«Красивый дворник и неуклюжий физик»

      Монотонный голос преподавателя эхом разносился по большой аудитории, где сидело двадцать молодых парней и всего три девушки. Вникать в учёбу после долгих новогодних каникул было трудновато: законы, формулы и алгоритмы всё никак не хотели вспоминаться. Поэтому большинство студентов молчали, словно партизаны или делали вид, что внимательно записывают лекцию.       Глядя на интерактивную доску и одновременно что-то криво чиркая в тетрадке, Достоевский периодически проверял время на телефоне. Это была последняя пара, поэтому юноше не терпелось поскорее рвануть домой. В очередной раз разблокировав экран, он ненароком заметил шушукающихся между собой парней. Среди них мелькала рыжая макушка Стаса и крючковатый нос Кирилла. Последний недобро зыркнул в сторону Фёдора и отвернулся. Достоевский не придал этому особого значения, отметив только, что дебилы-одногруппники ведут себя страннее, чем раньше. «Последние мозги себе пропили на праздниках», — усмехнулся про себя Фёдор. Наконец препод повернулся лицом к заскучавшим студентам и озвучил задание, которое необходимо подготовить к следующему семинару. После в аудитории поднялся шум из голосов.       Направляясь к выходу, Достоевский запустил руку в карман, чтобы достать свой гардеробный номерок, как вдруг ему на плечо упала чья-то массивная ладонь. — Дарова, Фёдор! Как жизнь?       На парня налетел Стас. От рыжеволосого тошнотворно несло дешевыми сигаретами и кислым потом. Применив немного силы, он заставил Достоевского задержаться в аудитории, пока все остальные (включая преподавателя) покидали помещение. Как только аудитория полностью опустела, крючконосый Кирилл запер дверь изнутри. А ещё два парня встали позади Достоевского, сложив руки перед грудью. Чуя определенно что-то неладное, Фёдор произнёс: — Стас, если тебе нужно домашку списать, так и скажи. — В жопу засунь свою домашку! — огрызнулся тот и грубо толкнул Фёдора к ближайшей стене. Чтобы не удариться об бетон лицом, Достоевский вытянул руки вперед. Остальные парни мигом окружили его. — Мне тут кое-что про тебя рассказали. — Станислав глянул в сторону Кирилла, который стоял у двери, едва сдерживая улыбку. — Что? — спросил Фёдор. — Что ты гомик! — заявил Стас. — Бля, пиздец. Чё реально? — воскликнул один из парней, скривив от отвращения лицо. — Ты хуесос или подстилка? — с издевкой уточнил второй. — Насчет тебя у нас и раньше были подозрения, но нужно было убедиться в этом точно, — продолжил Стас. — Чё с мужиками, значит, любишь трахаться? Пиздец, конечно. А ты в курсе, что таких как ты, уродов несчастных, быть не должно?       Слова одногруппников оглушили Фёдора на несколько секунд, но он сумел взять себя в руки. — Почему это? — Блять, ты совсем тупой?! Это же неправильно и более того — мерзко! Нормальный мужик должен трахать бабу, а не с другим мужиком в очко долбиться. — Ну, в своём чёрно-белом гетеросексуальном мире, возможно, ты прав. Но все люди разные, и у всех свои вкусы и предпочтения в выборе партнера. А мерзко — это когда один человек унижает другого за его ориентацию, — парировал Достоевский. Об стену рядом с его головой грозно ударился массивный кулак Станислава. — Завали ебало, хуйло, меня от тебя блевать тянет! Черт, точняк. У всех же пидоров беды с башкой! Вы ходячие психи! Вас, блять, лечить всех надо, а по-хорошему ваще кастрировать. Или сослать куда-нибудь нахуй, чтоб нормальным людям спокойнее жилось. — От злости Стас уже не говорил, а рычал, даже выплевывал слова. — Лично я гомосеков терпеть не могу! Вы, хуесосы ебаные, все от спида дохнете, так ещё и нормальных людей заражаете своими болячками. В аду для вас приготовлен отдельный котёл! — Я щас возьму, да как плюну в тебя, Стас, ты тут и помрешь! — Фёдору было слишком омерзительно от этой ситуации. В особенности от непроходимой тупости гопников. — Ваще какого хуя ты мне это втираешь?! Если я тебе так противен, зачем тогда так близко ко мне наклоняешь, а? Я таких как вы, уродов, в гробу видал, в белых