«Красивый дворник и неуклюжий физик»

— Коля? Що случилось? Ти же сказал, що поживёшь з Федей до конца каникул, — сказал удивленный и растерянный Афанасий Демьянович, когда увидел внука, который никак не скрывал своих негативных эмоций на пороге их квартиры. Психуя, Гоголь криво повесил пальто, разулся и молча зашагал вглубь квартиры. Дедушка ринулся за ним. — Вы що поссорились? — Нет, к нему просто батя приехал ВНЕЗАПНО, вот он меня и выгнал! — Батюшки! — воскликнул Афанасий Демьянович, воображая себе эту картину. — Я от него такого вообще не ожидал, если честно! — Так, во-первых, успокойся. А во-вторых, объясни толком, хто тебя выгнал? — Фёдор! — Як так? — А вот так! Афанасий Демьянович удивленно выкатил глаза и его очки для чтения соскользнули на самый кончик носа, их пришлось поправить. — Уф-ф, ну обстоятельства, конечно, неприятные, но ти сам подумай. Сегодня свято Рождество — семейный праздник. К Фёдору приехал его батько, з которым он давненько не бачився. Он же нам рассказывал, що батько у него «очень занятой человек — врач», помнишь? Наверняка, им хочется друг з другом побыть, пообщаться. — Чушь! — возразил Николай. — У меня язык не повернётся назвать того мудака — отцом. Ты бы слышал, как он с ним разговаривал, а Фёдор будто бы воды в рот набрал, стоял трясся со страху, глаза вот такие! Я его таким первый раз видел вообще, а потом его папаша такой «я щас милицию вызову!» и вот тогда Фёдор попросил меня уйти по-хорошему. Блин, как он мог?! — А ти бы сам як поступил в такой ситуации? — спросил Афанасий у внука. — Я? Да я бы… э-эм. — Ти бы хотел, щоб з Фёдором разбиралась милиция? — Конечно, нет! — Николай потихоньку остывал от эмоций и, склонив голову, вздохнул. — Я понял к чему ты клонишь. Мне нужно ему позвонить. — Парень полез в карман за телефоном, уходя к себе в комнату. Волнительные гудки шли долго, но на том конце трубку всё-таки сняли. — Алло, Федь, привет! Ты как? — Привет. Всё нормально, — ответил гнусавый голос из динамика. — Ты уже дома? — Да. С тобой точно всё нормально? — Точно. Коля, ты прости, пожалуйста, мне так неловко за… — Ничего! — перебил парня Гоголь. — Это ерунда. Мне главное, чтоб с тобой всё было в порядке. — Со мной всё хорошо. Правда, я… — Что? — Я очень хочу тебя обнять, — тёплым шепотом произнёс в трубку Достоевский, стоя в самом дальнем углу в своей комнате. — О-о! — взвыл от умиления Николай. — Феденька, милый мой, я тоже хочу тебя обнять! Слушай, а отец к тебе надолго приехал? — Не знаю. Наверное, нет. Пару дней побудет, потом снова уедет. Парень замолк и тогда Гоголь с улыбкой на устах спросил: — А мы же завтра идём с тобой вечером в театр? — Да, идём. Начало в пять. — Хорошо. Жду не дождусь. — Я тоже. — Не забудь потеплее одеться. — На том конце Николай услышал тихий смешок, от которого только шире заулыбался. — Федя. — А? — Я тебя люблю, — промурлыкал Гоголь, уперевшись лбом в стену с яркими плакатами. Сердце у него очень быстро стучало об рёбра изнутри. — А я тебя, — ответил Достоевский. — Знаешь, эти пять дней были самыми счастливыми в моей жизни. — В моей тоже. Ничего, Федь, всё опять будет как раньше, просто сейчас нужно подождать. — Ага. Мальчики ещё немного подышали друг другу в динамики, затем неохотно попрощались, пообещав увидеться завтра вечером в театре. Но для этого Фёдору нужно пройти ещё одно испытание — сказать об этом отцу, чтоб тот не обзванивал потом морги или чего другого не удумал.

