. -Это плохо. У человека такого положения, на такой службе должно быть поместье. Тихое место, куда можно было бы уезжать отдыхать от нашей суеты, подумать, расслабиться. Доход, опять же необходимый. Да и вдруг жениться все-таки надумаете, будет, куда супругу привезти. Не век же вам бобылем жить, только ради службы жить. Семья, детишки – это важно. -Вы абсолютно правы, Александр Христофорович. -Я рад, что мы с вами думаем похоже. А помните моего брата, Константина Христофоровича? – Алексей Иванович, который не то что помнить, но даже знать не имел чести брата своего начальника, вежливо кивнул, - Отлично. Знаете ли, у него есть совершенно чудная деревенька всего часах в 12 скачки от Петербурга. И вот знаете, вроде и рядом с столицей, а настоящая крепость лесная. Вокруг лес, а сама земля плодородная, да чистая. Настоящий клад. И соседи все не близко, да и редко во владениях бывают. -Да, настоящий клад, вы правы. -Я рад, что мы с вами одного мнения. Так вот, брат мой решил от этой деревеньки избавиться, все равно не бывает почти в наших краях, некогда ему хозяйством заниматься. И так вышло, что просит за нее всего ничего по нынешним временам. Самую малость, сумма-то как раз ровняется размеру вашей премии. -Да, какая удивительная удача, - Алексей уже понял, что не просто так ему внезапно прижимистый Бенкендорф вместо награды очередной, денег выделил. -Вот и я так подумал. Вот удача, будет идеальное место для Алексея Ивановича. И место отличное: спокойное, тихое, и от города недалеко, чтоб от службы надолго не отлучаться. Да и документы все уже в Петербурге и вот хоть сию минуту готовы к подписанию -Какая удивительная удача, - повторил Алексей Иванович, про себя пытаясь прикинуть, что ж там за проблема с этой деревней, чтоб ее так старательно ему спихивать. -Одна загвоздка только. Людишки. Видите ли, брат мой привязчив, деревню-то продает, а вот людишек не хочет, с собой их вывези собирается, они уж и вещи собрали, наверняка. А земля да без крестьян – ну как такое годится. -Да, это весьма прискорбное дело. -Вот, рад я, что вы такой понимающий человек. А я ведь знаю ,что вы не богаты. Не приносит наша служба больших денег, не на что вам крепостных на целую деревню подкупить. Печально это, да неужели не помогу я своему главному дознавателю? Каким же я начальников тогда буду? Деревню вашу новую заселят семьи наших служивых оборотней. Да и сами они переберутся туда на постоянный постой, а то уже слухи ползут об их лесном лагере. -Да, это будет прекрасным решением. Вы очень мудры, там-то они не вызовут подозрений и будут при этом под рукой. -Вот именно. Но и без командира их оставить мы не можем, звери все-таки, контроль нужен. А потому, я понимаю, что прошу о многом, но не согласитесь ли вы принять у себя в имении в качестве гостя и нашего Льва Павловича? -Но как же он… -О, его постоянное присутствие в столице и не нужно. Да и вредно. Слишком он заметен. А сейчас свадьбу сыграем, скандал поуляжется. Да и привычнее ему в деревне, за столько –то лет. А супруга его… Ну, не зря же она обладает талантом исчезать здесь и появляться там. Отправится Вольмер старший жить спокойной семейной жизнью в поместье, а Вольмер младший здесь останется, благо, посыльный как раз из нее выйдет прекрасный. -Воистину, это решение достойно вашего гения. -Вот и чудно, вот и хорошо. Вы идите, Алексей Иванович, к казначею нашему. У него и бумаги уже все лежат на имение, вам только подпись свою поставить надо и забрать их. А потом распоряжения по перевозу семей оборотней я пришлю. Алексей, чувствуя, что разговор наконец