Дела семейные

      Степан Васильевич не сильно отличался способностями от других колдунов. Так же чуял Ворсу-лешего и обходил десятой дорогой, лишь оставляя на пне подношения; так же нырял в колодец и проходил по дну рек куда угодно. Изредка спасал заблудившихся местных грибников, нашёптывая, какой тропой выйти из леса. Делал это не из любви к людям, а из некоторого уважения к старости и чтоб благосклонно относились односельчане. Несмотря на грозный облик, даже изгоя-колдуна, допёкшего народ, могли убить. Больше всего он боялся повтора легенды о маджинских кашеедах, которые утопили вора-богатыря Юрку. Страх страхом, а худой мир надо было сохранять.       Порчу Степан Васильевич наводил нечасто и никогда, в отличие от собратьев, не обращался к христианскому богу. Молитвы с наговорами читали почти все, однако у него это вызывало отвращение, которое он привил и Владу. «Веру не смешивай, — сурово наказывал колдун ученику. — Открой книгу со сказками, увидишь: там такого нет, если не новодел». Трепетное отношение было ко всему, что связано со стариной, оно всю жизнь толкало его узнавать больше и больше, учиться, не останавливаясь, и в середине пути привело в краеведческий отдел.       Мало кто знал, куда уезжал колдун несколько раз в год. Он рвался в столицу Республики, где мог закупиться всевозможными статьями, монографиями, журналами, посвящёнными драгоценнейшим находкам, которые обнаруживали ещё в девятнадцатом веке, — изделиям Пермского звериного стиля. Зачитывался взахлёб и страшно разочаровывался тем, что учёные никогда точно не могли определить, кого изображали предки в литых подвесках, кто входил в пантеон богов, кому поклонялась чудь. В сумерках он закрывал глаза, и перед внутренним взором плясали маленькие человечки, с любопытством смотрели на него, беззвучно разевали рты и говорили на непонятном языке. Лосиные головы шаманов мерно-задумчиво кивали ему. Пять с лишним веков отделяли его от загадки, манившей всё время: что изображали язычники? В кого верили?       Он не желал поступать в местный университет на этнографа. Ему не хотелось полностью, пусть только на пять лет, менять свой привычный уклад, Степан Васильевич помимо мести жутко боялся перемен, предпочитая быть самоучкой и не получать новую профессию, не иметь дело с людьми. Если во времена Советского Союза приходилось трудиться ветеринаром в местном колхозе, то с распадом СССР он сразу же уволился и с тех пор жил огородом, иногда зарабатывая своим даром.       — То есть мы не можем быть уверенными в том, что он тебе успел рассказать? — задала первый вопрос Юля, прослушав долгие, путаные объяснения. — Раз он не обращался к учёным, а лишь читал их работы.       — К сожалению, так оно и есть, — кивнул Влад. — У нас игра в испорченный телефон: сначала он, не зная основ, — а ветеринария с историей ничего общего не имеет — сам изучал немногочисленные статьи и книги, которые печатались у нас, потом пытался обучить меня. К тому же прошло пять лет.       — Почему Степан Васильевич в это время не попытался вернуть тебя?       — Обиделся, — пожал плечами Влад. — Считал, что делал одолжение, что за знаниями мне нужно было тянуться и бороться за его внимание. А я облегчённо вздохнул и сказал маме спасибо, что вытащила. Он посчитал меня слабовольным и, в принципе, не ошибся. Тогда и правда было тяжело самому отвязаться от него. Думал, родители отвернутся.       Юля хмыкнула. Мать и отец в любом случае стояли за них горой, и было удивительно, как это не превратило сына с дочерью в людей, верящих в собственное превосходство. Не оттого ли, что их ещё любили, а не просто потакали желаниям?       