Who is the Monster?

16 век По григорианскому календарю MDXXXVI 1536 год

Собор

Собор Санта-Мария-дель-Фьоре Соборная площадь Флоренция, Италия. Его восхищало, что человечество наконец-то вырвалось из удушливой железной хватки Темных веков и устремилось к тому, чего он всегда хотел для мира. Наука, медицина, философия и критическое мышление: хотя их по-прежнему будут преследовать, теперь они перестанут так легко отказываться от борьбы. Эпоха Возрождения зародилась в Европе, и Франкенштейн с трудом мог поверить в те скачки, которые его народ совершил — если человечество еще можно было считать «его народом» — с ним или без него, пока он находился в тени. Когда он стоял перед величайшим сооружением Флоренции, которое так сильно влияло на атмосферу, едва ли имело значение то, что он сам был неверующим. Великий собор Дуомо: вот то, что могло бы посрамить архитектуру Лукедонии. Он улыбнулся про себя, внезапно вспомнив о том времени, когда он впервые наткнулся на очертания особняка глубоко в лесу. Его громадные башни выглядели настолько грандиозно, словно, заслоняя звезды, бросали вызов самой луне; эти черные силуэты шпилей, которые вторглись в небо, рассеивая облака. Он хорошо помнил, как бежал сквозь дебри, словно все человечество зависело от него — только для того, чтобы изумленно остановиться посреди погони. Это было лучшее решение из всех, что он принимал. Что? Франкенштейн рывком вернулся в реальность. Здесь все было иначе. Солнце висело прямо над горизонтом и беззастенчиво сияло, разжигая рассвет; его лучи ложились на круглый купол тусклым алым светом. Франкенштейн наблюдал, удивляясь, как он мог забыть о чем-то столь простом и постоянном, как это. Цвет раскаленных углей лился с небес, сползая по стенам собора, пока люди вокруг него наслаждались ранним утром. И Франкенштейн вспомнил, зачем он пришел сюда. Собор был прекрасен. Флоренция была прекрасна. Настолько прекрасна, что ему почти хотелось жить. Великие поиски привели его в дальние уголки Америки, к правящим империям, а затем и к Азиатским династиям. Франкенштейн прочесал половину земель и большую часть островов, наблюдая, как цивилизации соревнуются, рушатся и развиваются вокруг него — он был в центре всего этого, непрерывно двигаясь в этом течении, мир высекал его в своей манере. Он изменился или, может быть, вернулся к прошлому: стал измученным и угрюмым, жестоким человеком, и время не имело ни малейшего значения. Он начал верить в ложь, распространяющуюся вокруг него. Но Франкенштейн был впечатлен, когда вновь вернулся в Италию через столетие или около того, в особенности этим городом, Флоренцией. — Ваш взнос? Синьор? Пара монет звякнула о серебряную чашу. Священник жестом пригласил его войти. Он вошел в собор. Ряд колонн поднимался от выложенного плиткой пола, изгибаясь около купола, симметрично по обе стороны они образовали проход из арок, и затем Франкенштейн был встречен широким, открытым залом просторного собора. Он мог бы сказать, что не пожалел денег: использованные каменные плиты были необычными, изменения в оттенках были очень точными, и он безучастно ступал по самому замысловатому мозаичному полу, который он когда-либо видел. Здесь было темнее, чем он себе представлял, но вскоре его внимание привлек красный луч света, льющийся из полого купола. Через круглое отверстие в зал проникали лучи рассвета, и это действительно выглядело… чем-то потусторонним. Он прошел по коридору мимо людей на коленях, большинство из которых носили кресты, но почти не глядел в их сторону. Зачем я пришел сюда? Все эти люди были похожи на него? Потерянные и не видящие дороги перед собой, бессильные при столкновении с очередным тупиком? Должно быть, хорошо иметь способность верить во что-то столь необоснованное, как это. Он недоумевал. Они чувствуют… что-то сокровенное? Франкенштейн приблизился к рядам кресел под куполом и сел, не зная, что еще можно сделать. Он чувствовал сомнение. В нескольких рядах от него женщина, склонив голову и сплетя пальцы рук, бормотала молитву. Она выглядела безмятежной. По другую сторону от него сидел человек, очарованный, возможно, лучом света, льющимся в комнату, или статуей Христа перед ними. Вид у него был меланхоличный. Десятки других сидели на стульях, беседуя со своим