закончен, встал из кресла, вежливо попрощался и вышел. За дверью к нему тут же подскочил Юрий, тихо, почти по-змеиному шипя: -Ну что? – но увидев выражение лица останавливается недоуменно. -Вечером, у меня, вина захвати. Того самого, а то закончились все запасы уже с этими, черт бы их всех побрал. Обещал – расскажу. Интерлюдия Демон, морщась и прихрамывая, вынырнул в своем кабинете. Сразу же потянулся через Тьму проверить, где носит Атли. Дворецкий оказался в своих покоях. Эльф почувствовал возвращение хозяина, поднялся с стула, сидя на котором, точил один из своих мечей и отправился к нему. А Демон, махнув левой рукой и заставляя камин загореться, рухнул в свое кресло. Мельком глянул на соседнее. Поморщился, аккуратно перекладывая правую руку, будто неживую, на подлокотник. Сегодня он выбрал внешность какого-то высокого азиата, выудил из памяти маску и натянул перед прогулкой в новый для себя мир. Или не сегодня. Не важно. Прогулка удалась на славу. Ему было интересно и весело, даже местами опасно. Приключение вышло прекрасным и принесло пару душ в копилку, и не одного слуги. В том мире слуг для него не найдется, его жители слишком безумны. За спиной тихо стукнул каблук дворецкого. -Принеси мне чаю, Атли. -Эээ, хорошо, Господин. Но разве вам не легче самому… -Не легче, хочу нормально заваренного вручную чаю, а не созданного лично мной. Новые вкусы и все такое. -Да Господин. Позвольте поинтересоваться… -Удачно. Все прошло удачно. Было весело. Ты доволен? Кстати, здесь все было нормально? -Да, Господин, все тихо. -Никто не приходил? -Никто важный не пытался с нами связаться, - эльф заметил, что Демон погрустнел, затем видимо неудачно дернулся и поморщился от боли. Что хозяин ранен он заметил сразу, в кабинете пахло кровью. Но то не повод волноваться, Тьма вылечит все. А вот грусть – повод. Демон уже несколько месяцев почти не оставался в своих землях, предпочитая проводить время где-угодно в судя по всему, далеко не самых безопасных даже для него приключениях. -И почему ты еще здесь? Чай, Атли, чай. Эльф послушно отступил в Тьму. Демон погрузился в созерцание огня, его яркий, неоново-синий облегающий костюм превратился в черный уютный халат, открывающий полоску белой кожи на груди. Тьма мягко обняла раненую руку. Ее можно было бы вылечить в несколько секунд, но почему-то ему нравилось чувствовать эту боль. Почти человеческую. Сзади заскрипела кожа на диване. Мужчина в кресле почти незаметно дернулся. По голым плитам пола прошлепали босые ноги. В соседнее кресло опустилась сильно взлохмаченная девушка в старинной длинной ночной рубашке, тонкой, почти прозрачной в свете камина. Она неграциозно плюхнулась в глубь кресла и принялась руками прочесывать отросшие волосы, стараясь хоть как-то их уложить назад или заправить за уши. Демон пристально смотрел на гостью. -Привет. -Привет, ведьмочка, чем обязан? -Ну, я… я плеер зарядить хотела. -Ага, поэтому пришла ко мне не во плоти с плеером, а лишь во сне, в виде чертового духа. -Ну, может и не плеер, - как-то резко погрустнела девушка. Она подтянула ноги на кресло и обняла себя за колени, - Нельзя? Выгонишь? -Не выгоню, если расскажешь что-нибудь забавное. -Забавное? -Да, например, с чего ты вдруг сюда пришла. Столкнулась с чем-то, чего не знаешь, ведьмочка? Так я к твоим услугам, как и обещал. Спрашивай. -Здесь тепло. Я пришла, потому что здесь тепло. -Так у вас там вроде весна, - удивленно посмотрел на девушку Демон, заметил, как огоньки в почти черных в таком свете глазах, подселил в самую глубь совсем не камин. -Ну весна. Все равно здесь теплее. -Маша, что