адидасах, блять! Займитесь лучше своей никчемной жизнью, а к другим людям не лезьте. Тоже мне, учёные! — Хуле ты щас быкуешь, сука?! — озлобился один из парней и шагнул к Фёдору. — Жить надоело? — Да въеби ты ему уже, Стас, чтоб язык себе откусил! — Точно, откусит, а потом хуй-то там отсасывать сможет! Поцы противно заржали. Достоевского же трясло от злости, но он держался, потому что знал, что это всё явная провокация. Он знал, что за драку в универе студентов выгоняют без разбирательств. А своей учёбой он дорожит, в отличии от дебилов-одногруппников. — Слушайте, отвалите от меня уже, а! Устроили тут показуху бессмысленную. А я вообще-то спешу!       Стас грубо хватанул Фёдора за воротник белой рубашки и дёрнул на себя. Затем встряхнул, после чего приложил Фёдора об стену. Брюнет больно ударился плечами и затылком. Охнул. В глазах аж потемнело на секунду другую. Станислав перехватил его за горло и начал сжимать ладонь. Достоевский попытался высвободиться, но, увы, физически он был намного слабее рыжеволосого. Ему оставалось только кряхтеть от дефицита кислорода и боли. В глазах вновь начало темнеть, лицо синеть. — Завали ебало, ублюдок! — повторил Стас. — Ты никуда не пойдешь, пока не запомнишь кое-что! Внезапно в аудиторию захотел кто-то войти, но не смог, так как у дверей стоял Кирилл. По ту сторону кабинета парни услышали вопросительный голос женщины, которая обращалась к своим студентам: — А почему здесь закрыто? У нас ведь точно в этой аудитории проходит пара? Достоевский собрал последние силы в кулак и как можно громче постучал по доске: «Бах! Бах! Бах!» — Ах ты, сволочь! — зашипел на него Стас и замахнулся второй рукой, сжатой в кулак. Услышав грохот, преподавательница потребовала немедленно открыть дверь. Растерянный Кирилл медленно отпер дверь, а Стас быстро отпихнул от себя Достоевского, который также быстро, перехватив лямку рюкзака, вылетел из аудитории как ошпаренный, чуть не сбив с ног свою одногруппницу. — Прости! — небрежно извинился он и поскорее зашагал к гардеробу. А девушка, испуганно прижав руки к груди, тревожно смотрела ему вслед.       Стоя перед дверью своей квартиры, Достоевский кое-как успокоился. Однако, когда отец спросил «как прошел твой день?», у юноши от волнения скакнул голос: — Как обычно, пап. Прости, я немного устал. — М-м. А я вот борщ сварил. Будешь со мной обедать? — Да, приду через пять минут.       Уйдя в спальню и закрыв дверь, Фёдор приложил ладонь к лицу. Ощущение было омерзительное. Настолько погано парень себя ещё никогда не чувствовал. Естественно, он испугался, когда его припечатали к стенке и начали душить. Точнее, страшно было оттого, что он не мог себя защитить в тот момент. Конечности опять задрожали, а в груди неприятно сдавливало.       Переодевшись, Достоевский прокрался в ванную, чтобы оценить масштаб населенного увечья. В области шеи виднелся синеватый полукруг. При легком нажатии он болезненно заныл. — Ай! — вырвалось изо рта Фёдора. — Вот же ублюдок! Чёрт ебаный, да чтоб ты сдох! Чтоб тебя в аду черти загрызли насмерть, гандон! Закончив себя осматривать, он застегнул куртку до конца, чтоб не видно было синяка и пришел к отцу на кухню. Михаил Андреевич как раз наполнял борщом глубокую посуду. — Знаю-знаю. Поздновато я решил побаловать тебя здоровой едой перед своим отъездом. Ну лучше поздно, чем никогда, правильно?       Не доходя до стола, Фёдор вдруг почувствовал себя совершенно опустошённым. Он невольно подумал о том, что не может рассказать обо всё, что случилось отцу; не сможет с ним посоветоваться, потому что у него совершенно другое мышление. И от этой мысли парню вдруг стало очень плохо и одиноко. Словно душу сковало льдом и окутало чем-то тяжелым и чёрным. Отец повернулся к застывшему сыну. — Федь, ты чего?! — Мужчина растерялся, когда увидел, что в точно таких же как и у него фиолетовых глазах стояли слёзы. — Что случилось? — мягче спросил он.       