богом, спрашивая о своих собственных истинах. Франкенштейн посмотрел вперед. Он не верил и никогда не поверит. Внезапно он почувствовал себя идиотом. Некий парень из таверны говорит тебе искать кого? Бога? И ты в самом деле идешь вперед и делаешь это? Совершенно неловко. Он не двигался. Люди вокруг него забормотали шепчущим хором, и ему это было отвратительно. Они молились. Они выпрашивали. А он никогда никого не умолял. Но все же он здесь. Временами он погружался вниз, глубоко-глубоко внутрь себя, и чувствовал, будто касается красной нити: это было мягкое успокаивающее присутствие в его сознании, вдалеке от Тёмного Копья, и гораздо, гораздо тоньше него. Как будто он держал биение сердца между пальцами, оно было слабым, но пронизывающим. Это было умиротворение; иногда, когда он закрывал глаза и кошмары не приходили, он мог дотянуться до него, и иногда у него получалось найти это чувство снова. Что-то хрупкое и крошечное, как единственная нить, которая связывала их вместе. Чувство было нежным и теплым, легкой аурой оно нерешительно мерцало, ускользая от него время от времени. Но когда он чувствовал его — когда он был достаточно глубоко, чтобы затеряться в себе — это давало надежду. Он останется жить. Потому что он все еще жив. Франкенштейн обернулся, огляделся и поспешно повернулся обратно. Он неловко взмахнул руками, будто не зная, что с ними делать, прежде чем сплел пальцы вместе — так же, как это делала леди. Огляделся снова. Вокруг него бормотали люди. Он отбросил логику в сторону. — …Мастер… Черт возьми, он чувствовал себя каким-то глупым ребенком! Слово тяжестью легло на его губы. Это чувствовалось так привычно, хотя он не произносил его уже долгое, долгое время, как будто нашлось дорогое воспоминание — нечто, имеющее значение. Думая о нем, только о нем, Франкенштейн забыл, где он находится. — …Мастер… — выдохнул он. — Я… я не знаю, можешь ли ты меня слышать. Почему я… у меня нет совершенно никаких оснований предполагать, что вы можете слышать меня прямо сейчас… в том смысле, что вы, вероятно, не можете, и я просто… Он замолчал. — Я просто… где ты? — он посмотрел вверх, ожидая чего-то, но сам не знал, чего именно ждет. — Ты знаешь… ты знаешь, что я искал тебя все это время? Верно? Ты должен знать. — Он пристыженно опустил глаза. — Наверно, я просто… хотел поговорить. Я действительно… — Франкенштейн замолчал. Он осознал, что именно собирался сказать, и какая-то его часть порадовалась, что он может лишь говорить сам с собой. — Я хочу услышать твой голос снова. Господи, это было так давно. Я так боюсь, что однажды… что я просто забуду звук твоего голоса. Он крепко зажмурился. — Я никогда так не боялся — а что если, что если я уже забыл? Если бы ты позвал меня, я бы все еще знал, что ответить? Назови мое имя. Позови меня к себе. Я не хочу забывать. Луч света двинулся дальше, оставляя купол в тени. Никто не ответил. — …Черт. Его переплетенные пальцы разжались, и он наклонился, прикрывая лицо рукой, скрывая свой стыд. — Черт. — Черт! Он сделал глубокий вдох. — …Посмотри. Я не могу заставить себя есть. Я никогда не смогу заснуть — по-настоящему заснуть. Я не могу удержать Темное Копье, не могу остановиться или мгновенно все исправить, и я просыпаюсь, и просыпаюсь, а тебя все еще нет! Он не пошевелился. Эхо его слов гулко отозвалось от купола. Люди рядом зашевелились, делая вид, что не слышат. Наверно, из вежливости. Он не осмеливался поднять голову. Но никто его не побеспокоил. Он отнял руки от лица и неловко положил их на колени, взглядом синих глаз проследив за собственным движением. Франкенштейн напрягся снова. — Я не такой, как они. Лукедония прекратила поиски. Старый мерзавец, Геджутель, Рагар, Роктис… они перестали искать. Но я никогда не оставлю тебя. Я буду ждать. Я никогда… не оставлю тебя. Женщина позади него ушла, и мужчина рядом с ним тоже. Франкенштейн сидел среди пустых стульев. Странные отголоски шелестели в пустоте собора, и он слушал их, плывя по течению вместе со звуками. — …Мастер. Возвращайтесь обратно. — Прошу, вернись. Вернись. Вернись-вернись назад… — Я прошу вас. Он почувствовал связь. Непрерывная, но проявившаяся мимолетно, она исходила от него, делая его угрюмым; но это была надежда. — Прошу вас, Мастер. Это вселяло в него надежду.

