бедная юность

      Я хотел этого.

***

      Прошло несколько дней. Всё это время мы почти всегда сидели дома, лишь иногда выходя из дома в продуктовый магазин через дорогу. Несмотря на толстенный кошелёк Димы, я напрочь отказался от покупки дорогой еды, потому что наши (точнее говоря, его) средства не вечны. Он, конечно, долго возмущался, говоря о вреде дешёвой пищи и о том, что мы в конце концов сляжем с отравлением либо на больничную койку, либо в могилу, но в конце концов смирился с моей настойчивостью и даже стал употреблять слово «экономия», которого раньше никогда не присутствовало в его лексиконе. Удивительно.       В какой-то момент я заметил за ним странное поведение, совсем не похожее на поведение здорового человека, если так можно выразиться. Просто не знаю, как это назвать. Дима стал странно смотреть на меня, периодически избегал взглядов и часто запирался в ванной, включал воду и подолгу сидел там, не отвечая на мои вопросы (возможно, не слышал, но кто знает?), а когда выходил, постоянно молчал и пил кофе, сидя в большом коричневом кресле, из которого ещё немного и начнут вылезать пружины. Мы никогда не обсуждали это, хотя разговаривали достаточно много и часто, порой засиживались за разговорами до полуночи.       Я и сам чувствовал что-то, правда, не знал что именно и не мог объяснить этого даже сам себе. Было неловко смотреть ему в глаза, говорить с ним, а руки то и дело дрожали, когда он говорил со мной о чём угодно. Я пытался разобраться в себе и своих чувствах и мыслях, но всё в голове путалось, как наушники в кармане куртки, и я не знал, что со мной происходит. Что с нами происходит.       В один из самых дождливых дней сентября мы с Димой сидели на диване в тишине около получаса, пока он не психанул и не вскочил с места со словами «Заебало!», чего я, право, не совсем понял. Он часто проводил слишком много времени в своей голове, из-за чего иногда приходилось долго тормошить его, чтобы задать вопрос или обсудить что-то.       Он ушёл, но я не поспешил следовать за ним, посчитав нужным оставить его наедине с собой (хотя очень хотелось подбежать к нему и сделать всё возможное, чтобы ему стало легче).       — Всё в порядке? — спросил я.       Ответа не последовало.       — Дима?       Я встал и пошёл за ним. Квартира была маленькой, поэтому я быстро обнаружил его стоящим на кухне, оперевшись худощавыми руками об стол. Несмотря на выраженную худобу его рук и тела, было заметно, как сильно выступили вены на его запястьях и шее. Он был чем-то очень расстроен, но я не решался спросить.       Боялся.       Боялся, что он накричит или ударит меня. Я всегда этого боялся, потому что эти две вещи постоянно сопровождали меня, пока я жил с родителями, а потом только с отцом.       — Я не хочу быть здесь, — пробубнил он так не понятно, что я едва разобрал его слова, — я хочу домой. Зачем я здесь? Зачем мы здесь?       Я не ответил. Просто не знал. Не знал, что ответить. Я и сам понятия не имел, зачем мы здесь, когда могли быть в абсолютно разных местах. Я — дома у опекунов, жду своего совершеннолетия, чтобы впоследствии уйти от них на законных основаниях. Дима — дома, с любящей семьёй, в большом доме, где готовят вкусную еду и обнимаются, когда кому-то плохо. Мы не должны были встретиться, ведь мы совершенно из разных миров, мы сами совершенно разные, даже не понимаем друг друга. Но судьба распорядилась так и ничего уже не сделать.       — Саш, — он резко поднял голову и посмотрел в мои глаза. В них виднелась дикая тоска и печаль, мне резко стало его жалко, потому что я ничем не мог помочь, — обещай, что не оставишь меня. Не оставишь одного. Я так боюсь одиночества. Не хочу быть один, не хочу.       Я застыл на месте, немного опешив от его слов. Что он, мать твою, несёт?       — Мне нужно знать, Саша, — продолжил он. — Я просто хочу быть рядом, чтобы ты тоже был рядом, понимаешь меня? Ты это понимаешь, Саша?       — Я… понимаю, — наконец выдавил я.       — Я очень рад, что ты понимаешь. Ещё я хочу, чтобы ты знал одну важную вещь. Она важна, поэтому я говорю тебе здесь и сейчас, чтобы ты не думал, что я какой-то идиот или ещё что-то. Ты видел меня таким… таким засранцем, я богатенький сынок без чувства морали в твоих глазах, я это знаю и не прошу тебя оправдываться, потому что всё равно не будет убедительно. Не будет, слышишь?       Мне начало казаться, что он с каждой минутой всё больше и больше сходит с ума и совсем не смыслит что говорит. Его монолог походил на бред, но в то же время в нём был какой-то… смысл? Не знаю. Я бы очень хотел разобраться в том, что происходит. Всему этому нет разумного объяснения.       — Саша, ты должен понимать, что я не со зла с тобой так.       Как?       — Я делаю это совершенно искренне, забочусь о тебе. Вот что я делаю и хочу делать.       — Что ты несёшь, мать твою? — Я взял его за плечи обеими руками и легонько встряс, надеясь привести его в чувства. — Ты что-то курил, нюхал, кололся?       — Я ничего не курил и не нюхал, Саша, я просто хочу говорить с тобой, понимаешь? Мне этого очень не хватает. Мы очень мало времени проводим вместе.       — Дима, мы с тобой постоянно общаемся. Общались. Сейчас ты закрылся от меня, а я даже не понимаю почему. Почему?       — Потому что… — Он начал глубоко и громко дышать. — Потому что… Я не знаю… Саш, не знаю я…       Я не понимал всего происходящего, мне ничего более не оставалось, кроме как обнять его. Обнять его впервые за почти месяц нашей совместной жизни двух сбежавших из дома подростков. Я знал, что ему это было нужно, равно как и мне.       Я почувствовал тепло, исходившее от его тела, а также запах дорогого одеколона, марку которого я, увы, не знал. Его длинные волосы были растрёпаны и неаккуратно ложились на его широкие плечи; я уткнулся в них носом и глубоко вдохнул, вкушая запах полной грудью. Я прижал его к себе так крепко, что ему, наверное, стало больно и неприятно, но он не оттолкнул меня, а обнял в ответ. Почувствовав его руки на своей спине, я расплылся в улыбке и прикрыл глаза. Мне было очень хорошо рядом с ним, я даже не могу описать, насколько сильно. Это неописываемое чувство, которое можно понять только испытав.       Я погладил его по голове, разделяя густые волосы своими тонкими пальцами. Я знал, что ему не хватало именно этого, каким-то образом я это знал. Дима тоже знал, что я хочу быть рядом. Он начал аккуратно поглаживать меня по спине, а когда он едва коснулся рукой моей оголённой шеи, я вздрогнул, и он прижал меня к себе ещё крепче, чем это сделал я.       — Знаешь, как нелепо это выглядит со стороны? — спросил я, нарушив тишину.       — Плевать, — шёпотом ответил он.       Он прав. Плевать. Плевать на всё и всех в этом мире. Мы одни и нас здесь никто не осудит.       Дима отошёл от меня буквально на сантиметр и взял меня за голову обеими руками. Он долго вглядывался мне в лицо, детально изучая все мелкие детали на нём. Я просто не отрываясь смотрел ему в глаза — до чего же они красивые!       Я хотел что-то сказать и уже открыл рот, но он положил палец на мои губы и покачал головой, словно говоря о том, что не нужно никаких лишних слов сейчас. Он просто наслаждался моментом и не хотел его нарушать.       Дима глубоко вздохнул и потянулся ко мне, и мы оба знали, к чему это вело.       Его нежные розовые губы легли на мои, и я почувствовал вкус клубничной гигиенической помады, которой он постоянно пользовался. До этого момента я никогда не целовался, поэтому не знал, что нужно делать.       — Дима, я не уме… — хотел сказать я, но он прервал меня.       — Заткнись, — сквозь губы ответил он, улыбнувшись и выпустив воздух из лёгких.       Я не мог закрыть глаза, хотя знал, что это делает большинство людей, когда целуется. По крайней мере, я видел это в фильмах. Но я не мог. Я смотрел на него, совершенно не понимая, почему это происходит именно сейчас, со мной.       Дима запустил свою правую руку в мои волосы и опустил левую на талию, прижимая меня ближе, хотя казалось, что ближе уже некуда. Я просто обвил руками его горячую шею, чувствуя, как полыхаю внутри. Совсем новое для меня чувство.       