случилось? Мне надоело спрашивать, - мужчина раздраженно дернулся, поморщился от боли. -Эй, чего это ты? Что это с тобой? Девушка выбралась из кресла, подошла вплотную к мужчине с схватила за полу халата, аккуратно стягивая правую сторону. -Давай, помоги мне. Демон аккуратно выпутался из пушистой ткани, открывая к осмотру всю правую сторону тела. -Что такое, наконец придумала приличный повод увидеть меня обнаженным? Так раньше надо было этим заниматься, ведьмочка. Вон какой случай по дороге на Итаку был. -Заткнись, нашел время шутить, - маша внимательно осматривала большую рану на плече. Части мышцы не было вообще, остальная по краю была чем-то опалена, но запаха жженного мяса от нее не шло. -Чем это тебя так? – на минуту остановилась она. -Ой, там такая забавная штука была. Тебе бы понравилось. Я может свожу тебя как-нибудь в тот мирок прогуляться, тебе точно понравится. Куча злобных тварей, никакого гуманизма и отличное клубничное мороженное. Ты любишь клубничное мороженное? -Не особо. Ты меня с кем-то спутал, Демон, такое мне точно не понравится. А вот это точно нельзя так оставлять, - она оглянулась вокруг себя, в потом наклонилась, подобрала подол рубашки и резким движением разорвала ткань по шву, а затем начата рвать дольно широкую полосу, затем еще одну. Мужчина наблюдал за происходящим не шевелясь, но с нескрываемым ехидством. -И что ты делаешь, позволь поинтересоваться? -Позволю. Бинтую. Такую рану надо закрыть, вылечить-то ты ее вылечишь, но тут же копоти немерено, пыли, прочего, попадет грязь в рану и что? Воспаление, заражение прочие радости, - Маша старательно начала пристраивать импровизированный бинт на руке и аккуратно обманывать поврежденную часть. Ехидство сменилось удивлением: -А неплохо, где это ты научилась. Ай, - Демон скривился и тихо зашипел. -Больно, - испугано вскинулась девушка, - Прости, пожалуйста, потянула слишком сильно, сейчас легче будет. -Ты не ответила. -А я не ты, я не обещала тебе на все вопросы отвечать. -Ну, не очень-то и хотелось. Мужчина еще раз поморщился, когда она закончила крепить полоску ткани, а затем села на место. -Так что случилось, зачем я тебе понадобился. -Ну, если честно, - девушка опять уставилась в камин, - то не ты. Скорее он, - она ткнула длинным пальчиком в сторону огня, - И вообще здесь тепло, хорошо, спокойно. -Спокойно…забавно. От чего тебя надо лечить спокойствием? Отвечай честно, ведьмочка, я же все равно узнаю. -От себя. -И что же ты за такая страшная болезнь, м? -Не издевайся, серьезно. Мне и без тебя тошно. Прости, что помешала. Она встала со своего места, но мужчина поднялся вместе с ней и перехватил здоровой левой рукой ее руку чуть выше локтя: -Не уходи. Не надо. Хочешь, я уйду? Оставайся здесь сколько надо, раз тут лучше. Но если что-то действительно не так, расскажи. В конце концов, это просто твой сон. Может ты вообще сейчас спокойненько посапываешь в кроватке, обнимая кота, а я просто плод твоего расшалившегося воображения. Маша смерила взглядом высокого азиата с открытым наполовину бледным, почти светящимся белизной в полумраке комнаты телом, заглянула в позеленевшие и ставшие кошачьими глаза, высвободила руку и опустилась обратно: -Вот да. Скорее всего я действительно просто сплю. В конце концов, я никого не звала перед сном и уж точно никуда не хотела отправляться. Просто сон. -Ага. Так что выкладывай, ведьмочка, кто там тебе хвост прищемил. Она помолчала. -Я человека убила. Ну, как человека. Хотя, в общем да, человека. -И? -И мне не стыдно. Понимаешь? Не стыдно, не плохо. Никак. Никак мне вообще. -Он был