Каждое воскресенье они собирались в гостиной у кого-нибудь, рассаживались в большой круг, заваривали чай и разговаривали, часами обсуждая новости, свои и чужие. Когда за окном темнело, голоса становились тише, и бабушки принимались за вязанье, мать — за плетение бисером, а дедушка Ваня учил внука вырезать из дерева забавные фигурки животных. Все щедро выделяли полдня, чтобы посидеть семьёй и ощутить умиротворение рядом с родными людьми. Негромко тикали часы, вскипал в очередной раз чайник, пакетики с мятой и мелиссой лежали на блюдце в середине стола. В сторону любимого Юлей кресла-качалки дуло от подоконника, поэтому она уходила вверх на полати, смотрела на остальных, лениво хрустя яблоком.       Степан Васильевич неоднократно нелестно высказывался о «сборище родственничков», презирал его и помер практически в одиночестве. Жалел ли об этом в последние дни жизни, Юля уже не хотела гадать. Анализировать надо в спокойной обстановке и не когда по твою душу готов заявиться непонятно кто.       — Ты меня можешь научить именно тому, что умеют все колдуны? — уточнила она. — Больше ничего важного и точно работающего не знаешь?       — Да, — сказал Влад. — Его мечтой было вникнуть и понять наших предков-язычников, но никому сейчас это не дано. Более того, находки — подвески, кольца, блюда, обереги — считались поганым. Ими не гнушались тундровые соседние народы, однако не местные колдуны.       — То есть можно обращаться к Христу, чтоб проклясть человека или прочитать наговор для лечения, хотя церковь подобное осуждает, однако нельзя пользоваться древними украшениями? — с иронией спросила Юля. — Вот это мешанина!       Влад, рассмеявшись, добавил, что причиной могло стать невольное копирование двоеверия у русского народа. Сейчас новоявленные «маги» с «ведьмами» обращались чуть ли не ко всем известным религиям одновременно, а тогда старались сильно не отличаться. Раздор вносили гонимые староверы, но не непонятные бронзовые пластины.       — Я читал некоторые книги по этому стилю тоже, — признался он, — однако не обещаю, что разобрался. К тому же учёные осуждают из-за поспешных выводов писателей: например, Бориса Эренбурга — а он делал слишком смелые предположения — критиковали, писали, что он потакал чёрным археологам и поэтому нет в музеях каких-то находок. Наш родственник обращался к другим авторам.       Юля захлопнула дверцу комода.       — Хорошо, — сказала она. — Тогда у меня два вопроса. Первый: чья кость лежит здесь? Второй: о чём говорится в легендах, которые сумели собрать? Пусть неточные, но хоть что-то буду знать.       Влад задумался, смотря в никуда. Степан Васильевич объяснял, как настоящий учитель, однако чудовищность некоторых моментов никак невозможно было смягчить сейчас. Собравшись с духом, брат заговорил:       — Мне проще начать со второго вопроса. Если верить легендам, существует три мира, которые объединяет река. В Верхний путь закрыт, он не для нас. Мы можем путешествовать по Среднему, людскому, и Нижнему, миру духов и мёртвых. Шаманам были открыты все три. Их изображали крылатыми человеколосями; вопреки тому, что такие подвески находили в Пермском крае, а не здесь, Степан Васильевич приобрёл и их тоже. Колдунам подвластно немногое, но общее у них с предками-коллегами кое-что есть: река и лес — места, где ты заходишь в потусторонний мир, как это делали раньше шаманы. Болота опаснее. Он надевал на себя подвеску и шёл охотиться, рыбачить или собирать клюкву. Говорил, видел духов там. А вот чтоб стать в какой-нибудь миг невидимым, нужно иметь при себе человеческую кость, её отрезают у покойника. Честно говоря, другие такого не делали, а ему смелости в молодости хватило.       Юля крутила фалангу, с обречённостью чувствуя, как потихоньку зарождаются внутри те самые мысли, от которых пыталась отвлечься, подавить внутри себя. Человеческое тело требовало уважения, и она верила в разум Вселенной и то, что если себе позволять послабления, то и другие будут иметь право на них. Но кость могла помочь в критическую ситуацию. Неужели им стоило отказаться от неё?       