***

— Свечу, чтобы вознести ваши молитвы, синьор? — Учитывая, что я на все это десятилетие погряз в сантиментах, почему бы и нет? — ответил Франкенштейн как ни в чем не бывало. Он взял свечу и, пока никто не видел, зажал двумя пальцами фитиль. Черное пламя живо взметнулось и огонь замерцал, словно хихикая; темно-пурпурный всполох вырвался из фитиля, прежде чем пламя утихло. Цвет огонька посветлел, превратившись в обычный оранжевый. Франкенштейн осторожно поставил свечу среди сотен других пылающих огней. Затем он опустил глаза, чувствуя себя глупо, но не настолько глупо, как в первый раз, когда вошел сюда. Франкенштейн приложил руку к сердцу и, когда никто не смотрел на него, поклонился. — Мастер. Он больше никогда не возвращался сюда.

***

— Синьор, могу я предложить вам зажечь свечу? — произнес священник, протягивая большую корзину. Человек, облаченный в чудное белое одеяние, с чем-то вроде странного шарфа, черного, с необычной красной вышивкой, возвышался над простым человеком. — Синьор? — смотритель собора заглянул в глаза незнакомца. В голове у него помутилось. Глубокий янтарный цвет глаз пронизывал его, поражая жутким холодом каждый нерв хрупкого человека, и он выдохнул в изменившийся воздух. Он не мог пошевелиться. — Спи. Человек упал, уронив корзину со свечами на пол. Жестокий и холодный — в белом одеянии и с янтарными глазами — человек выбрал и поднял с подставки одну свечу. Он замер на мгновенье, наблюдая, как танцует ее пламя. Тшшшш. Пламя вспыхнуло пурпуром, прежде чем он погасил его.

