Дела семейные

      Дни Степана Васильевича подходили к концу.       Он метался по кровати, злой, отёкший, со впалыми глазами, пожелтевший и тяжело дышавший. От прежней худобы не осталось и следа. Растирал грудину, нарочно скидывал стакан воды на половицы, прикрикивал на Юлю, чтоб приносила новый. Висевшие на стенах пучки трав не перебивали запах старости, а наоборот, словно усиливали.       Колдуна больше ничего не радовало. Выпали зубы и волосы, ушла сила из рук и ног, боли не уходили, сколько бы ни пытался он от неё отрешиться. От вкуса таблеток порой мутило так, что, казалось, внутренности пойдут наружу.       Он не умрёт. Юля понимала, что без брата ему не уйти с этого света, не перестать задыхаться. Степан Васильевич отомстит им за своеволие или уже отомстил. От этой мысли, что брат мог пострадать, она содрогнулась.       Семья была для неё всем, не только родители, но и бабушки с дедушками, жившими в соседней деревне, двоюродные и троюродные сёстры, тётя из села, всегда с радостью принимавшая толпу родственников, и особенно Влад. Ни разу с некровными людьми Юля не могла сблизиться настолько, чтоб полностью и всецело доверять. И если мать с отцом рано или поздно уйдут от них, то брат-ровесник останется надолго. Только бы колдун не отнял его, не утянул за собой.       Степан Васильевич, задыхаясь, рассмеялся, будто прочитал мысли. Он ведь мог. Никто не знал, насколько глубоко во тьму колдун ушёл. Счастливый ребёнок вырос и превратился в бирюка, не сумев одержать верх над даром в себе. Были наверняка те, кто не сдался и не изменился, несмотря на переданную силу. Жила давно Тандзе Марья — суровая, но отзывчивая женщина, умеющая многое. А они, Юля или Влад, смогли бы остаться собой, чтоб их не возненавидели остальные?       Она села на табуретку, отвернулась от колдуна и глянула в окно. Мысли роились, не давали себя привести в порядок. Мать бы помогла, расставила всё по полкам, встряхнула и поставила точку в споре, как это уже сделала, отправив сына в Москву. Пусть ненадолго — им хватит времени.       Юля прикрыла глаза и заново вспомнила, как это получилось. Брат тогда созвал их, чтоб поговорить. Произнёс монолог перед ними, призывая всю силу убеждения в свой голос. Выглядело немного смешно…       Он говорил, что есть села большие, просторные. В них найдётся всё, кроме, пожалуй, фастфуда — ну, и ладно. Здоровее будешь. Есть города — неважно, Москва или далёкий Сыктывкар, который, как аппендикс, где-то в стороне; всё равно всё, что надо, и там и там есть. А есть деревушки, до которых не доехать и не доплыть по прямой. В двадцать-то лет хочется выбраться из такой и увидеть мир. Особенно мальчикам, да, они же покорители земель.       Владислав, прочувствовавшийся, высказал всё матери, которая должна была одобрить его отлучку. Но по её глазам было видно, что не готова она была отпускать далеко и надолго.       Татьяна Валерьевна, потомственная жительница Номыра, всегда давала своим детям свободу выбора. В отличие от многих соседей, она не боялась избаловать дочь и сына — ну, или имела талант педагога. Пока деревенские подростки отвоевывали самостоятельность, Чувьюровы внутри семьи учились договариваться и держать обещания. Без происшествий не обходилось, но сестра-домохозяйка-студентка и брат, готовый прийти на помощь, радовали обоих родителей. А некоторая отчуждённость каждого не заставляла обращать внимание — номырчане все были такими.       Вот только когда Владу исполнилось двадцать, перед всей семьёй встала проблема, которую они не в силах были разрешить.       — Как на мир-то посмотришь из одной Москвы? — с иронией спросила мать. — И откуда деньги возьмёшь? Друзья там есть?       