[На следующий день после обеда]

Закинув ногу на ногу, Михаил Андреевич расслабленно сидел на диване в гостиной и читал книгу. На журнальном столике перед диваном стояла большая чашка с горячим чёрным чаем с лимоном и сахаром (любовь к чаю у Достоевских — генетическое). В гостиную пришёл Фёдор и тоже присел на другой край дивана. — Папа. — М? — Оторвав лиловые глаза от пожелтевшей страницы, Михаил Андреевич вопросительно взглянул на сына. — Я сегодня вечером иду в театр. Это давно запланированное дело, которое нельзя пропустить. — Хорошо. А с кем ты идёшь? От волнения у Фёдора засосало под ложечкой. — С другом. — Парень избегал прямого контакта в глаза, что было к лучшему, поскольку Михаил Андреевич скривился так, словно унюхал неприятный запах. — Погоди, эта с тем пидором что ли вы куда-то собрались? — В голосе мужчины звучало явное отвращение. — Ага щас, разбежался! Никуда ты с ним не пойдёшь. — В смысле? — Тебе что непонятно? — Михаила начинало трясти от раздражения. — Я не разрешаю… — Но я ведь уже взрослый! — И что? — Я бы мог и не спрашивать у тебя ничего. — Фёдор ощутил болючий укол обиды вперемешку с отсутствием родительского понимания. Он набрал в грудь побольше воздуха. — Это всего лишь театр. Не клуб какой-нибудь или ресторан. Просто театр. Тем более с нами пойдет его дед. После балета я приеду домой, обещаю. — А что за балет? — Щелкунчик и мышиный король. — А-а, — протянул Михаил Андреевич. — Тебе в детстве нравился. — Да. Вздохнув громко и тяжело, чтоб специально показать всё своё огромное недовольство, старший Достоевский испытующе посмотрел на сына, потом снова уткнулся в свою книгу. Фёдор расценил это как немое смирение с ситуацией и также молча ушёл к себе — собираться в театр. Красиво одевшись, он положил в карман пальто кошелёк и телефон, напоследок заглянул в гостиную, чтобы сказать, что уже уходит, но увлеченный чтением (на самом деле страшно негодующий) отец, даже не взглянув в его сторону. — Я пошёл! — настойчиво заявил Фёдор и вышел из квартиры, закрыв за собой входную дверь.       Гоголи стояли в театральном фойе. Афанасий Демьянович восхищался внутренним убранством, хрустальными люстрами, мраморными колоннами и высокими расписными потолками, так как уже не помнил, когда в последний раз бывал в театре. Николай же высматривал среди чужих лиц, то единственное, без которого, кажется, жить уже не может. — Ой, Коля, гляди, — вдруг позвал внука дедушка, — тама рояль стоит большой! — Ага, — без интереса ответил Николай, продолжая рыскать глазами по огромному фойе, но дед-таки вынудил посмотреть на музыкальный инструмент, а когда блондин повернул обратно голову, то увидел, что к ним подходит Достоевский. Одетый в тёмно-фиолетовый пиджак и белую рубашку, с растрёпанными чёрными волосами после своей любимой ушанки и лёгкой улыбкой на покрасневшем от холода лице — такой красивый. Сердце в груди Николая пропустило удар. — О, Фёдор Михайлович! — радостно воскликнул Афанасий Демьянович. — Сколько лет, сколько зим! — Здравствуйте! Да, не говорите. Так, верхнюю одежду нужно сдать в гардероб. — Мы знаем, просто решили подождать тебя, — сказал Николай, не сводя глаз с возлюбленного. — Как мило, — улыбнулся ему брюнет. — Ну-с, тогда идёмте? Сдав верхнюю одежду в гардероб и пройдя через контролёра, мужчины заняли свои места в зрительском зале. В ожидании начала представления Афанасий Демьянович завлёк Достоевского в короткий диалог: старик спросил парня об его отце, мол, почему тот не пришёл вместе с ним? На что Фёдор вежливо ответил: «Мой отец такое не любит». Свет в зале погасили и притихшие люди обратили всё своё внимание на тяжелый красный занавес, что таинственно колыхался от быстрого хождения туда-сюда артистов. Зал зааплодировал и через несколько секунд оркестр в яме заиграл великолепную и такую с детства родную музыку Чайковского.       