***

Управление гневом

Кадис Этрама ди Рейзел умрет. Первый дымящийся черный ударный выстрел сбил груду железных балок с высоты нескольких этажей; от силы удара балки опасно закачались из стороны в сторону. Неустойчиво. Верх стального крана склонился с верхнего этажа, и балки задрожали, здание обрушилось вниз. Металл заскрежетал в воздухе. Падение сопровождалось тяжелым звоном камня и железа — достаточно сильным, чтобы у Франкенштейна зазвенело в ушах. Фауст изучал разрушение, глаза его чуть расширились, прежде чем снова погрузиться в свою обычную туманную оболочку. Он прыгнул к строительной площадке, и Франкенштейн последовал за ним. Второй удар сверкнул, задев пальто Фауста, тот вовремя отскочил, нырнув в неживой город. Здесь никто не жил, а батальон рабочих, которые трудились днем среди этих пронумерованных сплавов и бетономешалок, уже ушел. Он был свободен, по большей части. Исключая одну деталь. Темное Копье. — Я думал, первым твоим побуждением будет бежать к нему. Не ко мне. Еще одна пурпурная вспышка ударила в скалу, где стоял Фауст, и тот снова исчез. Первым побуждением Франкенштейна было раздробить ему ключицу. — Тебе действительно не все равно? Ты даже не знаешь, когда он умрет? Он может упасть замертво скорее раньше, чем позже. Франкенштейн склонил голову, не сводя с говорящего глаз, и вытянул перед собой руки. Энергия забилась по его мышцам, медленно и методично, она нарастала, нарастала, пока кожа не начала покрываться мурашками, а сосуды не начали лопаться: они больше не были красными. Похожие на метательные дротики всполохи взметнулись в плотную атмосферу, в воздухе повисло чувство клаустрофобии. Фиолетовый цвет стал скапливаться, становиться черным и плотным. Все это сгустилось в опасный пурпур. Франкенштейн призвал свою силу, и молниеносные стрелы-удары извивались, едва сдерживаемые противником. Но они все еще казались ему хрупкими, недостаточно наполненными силой. Он не осмелился бы прибегнуть к большему. — Ты не можешь позволить себе роскошь беспокоиться о ком-то еще, — заявил Франкенштейн, нахмурив брови. Он направил свое материализованное оружие прямо на Фауста. Строительная площадка вырисовывалась под гогочущими фиолетовыми всполохами, отбрасывающими неровные тени на обломки. Тени удлинились в ту долю секунды, когда его сила пролилась дождем, и еще быстрее исчезли в черноте. Зрачки Франкенштейна сузились и расширились вместе с этим. Участок стал превращен в широкую пыльную яму, обломки от разрушительного удара рассыпались по земле. В ближайшее время сюда никто не переедет. — …Убирайся к черту, туда, где я могу тебя видеть. Или мы будем играть в прятки здесь всю ночь? — Раз так… как скажете, профессор. У Франкенштейна внутри все сжалось. Усилием воли он расправил плечи, пробиваясь своей аурой сквозь мутный туман. Аура разорвала слои густого, как пыль, смога, окутав его сферой безупречной чистоты незагрязненного воздуха. Словно пустота посреди угасшего торнадо. Фауст и Франкенштейн стояли, упиваясь друг другом. Между ними повисло странное чувство. Франкенштейн щелкнул костяшками пальцев. Потом еще раз, и еще. Он согнул большой палец, и треск эхом медленно разнесся по недавно опустевшей земле. Он выглядел невозмутимым, нетронутым. Но он не был неприкасаем. Фауст, казалось, загипнотизирован. Он стоял далеко от разгневанного человека, но все же был самым близким к нему существом на многие мили вокруг. Франкенштейн перевел взгляд со своих пальцев на лицо Фауста в маске. — Прекрасно. Я впечатлен. Это достойно аплодисментов. Прежде не было человека, способного противостоять мне… и жить так долго. — Я польщен! — Я все еще собираюсь тебя убить. — Я так и понял. Франкенштейн двинулся с намерением сломать ему шею. С каждой минутой росло его беспокойство. Как этот человек все еще мог стоять? Это был действительно человек — он не солгал. Еще пару сотен лет назад это было бы для него лучшей новостью. Но сейчас, как он мог быть не осведомлен о такой могущественной фигуре? Даже такой осторожный человек как Франкенштейн оставлял за собой след из опаленных хлебных крошек там, где он проходил сквозь века, а этот человек — он невидим? К черту все. Прекрати… думать об этом, он постарался выкинуть эти мысли из головы, но тут же сознание захватила другая. Задумчивые глаза Фауста блеснули. Мастер умрет? Мастер уже умирал. Благодаря непомерному вынесению приговоров надоедливым старым благородным. Очевидно, это было сказано, чтобы рассердить его. Но это уже не имело значения. Все это не выпустить из