невинен? -Да куда-там. Та еще скотина. Хватанул проклятье, обернул его себе на службу, кучу народа загубил за столетие. Поэта опять же, чуть на тот свет не отправил. -Ну, если поэта, тогда да, тогда действительно его стоило убить, - ехидно улыбнулся Демон. -Не смешно. Серьезно. В этом мире Лермонтов итак какой-то странный. Не хватало ему еще в 16 лет коньки отдать. -В общем и целом, ты убила человека, которого и человеком-то не стоило называть, сохранила жизнь поэту и мучаешься из-за того, что ничего не чувствуешь. Так? -Ну, усталость я чувствую. Усталость, измотанность и пустоту. -А когда это случилось. В сам момент убийства. Что ты чувствовала тогда? -Облегчение, что Лермонтов остался жить, радость, что получилось, как задумала, а потом ничего, потом в меня хлынули его воспоминания. -Лермонтова? -Того человека. -И как? -Я отключилась. -Мда. Ну что ж, Мария Давидовна, у меня готов для вас диагноз. -Хватит издеваться. -Я не издеваюсь. У меня действительно есть диагноз. Ты просто приняла тот мир, в котором собралась жить, ту реальность. Приняла, что ты больше не девочка из спокойного безопасного мира, где жизнь течет своим чередом, а ужасы показывают только в кино. Приняла и, судя по всему, вполне сносно пережила принятие. Это хорошо. Кошмары не снятся? Ну, кроме меня? -Мне снился тот лев. Ну которого я … -И что снилось? Приступы совести мучали? -Нет, снилось, что я проиграла, а он потом… - Маша смотрела в упор в огонь, - А он потом расправился с теми, кому я бы не хотела проблем в жизни. -Хм, ох ведьмочка. Тот ты еще параноик. Ну, его ты точно прикончила, так что можешь спать спокойно. Да и вообще, шла бы ты действительно спать и видеть хорошие сны, а не нашу темень. -Ой, какое у меня умное сонное видение, может ты еще и подскажешь как это сделать? -Ну, раз я твой сон, то я это и сделаю. Демон поднялся со своего места, подошел к девушке, аккуратно опустился на одно колено и потянулся губами к ее лицу. Холодные губы мужчину коснулись слишком горячего лба, накрытого наполовину спутанными волосами. Поцеловав, он тихо шепнул: -Спи. И встал. Девушка свернулась прямо в кресле в комочек, притянув к себе колени и уже через секунду дремала, постепенно растворяясь. Стукнула чашка, опускаясь на стол. -Однако. -Да, Атли, забавно вышло. Очень забавно. – Демон несколько недоуменно уставился на правую руку, с которой, постепенно растворяясь в воздухе, исчезали обрывки ночной рубашки, игравшие роль бинта. -Я предупреждал, что она недалекого ума, Господин. А вы не верили, - несколько обвиняющее протянул дворецкий, устраивая рядом с чашкой чайник и сахарницу, - Мало того, что ей не хватило ума понять, что тьма вас вылечит и без бинтов, так еще и перевязывать бога, да еще так грубо. Воистину, Господин, эта девчонка совершенно не понимает, где находится и с кем имеет дело. До сих пор. -Хм, хм, -Демон с некоторым сожалением посмотрел на руку, с которой исчезли последние следы ткани, натянул на место халат и опустился в кресло, -Надоело. Левая рука взметнулась вверх в картинном жесте волшебника из сказки. Оно было не нужно, но Гермес все никак не мог избавиться от этой театральной привычки. Пространство вокруг поменялось, превращаясь в открытую террасу из белого мрамора. Все вокруг залило мягким предзакатным солнцем, даже воспоминание о камине пропала, а впереди, на открытом пространстве, ниже по склону, зашумело море. Повелитель мира Тьмы взял в правую руку, уже не болевшую и полностью восстановившуюся чашку, и аккуратно глотнул. Налетевший ветерок легко пошевелил светлые, почти белесые короткие кудри на голове.