Пусть брат рассудит. По одиночке они не справятся — надо было действовать сообща, разделять беды и грехи пополам.       — Осудишь меня за неэтичные поступки? — прямо спросила Юля его. — Или отправимся в бега, бросив семью?       Тот ошарашенно смотрел несколько секунд на неё и внезапно разразился смехом. Сестра смутилась, понимая, что брат раскусил все её идеи и мысли. Он не осуждал её ранее, однако в эту минуту ей показалось, что переступила границу морали.       — Неэтичный поступок совершил я, когда вылез из ямы и, чтоб не умереть окончательно, выпил кровь тех тварей. Закапывал их долго и неумело, весь в грязи был, прятался по закоулкам, возвращаясь в съёмную квартиру, — ответил Влад. — Но они первые начали. Я лишь восстанавливал справедливость, а сам бы никогда не связался с преступностью. И, Юля, мы же не можем решить мирно проблему. Что мы скажем участковому? Здравствуйте, они меня убили, я — их, а теперь непонятно кто непонятно когда приедет снова меня убивать, помогите, пожалуйста. Нет, в дурдоме, конечно, трудно убить: там железные двери, решётки на окнах и крепкие санитары. Вот только это не вариант, — он обернулся, вдыхая неприятный запах. Что-то здесь лежало, отчего в носу свербело и хотелось крови. Мысли сбивались в кучу, думать становилось тяжело.       У Степана Васильевича колдовские вещи были где-то ещё помимо комода. Старик их прятал в дальнем углу, чтоб никто сразу не смог найти. Вспомнив это, он осознал, что терпеть позыв стало невозможно. Влад двинулся по широкому коридору, зашёл в последнюю комнату, где стояла серая печь. У самого пола внизу была небольшая ниша, откуда выглядывали поленья дров, привлекая внимание. Запах шёл оттуда. Брат пошарил рукой в нише, пальцы наткнулись на маленький сундук, похожий размерами больше на шкатулку. Чертыхаясь и царапаясь о кору брёвен, достал его и осмотрел. В памяти ничего не всколыхнулось. Приподняв крышку, Юля недоумённо поморщилась: внутри оказался бурого цвета кусок ткани, пропитанный, судя по реакции Влада, точно не краской. Осторожно, двумя пальцами развернув платок, она замерла, невольно восхитившись увиденному.       — Приманка, — пробормотал брат. — Чтоб по запаху крови сразу нашёл. Или нашли. Колдун знал?       — Я бы не сомневалась. Но неужели он заранее проклял тебя, чтоб ты пережил страшные события? — отозвалась Юля. Горечь разлилась внутри. Злость нередко толкала на ужасные поступки, однако мысль о таком исходе вызывала ледяные мурашки по спине. — В том беспомощном состоянии он бы не смог положить её сюда.       — Степан Васильевич знал, что проиграет. Даже когда мстил, то понимал, что семья меня вытащит с того света. Пусть поступил подло. Сам загнал себя в ловушку, в которой мог лишь сидеть, гадить исподтишка и тоскливо ожидать мучительной смерти, — Влад поставил шкатулку на стол и присел на табурет. — Знал же, что варгöс морт — абу ёрт. Нелюдимые люди в обществе не нужны — либо выстраиваешь отношения, либо не надейся, что о тебе вспомнят. Простить его не смогу, лучше забуду и получу выгоду.        — Как же легко ты пережил… — обронила Юля, искоса глядя на брата. Тот улыбнулся уголками губ.        — Не пережил. Теперь мне нечего было бы бояться, но есть страх за вас.        Первым он бережно достал бронзовую фигурку человека с лосиной головой и крыльями за спиной. Под ногами шамана стояло неведомое животное, очертаниями похожее на что угодно, лишь бы фантазия подключилась. По обе стороны вились лентами два столбика, соединяя морду одного зверя и тело неизвестного второго. «Человеколось — посредник между всеми мирами, богами и людьми», — пояснил Влад, откладывая в сторону подвеску. Юля ухватила тонкую, изящную плоскую птицу, недоумевающе разглядывая другие вещи, которые явно были созданы в этом веке.        — У предков коми много было орнитоморфных подвесок. Но это лэбач — птица, по преданиям, выносящая шамана из мира мёртвых. Ещё вроде может унести на небо — так было написано в книгах.        — …Которых у нас нет.        — Васа-водяной, — Влад подцепил последнюю подвеску с круглым улыбающимся лицом, изо рта которого лилась вода. — Надевается, когда плывёшь по реке. С ним у людей постоянный конфликт, поэтому колдуны стараются лишний раз защитить себя. Здесь были ещё амулеты, но, как решил Степан Васильевич, они не так важны?        — Отлично! — поджала губы Юля. — Он управляет нами сейчас, будучи мёртвым. Подготовил, чтоб мы точно справились. Нет, спасибо ему, конечно, вот только не пропустить бы нам подсказки. Даже понятно, зачем всё провернул: это будет наше первое задание. А как колдун бы поступил?        — Колдун наводит порчу, а шаман приносит в жертву, чтоб попросить о чем-то богов или задобрить, — лицо брата озарилось догадкой. — Чтоб навести порчу, необходима личная вещь преступников, которую нам неоткуда взять. А с учётом трепетного отношения к старине нас подталкивают ко второму варианту. Однако где делается жертвоприношение? В районе нет ни одного места, за которым есть подобная слава. Не везти же киллеров в языческую рощу Корткеросского района и на глазах изумлённых туристов убивать?        Они, представив себе ситуацию, нервно расхохотались. Утирая глаза от выступивших слёз, Влад бросил взгляд на шкатулку и внезапно вспомнил, что ему рассказывали в детстве. Ошарашенный, он взял подвеску с Васой.        — Есть два бога: Ен, правящий Верхним миром, и Омоль — Нижним. Оба создали Землю, но рассорились. Водяной может быть ипостасью Омоля, потому что оба они являлись в виде щуки, — Влад перевёл дыхание и продолжил: — Если наводишь порчу, то есть вероятность, что она к тебе вернётся. Но если приносишь жертву богам, то выходишь сухим из воды. Ену нужны души праведников, а Омулю сгодятся грешники. Степан Васильевич не был добрым, а колдовство это усугубляло. Он хотел бы обращаться именно к богу Нижнего мира.        На этих словах кто-то затарабанил в дверь кулаком, отчего колдунья с упырём вздрогнули и выглянули в окно. На крыльце никто не стоял.        — Теперь никогда не говори «заходите», — обыденным голосом сказал брат. — Человек, если ему надо, сам войдёт, а духов держи вне дома.        — Это не орт, обходящий после смерти места, где был человек? — спросила Юля.        — Нет, с чего? Для Степана Васильевича нет препятствий. Может, уже сейчас стоит, смотрит на нас.        Влад вынул украшения, задумчиво смотря на сундучок. Им бы забрать все подвески — тех было намного больше — а ещё решить, правильно ли поняли умершего. Хоть бы письмо с подсказками на прощание написал. Что, если убийцы придут в дом раньше и Юля не успеет, не поймёт, как воспользоваться даром? Или мать подстерегут на дороге? Или бабушка столкнётся в дверях?        Он разорвёт преступников, превратит в месиво, выпьёт досуха, но потом покоя их семье не будет. Следы остаются всегда, брызги крови убрать невозможно.        Сестра, обшарив нишу напоследок, нашла завёрнутые в чистые тряпки другие украшения и молча положила к ним человеколося с птицей и водяным. Помедлив, она забрала кость, отдельно спрятала в нагрудном кармашке.        — Пойдём, нас заждались. Сделаем передышку и продолжим, — позвала Юля.        — Да, пора, — ответил он. Ему резко захотелось отдыха. Физически не устав, Влад чувствовал, что эмоционально было тяжело. Несколько дней переживаний, бессонных ночей, страха за близких вымотали его, отчего казалось, что он сам стал жертвой упыря. Только в деревне чуть полегчало, однако впереди ждали большие проблемы, от которых не спрятаться.        Но он был не один, и это придавало силы.