Воспользовавшись полумраком как безопасным прикрытием, Николай придвинулся поближе к Фёдору, чтобы подставить ему под голову своё плечо, однако Достоевский сидел не двигаясь, устремив взгляд на широкую сцену. Тогда Гоголь аккуратно просунул руку под подлокотник и словно кошка пошкрябал парня по бедру. От этого Фёдор почувствовал приятные мурашки и улыбнулся, потом тоже просунул руку под подлокотник и переплёл пальчики с тёплой рукой Гоголя, который довольно заулыбался, наблюдая за артистами на сцене. Так и просидели они, держась за руки и иногда переговариваясь шепотом (Гоголь вспоминал свой первый курс в театральном институте) до первого антракта, пока не включился свет. — Ну как, Вам нравится? — поинтересовался Достоевский у притихшего Афанасия Демьяновича. — Безусловно, це прекрасно! — с пониженным от восхищения голосом сказал старик. — А вам? — Тоже. — Фёдор посмотрел на Николая. — Здесь два антракта. Представление длится два с половиной часа. — Я знаю. Кстати, детей что-то маловато. Не находишь это странным? — Вовсе нет. Я для того и взял вечерние билеты, чтобы было мало детей. — А, понятно. Время перерыва истекло и зал вновь наполнился зрителями. Свет погасили и можно было снова взяться за руки и соприкоснуться плечами, ибо в балете начиналось самое интересное. На втором антракте молодым людям захотелось выйти размяться, чтобы досидеть представление до его финальной части. По дороге в туалет парни говорил о том, что будут делать, когда закончатся зимние каникулы: Достоевский вернётся к учёбе, а Гоголь выйдет на работу, от которой уже успел сильно отвыкнуть. На вопрос «почему он не сменит работу?», блондин ответил, что он ищет новую, но, к сожалению, ничего путного пока не находится. — С моим-то характером и языкастостью идти работать, например, официантом — это хуже не придумаешь. — А как насчёт бармена или дилера в казино? Мне кажется, тебе бы подошло. — Думаешь? — Ну, бармен работает в основном за стойкой и редко скачет по залу, обслуживая людей. А дилер… Не успев договорить, Достоевский был прислонён спиной к жемчужно-белой плитке. Одной рукой Николай держал его за кисть, а второй обнимал за шею, частично прикасаясь большим пальцем к щеке. Поцелуй был очень жадный, горячий и мгновенно затуманивающий сознание. На миг Фёдор забыл, что они находятся в общественном месте, что в любой момент в туалет может кто-нибудь зайти — а это чревато большими проблемами. От Николая приятно пахло мятной конфетой, а на влажном кончике чувствовался её сладковато-мятный вкус. Обвив парня свободной рукой за плечи, Фёдор охотно отвечал на ласку мягких губ и игривого языка. Они громко дышали, но не прерывались, ведь дорога была каждая секунда. Прошло всего-то полтора дня, а по душевным ощущениям разлуке была словно неделя. Они так тосковали друг без друга, но теперь снова вместе.       В коридоре за дверью раздались голоса, что придало некий отрезвляющий эффект. — Коля, ты с ума сошел? — запыхавшись выкликнул Достоевский. — Тут нельзя. — Извини, но я больше не мог держаться, ты такой красивый! Такой манящий, нет ты просто сводишь меня с ума, — лихорадочно зашептал Гоголь. — Мне этого мало, я хочу ещё. Николай потянулся к вкусным губам, но его остановили. — Нет, нам нужно вернуться, а то нас в зал не пустят. В разноцветных глазах Фёдор прочитал боль и смирение. — Ладно, пойдём, — покорно проговорил Гоголь. Взял парня за руку, потянул на себя, потом отпустил, когда они вышли из туалета, ибо навстречу им шли другие люди.       Балет Щелкунчика завершился бурными овациями зрительского зала. Артисты несколько раз выходили на поклон, им дарили цветы и делали фотографии на память. Когда занавес закрылся народ потихоньку начал рассасываться, однако в гардероб Гоголи не торопились, так как Афанасий Демьянович попросил пофотографировать его в разных местах. — Коль, а давай ти мне цей ваш инстаграм сделаешь, а то вон у Ларисы Дмитриевны есть профиль, а у меня нема. Я тоже хочу. — Де-е-д, ну ты чё, зачем тебе это?! — Николай очень смутился, а Фёдор рассмеялся. — Я могу вам сделать! — О, давай! Фёдор Михайлович у нас же айтишник. Добре разбираешься в компуктерах, да? — Да-да-да, — хохотал Достоевский, а Николай недовольно щёлкал языком и вздыхал. В фойе через три колоны стояли ещё какие-то люди, и один парень из любопытства повернул голову, чтобы посмотреть кто там так весело смеётся. Это был одногруппник Фёдора по имени Кирилл, он также друган дылды Станислава. Узнав Достоевского, Кирилл от удивления широко раскрыл глаза, ведь какой-то незнакомый светловолосый парень держал его за руку и прижимал к себе. — Ничё се, — вырвалось изо рта ошеломленного Кирилла.