Когда он отстранился, я почувствовал, что не хочу останавливаться. Дима посмотрел мне в глаза, явно заметив в них желание и страсть. Он глубоко дышал, слегка приоткрыв рот.       — Я не гей, — внезапно прошептал он, — я не гей.       — Ты не гей, — так же тихо ответил я.       На этот раз я первым потянулся к нему, будто знал, что нужно делать. Наши губы вновь соприкоснулись, хотя мои движения наверняка были нелепыми, и он это чувствовал, но не прекращал сие действие, будто ему нравилась моя неопытность, нравилось направлять меня в нужную сторону. Дима подтолкнул меня в сторону, и я коснулся спиной стены. Я ощущал себя бессильным, когда он нежно держал меня рукой за плечо, а второй облокотился о стену. Он был главным здесь, и мне это нравилось.       Он открыл глаза и взглянул на меня, то и дело бегая взглядом по моему лицу. Я всё ещё не хотел останавливаться, но Дима дал мне понять, что мы переборщили и нужно остановиться.       — Я не знаю, что со мной, — сказал он и сел на край стула. — И что это сейчас было я тоже не знаю. Не могу объяснить.       — А зачем что-то объяснять? — не двигаясь с места, спросил я. Я всё так же стоял возле стены, тяжело дыша и потихоньку отходя от произошедшего.       — Просто не думал, что со мной случится такое. Ну, ты понимаешь.       — Не совсем.       — Ну… то, что мы сделали. У меня никогда не было этого с парнями. Не знаю, что на меня нашло.       — Прости, если я виноват, я могу…       — Ничего не говори, — прервал он меня, — всё нормально, правда. Кстати, для первого раза ты неплохо целуешься.       Я выдохнул и засмеялся, поняв, что он не сердится на меня. Я подошёл к нему и сел на стул рядом, немного придвинув его ближе. Не знаю почему, но мне не хотелось говорить ни о чём, хотя обычно я предпочту обсудить с кем-то свои чувства. Но не в этот раз.       Я потянулся к нему и легонько поцеловал его в щёку, почувствовав, как меня щекочет его лёгкая щетина, которая была едва заметна при мимолётном взгляде на него.       Дима не отстранялся, но и не подавался вперёд. Он просто смотрел на меня, слегка улыбаясь. Видимо, мы оба хотели этого, но никак не могли решиться на первый шаг. Запретная любовь, это так называется?       — Я не могу даже придумать хоть какое-то объяснение тому, что сейчас происходит, — сказал я, поглаживая его руку. — Я чувствовал что-то, но не мог разобраться. Не знал, что это какие-то чувства к тебе.       Он снова улыбнулся. Боже, какая же у него офигенная улыбка!       — Я тоже не знаю, но я чувствую, что хочу быть рядом с тобой не только сейчас. Я уже давно понял, что неровно дышу к тебе, но постоянно отметал эти мысли прочь, потому что я всё ещё борюсь с внутренней гомофобией. Честно говоря, я соврал. Насчёт парней. Один раз я поцеловал одноклассника, но мы оба были пьяны и никогда в дальнейшей не обсуждали это, предпочтя забыть навсегда. Даже не знаю, — Он усмехнулся и опустил голову вниз. — Это всё так странно. Мне с ним, кажется, даже понравилось. Но с тобой больше. Правда-правда.       Я широко улыбнулся, но не сказал ничего. Мне нравилось быть с ним здесь и сейчас, и я хотел, чтобы этот момент никогда не заканчивался, ведь я впервые чувствовал себя абсолютно спокойно и комфортно, не ощущая страха или опасности.       Наверное, Дима тоже чувствовал себя хорошо рядом со мной, по крайней мере, об этом говорил его спокойный и добрый взгляд, хотя я очень редко видел его таким. Он часто делал вид, что ему всё безразлично, то и дело укрываясь своим плотным панцирем. Но в душе он не был таким чёрствым, как сухарь, на самом деле он был довольно открытым по отношению ко мне, особенно когда мы сидели вдвоём в большой комнате и говорили на самые разные темы.       Я знал, и он знал, что всё произошло слишком быстро и не очень понятно, но разве не в этом заключается суть любви? Когда вы оба не понимаете, что, почему и зачем, когда все события несутся с огромной скоростью, а вы даже не поспеваете за ними, просто полностью отдаваясь воле судьбы. Наверное, именно это и есть настоящая любовь.