Смешной вопрос. Откуда они возьмутся у юноши, который только закончил техникум? Есть бывшие одногруппники из таких же деревень и сёл. Родственники если и жили, то в Санкт-Петербурге. Можно было бы к ним отправить, но там маленькие дети, не до двоюродного племянника, сами ютятся в двухкомнатной квартире.       — Друзей нет, — мотнул головой Влад, решив, что честность лучше вранья. — Деньги накопил с пятнадцати лет, ты же знаешь, я откладывать начал… — он отвёл взгляд в сторону, пожалев, что вырвались лишние слова.       Юля поджала губы. Никому в их семье не хотелось вспоминать его ошибку, которую допустил в несознательном возрасте. Колдун, будь он проклят, такую свинью подложил, но оставлять без внимания родственника было нельзя. Или Чувъюровых проклянет, или деревню. А жителей жалко, они не заслужили, и так закрывали глаза на родство с ним и о том, кто дар возьмёт, ни разу не болтали. Юля гадала, было ли это потому, что не знали, или они попросту не волновались, доверяя Владу?       — Ладно, — твёрдо сказала Татьяна Валерьевна. — Я тебя услышала. Поедешь в Москву, а деньги добавлю, чтоб хватило. — Она вздохнула, кивнула чему-то своему и продолжила: — Ты за ум взялся, а мы тебе поможем, прикроем. До столицы Степан Васильевич не дотянется…       Юля вырвалась из воспоминаний, услышав тяжелый кашель за спиной и стук упавшего таза. Она нехотя обернулась. Внутри всё отвращало от избы, умирающего колдуна, запаха трав; ей хотелось выбежать наружу, прийти к бабушке Насте, залезть на печку и слушать её негромкое пение, а не терпеть здесь непонятно сколько ещё.       — Он сам виноват, — прошепелявил Степан Васильевич, вытирая тряпкой губы, и сердце Юли снова сжалось. Всё это время она ощущала беду, но отмахивалась, пряталась за суетой и ненужной помощью.       — Я отомстил ему, — продолжил колдун. — Он увидел то, что не должен был заметить, не прошёл мимо. Ему перерезали горло. Возьми дар, или ваша мать пойдёт за сыном. Ты не готова, однако это уже не моя забота. Забери! Босьт сiйöс! На!       — Беру, — вытолкнула слово из себя Юля. — Зачем ты это сделал?.. У него есть право отказаться…       Не есть, а было.       Степан Васильевич обмяк, растянулся на кровати, смотря в потолок. Боль уходила от него, и смерть склонялась над ним, готовясь увести душу.       — Семья — самое главное, — прошелестел он. — Влад должен был помочь, я же его двоюродный дед. Ты спасла… поймёшь, когда…       Повисла тишина. Колдун дёрнулся, в который раз задел стакан и застыл.       Семье Чувьюровых надо будет хоронить двух сразу, отстранённо подумала Юля. Кладбище недалеко, платить придётся немного. Но Влада они подождут, пока судмедэксперт даст заключение, дело откроют, тело перевезут из Москвы, а прямого рейса нет, и столько хлопот ляжет на материнские плечи. Два поезда, машина. Или стоило бы захоронить в Сыктывкаре, чтоб было легче? Да какая разница?       Юля машинально смахивала слёзы, вертя в руках мобильник. Позвонить домой можно попозже, пока ком в горле не уйдёт. Она даже не знала, кому сообщать о смерти, в полицию или скорую. Мать подскажет потом.       Однажды однокурсница сказала ей, что у каждого человека есть друг, который умирает вскоре после восемнадцати лет и о нём всегда помнят. Бабушка Настя согласилась с ней, вспомнив свою и чужие истории, и папа кивнул тогда с грустью в глазах. Лучших друзей у Юли не было, вот судьба и забрала брата. Правдивое поверье.       Собраться с мыслями не получалось. Так хотелось спрятаться и выплакать кому-нибудь свою боль или убежать из деревни и забыть. Юля ждала, думала весь вечер о нем, как чувствовала неладное. Вот и произошло.       Наконец она поймала минуту затишья и взялась за мобильник, чтоб дозвониться до дома, но экран засветился сам, показывая новое сообщение. Недоумевая, Юля открыла его и, ничего не понимая, прочла: «Я приеду через двое суток, встретьте, пожалуйста».       Это был брат.