Шмыгнув носом, Фёдор принялся утирать соскользнувшие слёзы. Отец положил руку ему на плечо. — Феденька, ну расскажи мне, что случилось? — Врач помолчал, потом спросил: — Тебе плохо? У тебя что-то болит?!       От того, что отец вдруг проявил к нему такой повышенный интерес, парень лишь сильнее заплакал. Он был не в силах что-либо ответить, тем более сказать правду. Тогда Михаил Андреевич ласково погладил расстроенного сына по спине, затем осторожно прижал его к себе. — Ты уже третий раз плачешь за время моего визита. Почему? Что происходит? Взрослый мальчик ведь уже, двадцать лет. Ну? Ну, не плачь, сокровище моё. Всё же хорошо.       Фёдор положил голову отцу на плечо и обнял его за узкий пояс, продолжая ронять слёзы и часто хлюпать носом. — Может быть у тебя авитаминоз? — начал рассуждать врач. — Резкие перепады настроения, плохой аппетит, нестабильный сон. Это до добра не доведёт. Завязывай уже столько сидеть за компьютером. Я понимаю, что у тебя там что-то важное, но мера-то должна быть хоть какая-нибудь. Я обновил твою аптечку, кстати. Положил туда всё, что тебе может понадобиться. Включая железо. Не забывай принимать таблетки, ладно? Три штуки с утра после еды. А то не нравится мне, что ты постоянно бледный ходишь и мёрзнешь.       Занудный бубнёж отца, его поглаживания по волосам и спине помогли Фёдору: он успокоился, вытер влагу со щек, покивал. — Хорошо. Спасибо, пап, мне уже лучше. Просто у меня был тяжелый день. — М-м, понятно. Ну, ничего. У нас ведь иммунитет на трудности, да? — Да.       Михаил Андреевич последний раз погладил сына по спине, после они сели обедать.

***

      Пребывание в стенах университета превратилось для Достоевского в ад, сопровождаемый травлей и порчей личного имущества.       Станислав отпускал злые чёрные шуточки в адрес геев, да так, чтоб слышал не только Фёдор, но и люди вокруг. Обычно, чтобы поздороваться друг с другом, парни жмут руки. Из-за сплетен Фёдору руку больше никто не хотел пожимать. Если на семинаре Стас выходил к доске, то он проходил так, чтобы свернуть что-нибудь с парты, за которой сидел Достоевский. Также Стас мог схватить что-нибудь из его вещей и бросить в другой угол аудитории. Чаще всего это была ушанка, тетрадка или ручка. К издевательствам над Фёдором подключилась ещё пара одногруппников. Но кроме обидных слов они больше ничего с ним не делали.       Естественно, такое дикое обращение к своему товарищу чаще всего пресекали единственные три девушки в группе, или же преподаватель, если что-то выходило за рамки человеческой морали. Но, увы, травля продолжалась, потому что агрессорам это дело приносило удовольствие и чувство превосходства.

***

      Однажды в феврале, Фёдор шёл к автобусной остановке после пятничных пар. Внезапно ему в затылок прилетел большой снежок. Не трудно было догадаться, кто его бросил, но обращать внимание на рыжего идиота не хотелось из гордости. За игнор Достоевский получил в спину ещё пару снежков, в которых был спрятан лёд. Парень замычал от боли, но голову не повернул.       Домой он приехал в очень скверном настроении: переоделся, завалился на диван, достал телефон. В соцсети пришло сообщение от Коли: «Привет! Я могу к тебе щас приехать?». Фёдор написал «Да» и примерно через полчаса у входной двери раздался звон. Сияя от радости, Гоголь нетерпеливо бросился к Достоевскому с объятиями. — Федя-я, как же я по тебе соскучился-я! — простонал Николай, сжимая парня в нежных тисках. — Я тоже! Спасибо, что приехал ко мне.       Михаил Андреевич давно отбыл из квартиры сына, однако Гоголь не жил со своим возлюбленным как раньше, поскольку у него приболел дедушка. Ничего серьезного, обычная простуда, но за стариком требовался тщательный уход, что Коля, собственно, и делал. — Как твой дедушка? — спросил Фёдор, когда они переместились на кухню, чтобы выпить чаю с принесёнными Гоголем вкусностями. — Уже идет на поправку. Сегодня даже с кровати сам встал.       Достоевский взял приунывшего парня за руку. — Всё будет хорошо, Коля, не переживай. Сейчас все болеют. Февраль, он же Лютый. — Да, точно. Спасибо. — Гоголь улыбнулся и поцеловал место, где у Фёдора тонкой паутинкой переплетаются вены. — А у тебя как дела? — Нормально.       