головы, он никак не мог стряхнуть тысячу крошечных «а что, если бы…» и «мог ли бы я…», которые застряли в его мыслях прямо в этот момент. Попытка задеть сработала, Франкенштейн был взбешен, и он хотел расправы. — Я буду разочарован, если ты работаешь на Кромбеля. — Кромбель? — Фауст склонил голову. — Как бы мне ни хотелось верить в обратное, ты — часть Союза. И люди, какими бы жалкими они ни были, долгое время использовались благородными предателями и своенравными оборотнями. — Так было со всеми с тех пор как Мадук взошел на трон. — Так ты пытаешься отомстить за свое начальство? Урокай? Зарга? Или кто-то …прости, не хотел предполагать… кто-то из старейшин… человек-летучая мышь, богомол… на кого из них ты работал? Фауст поднял руки в театральном жесте. — Ах. Кромбель. Это же Тринадцатый Старейшина. Недавно повысили в должности. Это вылетело у меня из головы. Обычно я не общаюсь с подобными людьми. Он не присоединился к единственному старейшине-человеку? Этот мужчина держался в тени даже для Союза. Фауст скрестил руки на груди. — Почему ты решил, что я просто жажду… пустяковой ничтожной мести? — Неприятно это признавать, — Франкенштейн напрягся, — но союз достаточно велик, чтобы послать за мной не одного человека. Ты же знаешь, у идиотизма есть свои пределы.  — Ах, — Фауст расслабился. Его глаза снова улыбнулись. — Тогда, профессор… Нечто вязкое, похожее на лаву, но все еще потрескивающее, словно молния, прошло через пыльный воздух, раскалывая землю под Фаустом, пока не образовалось ущелье, разделяя их. Он ускользнул прочь. Фауст развернулся, крутанулся на каблуках и наклонился, избегая неминуемой смерти — удары Франкенштейна пурпурными вспышками со свистом проносились возле его пальто. Он легко придерживался такой дистанции, чтобы успеть отскочить в последний момент, но все еще чувствуя жар от чужой силы, опаляющий его лицо. Их четырнадцатиминутная история повторилась. Снова и снова Фауст уклонялся от атак Франкенштейна, словно в танце: пригнулся, скользнул влево, чуть наклонил голову; и ничто не могло его коснуться. Темная аура Франкенштейна понеслась вперед, стирая каменные плиты в песок и разъедая металлические балки на куски; строительная площадка вокруг них развалилась. Каркасы зданий сотрясали землю, падая с гулким грохотом, который можно было услышать за многие мили. Облако обломков взметнулось в воздух. Фауст все еще уклонялся, темная аура плескалась позади него. Его молчание делало все это похожим на какую-то драматическую пантомиму на фоне городских разрушений. Его янтарные глаза расширились в притворно-насмешливом испуге, когда еще один близкий выстрел прошел мимо. Никакой потраченной впустую энергии, ни одного бесполезного движения. Достаточно. Франкенштейн сделал глубокий вдох, а затем резко затих. Он не должен был так запыхаться. Неужели он потратил столько энергии? Подождите. Он оторвался от преследования и взглянул на картину под другим углом. Разрушение города? Уничтожение города. Фауст делал это нарочно. Он вел Франкенштейна все дальше и дальше от строительной площадки, и теперь темные выступы зданий располагались на улицах, где жили люди. Фауст резко обернулся, пряди золотистых волос затеняли его лицо. Франкенштейн не мог поймать его таким образом. Он был слишком быстр. Слишком умен. Слишком сдержан. Он знал, как сражаться, но прямо сейчас — не вступал в бой. И это приводило Франкенштейна в ярость. Его пальцы тлели, обуглившись до черноты от постоянных облизываний Темного Копья, и он даже не мог позаботиться о том, чтобы усмирить его. Еще пара наполненных яростью ударных лучей, и освещенный жилой комплекс мог бы рухнуть. Убивая сотни людей. Фауст знал об этом с самого начала, и Франкенштейн попался из-за собственной глупости — бросился очертя голову в эту извращенную игру в кошки-мышки. Когда зажглись городские огни и солнце исчезло за горизонтом, чем дальше продолжалась погоня, тем больше он чувствовал себя мышью в этой игре. Бегущей мышью, над которой потешается кот с горящими янтарными глазами. Он столкнулся с этим и был совершенно не в силах сдержаться. Франкенштейн закипал все сильнее и сильнее; были ли это только его эмоции, или Темное Копье влияло тоже, он не знал. Прямо сейчас ему было все равно, хотя эти чувства и работали против него, он хотел почувствовать этот жар. Внутри него все горело, ненависть двигала им в этой борьбе. Гнев исходил от него, так же, как это было очень давно, в последний раз, когда кто-то заставлял его так волноваться. Столетья назад. — …Мне кажется, твои атаки стали небрежней. Только что ты едва коснулся моего пальто. — Ужасно с моей стороны! — проскрежетал он в ответ. Франкенштейн нанес ему еще один неточный, но все же направленный удар. Он оскалился, ухмыляясь, маскируя близкий промах выражением лица. Он приготовился к следующему удару.  — Никчемный. Фауст перескочил через беспорядок разрушенных зданий и аккуратно приземлился на груду камней: цемент, кирпич и строительный раствор. Вокруг него все еще оседала пыль. Франкенштейн поднял частично запачканную пурпуром руку, разжигая искры. Они неистово жужжали, мелькая между его пальцами. Что-то изменилось. Они зашипели и резко остановились. Рука Франкенштейна дернулась в сторону, разбрасывая фиолетовые всполохи. — Что? — Фауст поднял голову. — У тебя комендантский час? Франкенштейн не шевельнулся. Фауст пожал плечами, лениво отводя взгляд в сторону. Позади него живой город был уже совсем близко. Он шагнул вниз, просто сойдя с обломков, аккуратно ступая на плоские блоки, прежде чем полностью опираться на них. Фауст неторопливо пересек помост из хлама, идя медленно, просто, прямо перед Франкенштейном. — Ты не можешь поймать меня в таком состоянии. Франкенштейн не сводил с него глаз. Уголки губ выдали Фауста, и на долю секунды они приподнялись. — Видимо… — продолжал Фауст. Его скрытая ухмылка отразилась в блестящих глазах. — …ты должен снять свою печать. Гравитация Франкенштейна изменилась, и Фауст отзеркалил его движения: оба повернулись и отчаянно бросились вперед, чтобы ударить другого сзади — но они были одинаково быстры. Между ними возникло давление, и их энергии отделялись друг от друга, словно противоположные полярности. Они отскочили, со скрежетом проносясь по земле. Франкенштейн отскочил назад, пурпур полыхнул вокруг него. Он восстановил силы первым, и уже готов был снова броситься на противника. Но по земле пробежал отблеск света, и он, вздрогнув, замер. Фауст впервые призвал свою ауру, чтобы остановить падение. Глаза Франкенштейна сузились. Окруженная бледным, сверкающим золотом, аура Фауста заливала светом серое пространство. Их контакт длился всего секунду, но Темное Копье почувствовало вкус золота. Оно бурлило внутри. Сапфировые глаза очистились до небесно-синего цвета, прежде чем снова погрузиться в темноту. Было уже слишком поздно. Темное Копье вцепилось в излучение золотистого света. Пурпурные блики разъедали край, словно десятки мигающих клещей, кишащих над свечением. Золотые оттенки сливались и распадались. Свет померк, быстро возвращаясь обратно в обмякшее тело Фауста. Они снова стояли вдвоем посреди ночи. Фауст был силен. Черт возьми, он был очень силен! Франкенштейн не хотел ничего, кроме удовлетворения от этой битвы. Костей Фауста, сгибающихся под его хваткой… Он мог бы одолеть его с легкостью, если бы только немного больше отпустил себя. — Я жду. Франкенштейн оскалился. — Ударьте меня, или проиграете, директор Ли. — Ты достаточно высоко поднялся в Союзе, чтобы узнать о моей печати? — голос Франкенштейна источал яд. — Какой же у тебя номер? Скажи на милость? Янтарные глаза Фауста потемнели, превратившись в холодные режущие медяки. Его маска не скрывала улыбку. — Никакой. — Отвечай прямо, Фауст. — Я серьезно. Никакой. Ничто. Нуль. Я — Нулевой Старейшина. Нулевой? Старейшина? Что это значит? Он был человеком, он был стар… достаточно стар, чтобы быть основателем Союза? Нет. — Твоя печать, Франкенштейн. Ты не сможешь прикоснуться ко мне без этого. Франкенштейн не послушал, направив еще один случайный выстрел туда, где в последний раз стоял противник. Фауст только вздохнул. — Подождите-ка. Его сила и манеры отражали Франкенштейна. Он выглядел преувеличенно-ошарашенным. — Только не говори мне… хехехехехх… ты не можешь использовать свою силу, потому что тебе… не позволено? Нет ответа. Фауст начал хихикать. — Хехех… хехехехе… Лицо Фауста исказилось, и он разразился маниакальным смехом. Его руки взметнулись вверх, а затем он схватился за живот, как будто борясь с собой. Звук его смеха эхом разнесся по просторной улице. Глядя вниз на Франкенштейна с того места, где он стоял, Фауст оправился от приступа. — Ахахаха… хехех, ох, прости меня. Профессор, вы так верны этому благородному, это… это то, к чему был низведен великий и праведный Франкенштейн? Франкенштейн никак не мог успокоится из-за этого фарса. Его кулаки сжимались, разжимались, и сжимались снова, когтистые ногти оставляли следы крови, и это еще больше подпитывало Темное Копье. — Виляешь хвостом перед благородным? Он сорвался.