Гоголь смотрел Фёдору в фиолетовые глаза, что частично скрывала чёрная прядь, и нежно гладил его руки. Под глазами залегли тени, а сам Достоевский выглядел каким-то уставшим. — Точно? Выглядишь каким-то заёбаным. — Это моё обычное лицо. — Не-е-ет! — протянул Гоголь. — Это не так.       Он обнял ладонями Фёдора за лицо и поцеловал его. Вздрогнув от приятных мурашек, которые быстро пробежались по всему телу, оживляя истерзанные негативом нервы, Достоевский принялся мягко отвечать на ласку. Из головы выпрыгнули абсолютно все мысли, расслабились плечи и шея, а на душе стало так приятно и легко. Колины губы были горячими и мягкими, слегка влажными и очень чувствительными.       Прижавшись друг к другу, мальчики с головой погрузились в упоительный поцелуй, который иногда разрывали, чтобы не задохнуться. Достоевский ощущал густое тепло, исходящее от тела возлюбленного. Провёл правой рукой по твердой груди Николая, погладил, затем скользнул ей по рёбрам и ниже. От этого Гоголь издал полустон ему в губы и сам ухмыльнулся. — Предлагаю выпить чаю чуть попозже, — прошептал он, игриво запустив пальцы под белую кофту парня, и поласкав его плоский животик. Достоевский судорожно вобрав в себя воздух от лёгкой щекотки. — Ладно, идём, — горячо согласился он, предвкушая страстную утеху.       Держась за руки, мальчики переместились в спальню. Гоголь сразу же лег на кровать, притягивая к себе Достоевского, чтоб тот оказался сверху. Вновь слившись в нежный поцелуй, они путешествовали ладонями по телам друг друга. От приятных ласк и сбившегося дыхания, сердце в груди забилось сильнее. Обнажив торс Фёдора, Николай обнял его за бока, приятно погладил и хотел обнять за спину, как вдруг брюнет ойкнул, словно от боли. Гоголь отдернул руки. — Ой, прости. Я что-то не так сделал? — Нет. Я не знаю. — Достоевский выпрямился и запустил руку себе за спину, чтобы потрогать ноющее место. — Федя, дай-ка я лучше посмотрю, — предложил Николай и развернул парня к себе спиной. — Ебать! — Что?!       На спине Фёдора было три больших синяка: один между лопатками, второй на пояснице, третий чуть выше поясницы. Гоголь схватит телефон и сделал фотографию увечий, чтобы Фёдор смог посмотреть. — Откуда у тебя это?! Ты опять где-то упал? — Нет. Это не от падения. — Тогда откуда?       Настроение у Достоевского сразу же испортилось. Он замотался пледом и сел напротив Николая, который смотрел на него с тревогой. — В универе узнали, что я гей, — признался Фёдор. — Как именно не знаю, но теперь я там как «персона нон грата». На потоке у нас есть один чмошник. Стас его зовут. Ярый гомофоб, ну вот он меня и достает. Управы на него нет, а я слишком слаб, чтобы дать сдачи. Да и нельзя в универе драться, сам знаешь. Вот мне и приходится терпеть. А синяки — он в меня лёд бросал сегодня. — Федя, такое нельзя терпеть, ты чё! Давай я с ним разберусь. — Их шесть человек, Коля, а ты один. Не надо. Тут до конца учебного года осталось немного… — Ага, а дальше что делать будешь? Тебе ведь с ними ещё учиться придется. — Да. — Ты можешь по своей же специальности перевестись в другой вуз, — предложил Гоголь. — Подальше от этих долбоебов. — Перевестись? А что я отцу скажу? — спросил Фёдор. — А зачем ему что-то говорить? — Ну, за моё образование платит-то он. Переведись я в другой вуз, он об этом узнает и начнет выяснять почему. Возможно, устроит мне скандал. — Тц! Блин! Ладно, тогда давай ты подумаешь об этом. Ну, попозже. — Хорошо. — Скажи, где у тебя лежит аптечка? — В ванной на полке.       Притащив аптечку, Николай достал ватные диски, йод и медицинский скотч. Развернув к себе Фёдора, он обработал все его синяки, а после аккуратно закрепил скотчем ватные диски, чтобы Фёдор смог лежать на спине, не чувствуя боль. Убрав аптечку, Гоголь укутал любимого обратно в плед и обнял его, уткнувшись лбом в затылок. — Что за дурацкая страна, — горько прошептал Гоголь, — с кучей ебанутых людей.