***

Мы проклинаем тебя.

***

Франкенштейн накинулся на Фауста. Он был так зол, и глубоко внутри жар Темного Копья змеей пробрался сквозь огонь, обвиваясь вокруг его позвоночника. Они шептали ему на ухо: На кого ты так злишься? — ФАУСТ! Больше никаких летящих темных всполохов. На этот раз Франкенштейн одним прыжком вскочил на высеченный карниз и вонзил свой запятнанный кулак прямо в Фауста. Тот сразу же поймал его. Они вместе скользили по краю, Франкенштейн расколол бетон спиной Фауста. Ты лжешь… — Хннннх… — его волосы упали на глаза. Что-то кольнуло его пальцы, прежде чем острая боль пронзила покрытую черными пятнами руку Франкенштейна. Он поморщился. Из раны Фауста вырвался свет. На секунду его ослепило, и он прыгнул обратно на полуразрушенный балкон. Затем вскинул голову. Раны Фауста с нечеловеческой быстротой срастались, и Франкенштейн смотрел, как его золотистая аура выходит из закрывающейся раны на ладони. Аура покалывала его собственную кожу. Где же Франкенштейн испытывал это чувство раньше? У него невероятно пересохло в горле. Ты лжец, Франкенштейн… — Мггхх, — Франкенштейн отшатнулся назад, ударившись о дальнюю стену. Его потемневшая рука взметнулась вверх, касаясь лба. — Ззаткнись! На кого ты так злишься? На кого ты так злишься? На кого ты так злишься? Их голоса перешептывались разрозненным эхом, сливаясь в оглушительный шум, и Франкенштейн не мог слышать, как Фауст выкрикивает его имя. Предупреждающе. — ФРАНКЕНШТЕЙН! Яркая желтоватая вспышка энергии ударила его прямо в плечо, и он вскрикнул сквозь стиснутые зубы. Балкон рухнул под ним, и Франкенштейн упал в руины внизу. Кто? На кого ты так злишься? Кто же это? На-кого-ты-так-злишься? Фффранкенштейн, на кого ты так—злишься?! — НА СЕБЯ! Фауст вздрогнул. Голос Франкенштейна слегка сорвался. А теперь, не могли бы вы все заткнуться?! Они начали хихикать. Их голоса звенели у него в ушах, ломая защитные стены, и внезапно все стало бессмысленно прямо сейчас, и ему тоже стало смешно. Он был очень зол. Он злился на «Франкенштейна» Мэри Шелли, на смех Темного Копья, на силу Фауста, на его предупреждение, на его угрозу всему, что он создал, но больше всего — прежде всего — он злился на самого себя. Он действительно не мог устоять перед этой борьбой, не так ли? Он был вне себя от ярости, чтобы принять эту атмосферу извращенной фамильярности. Это была смена ролей. Это Франкенштейн должен быть тем, кто насмехается и манипулирует, Франкенштейн должен был одержать верх. Но это была полная противоположность его собственной фирменной стратегии. Он нажимал на нужные кнопки, заставлял врагов почувствовать себя непрочно и, когда они теряли самообладание, танцевал свой путь к победе. Что-то еще, кроме Темного Копья, шевельнулось у него в животе. Унижение усилилось в нем десятикратно, ударило в лицо, и Франкенштейн воспользовался этим, чтобы успокоить свои пурпурные руки. Он не может снова играть на руку врагу. — Мы закончили, — произнес Франкенштейн, стиснув зубы, — с игрой в кошки-мышки. — Ох? Он криво усмехнулся. — Хнннн. — Длинным пальцем Фауст провел по красным пересекающимся стежкам на своей маске. — Тогда я, пожалуй, покончу с вами, профессор. Пурпурный огонь вновь полетел в его сторону, но Фауст снова отпрыгнул. Не тратя ни одной лишней секунды. Фауст метнулся в последний момент; Франкенштейн мог двигаться так же быстро, он проследил за его движениями. Прошитая красным маска Фауста прошла мимо Франкенштейна. Глаза врага насмешливо расширились. Франкенштейну показалось, что в тени его лица он видит самого себя. Нет, он лучше, профессор. Лучше…чем…ты. — Фауст… — Франкенштейн пошатнулся, его колени ослабли. Печать была разорвана на куски. Потому что он прррррррррррав. Он не кланяется Благородным подонкам.

***

На протяжении веков, он отгораживался от них. Франкенштейн использовал Темное Копье все реже и реже в те одинокие годы, даже когда некому было сказать ему: нет. Это был постепенный процесс, нечто медленное и убывающее, словно высыхающие колодцы, но чем дольше он обходился без ласки Темного Копья, тем больше он чувствовал себя… свободным. Он стал умнее. Он понял, что обзывательства, которые он получал довольно часто, начинают действовать на него. И все же, он не мог насытиться этим. Франкенштейн не мог насытиться их оскорблениями. Были ли они от людей, благородных или призраков внутри него, он слушал. Он жаждал их. Он чувствовал, что заслужил их, заслужил быть похороненным вместе с ними. Это то, почему он всегда действовал так? Жестокий человек. Суровый человек. Его сны приходили не так часто. Но как только он стал снова использовать Темное Копье, оно прильнуло к нему, словно давняя любовь. Он взял одну из их многочисленных темных рук, и улыбнулся. Чем больше он использовал их, тем больше боли они причиняли. Он был противоречив.

***

— Как я мог? — выдохнул он, еле слышно. — Как я смею? — его колени подкосились, но он скорее умрет, чем позволит Фаусту увидеть, как он падает. Контроль выскользнул из его пальцев, как будто он пытался удержать воду в ладонях, как будто пытался поймать дым голыми руками. Счастье журчало под его кожей, эйфория накрыла его, как озноб, но было жарко. Он почувствовал предательское ликование от аплодисментов Темного Копья, один радостный вопль присоединился к другому, и еще, и еще. Франкенштейн поморщился. — Не надо! В ушах у него зазвенели бурные овации. Франкенштейн? Теперь ты свободен, свободен… — Я не спрашивал тебя! Мне не нужно, чтобы вы приставали ко мне! Горите в аду. Убирайтесь… — Профессор? Темное Копье слегка утихло, чтобы послушать Фауста. Франкенштейн вскинул кулак, но тот был окрашен в пурпурный цвет. Он отпрянул, отбивая его назад. Уходи-прочь-уходипрочьуходипрочьуходипрочь… Он сделал это. Он совершил немыслимое. Франкенштейн немедленно подавил свои собственные силы, отчаянно пытаясь перестроить печать. Он упирался внутри себя, бормоча проклятия, когда Темное Копье проклинало его, ничего, кроме боли и страха — он совершенно, высокомерно, по-идиотски прыгнул в ловушку. Побежденный собственными манипуляциями — попробовавший на вкус собственную терапию. Но теперь уже поздно. Не было ни малейшего шанса, что Рейзел не почувствовал, как он испускает силу. Фауст держал его в своей паутине и точно знал, за какие липкие нити тянуть, чтобы заставить его танцевать. Он играл ради этого все время. Он заставил Франкенштейна сломать печать. — Может, мне… оставить вас наедине? — Задумчиво спросил Фауст. Франкенштейн перевел взгляд на Фауста. Темное Копье снова было в своей клетке. Фауст стоял над ним, его пальто развевалось на фоне белого лунного света. Но маска на его лице маячила красной насмешливой нитью. В янтаре его глаз отражалось презрение. — Спускайся сюда… — Франкенштейн улыбнулся, и сквозь него пробился легкий смешок. — Спускайся сюда, Фауст. — Я думаю, что все еще хочу поговорить о Рее. Все же я потратил время, заказывая для него конференцию. — Спускайся… с… — Почему он такой особенный? — Тсч. — Франкенштейн выдавил из себя усмешку. — Я имею в виду, что он прелестный, решает математические уравнения, ест мороженое и играет в переодевания. Но он — вершина благородного рода. Могущественный, высокий и мощный. Все просто боготворят его, все должны склонить головы к его ногам. Почему ты присоединился к ним? Он почти слышал, как скрипят зубы Франкенштейна, словно гвозди по классной доске. — Он отвратителен. Я нахожу его отвратительным. Он мог бы очаровать, подобно заклинателю змей, этих людей — более слабых, беззащитных, они просто ничего не могут с этим поделать… но ты жалок. Презрение исходило от него плотными едкими волнами. Франкенштейна трясло от гнева. Гнев перерос в ненависть, в отвратительное унижение. Он ждал, что Темное Копье возразит, но оно уже провалилось куда-то вниз. Он чувствовал себя совершенно мерзко. И теперь тишина причиняла боль. — Правда жжет, не так ли? Глаза Франкенштейна широко распахнулись, но тут же сузились. Он начал порывисто возводить стены. — Ты не понимаешь ни черта из того, о чем говоришь, — выдавил он. — Я хочу, чтобы ты прекратил свое нудное бродвейское представление и посмотрел мне в лицо. Спускайся сюда, или я поднимусь. — А что потом? — А потом я вырву твои глаза из… — …моей головы. Ну ладно. Это план. Но что тогда? Ты собираешься призвать свое оружие души? Ты собираешься попытаться убить меня? Снова? Мы оба знаем, что ты не можешь. Фауст на мгновение задумался. — Тебе вообще разрешено убивать? — Я не оставлю тебя в живых. Клянусь своей жизнью, я не оставлю тебя в живых. — По правде говоря, профессор Франкенштейн, — упрекнул его Фауст, опираясь на пятки и указывая пальцами ног вверх, — я чувствую себя грязным, просто наблюдая, как низко пал великий и могущественный Оз. Что случилось? Тебе надоело руководить человеческой расой? Ты устал быть хозяином своей судьбы? — Он вздохнул. — Как пали великие. Фауст откинул голову назад, медные радужки блеснули в темноте. Его голос совсем не соответствовал его глазам. — Ты не больше чем раб.

***

Скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь. Думай. Склонившись там, жалкий и подавленный, он почти слышал, как они говорят, слышал их марш, все брошенные вилы и возгласы: «долой колдуна, долой раба дьявола!» — но у него больше не было сил бежать. Даже от воспоминаний или насмешек Темного Копья, слившихся в нелогичную спутанную сеть в его голове. Глаза Франкенштейна распахнулись и тут же зажмурились. Он должен был контролировать свой гнев. Его разум скрутило от этих слов... он хотел защититься, нуждался в защите, но его щиты лежали разбитыми у его ног. Он проиграл. Его высмеяли. Франкенштейн поднял голову, чтобы посмотреть на того, кто его побил. Среди каркаса строительной площадки, спутанных телефонных линий и странно поскрипывающих нагромождений хлама, Фауст исчез. Он вдохнул песок руин.