Who is the Monster?

Неопределенное время 1000+ лет назад, Лукедония.

Кошмар для двоих

Они оба были трагедиями, прежде чем нашли друг друга. Особняк — населенный двумя людьми, двумя душами — кричал в ночи. Когда Франкенштейн спал. Он приютил бегущего человека, бегущего от всего — от лидеров кланов, людей, мертвецов, и от самого себя.  — Франк…кенштейн. — Кадис Этрама ди Рейзел. — Он назвал свое имя и ждал, что тот забудет его в скором времени, и продолжит свой бег. Но годы лениво текли мимо, а он все еще был здесь: невозмутимый с благородными и бесстрашный в присутствии Ноблесс. Но Кадис Этрама ди Рейзел знал, что он боится других вещей. Иногда глубокими ночами он слышал, как завывания сломленного мужчины эхом отдавались от стен, звенели в коридорах, и в эти моменты он больше ничего не видел из своего окна. Он, конечно, останется здесь. Он знал, что человек возненавидит любого, кто увидит его в таком состоянии, уж лучше ему придется кричать одному в запертой комнате, в самом дальнем крыле особняка, в цепях, которыми он сам себя приковал к столбику кровати. В самом дальнем месте от него. Он не желает быть помехой. Он не желает показывать свою слабость. И это заставило Ноблесс отвернуться от окна. Франкенштейн думал, что он хорошо скрывает свою боль. Он думал, что может скрыть белизну кожи, дрожь в голосе и призраки в глазах. Но он не мог. И иногда посреди ночи Ноблесс слышал его зов; впрочем, он не должен был отвечать, он не должен бы приближаться — как бы сильно ни хотелось помочь. Потому что именно этого Франкенштейн хотел — его неведения, совершенного неведения — и Рейзел должен был подчиниться. Ноблесс не должен преступать границы чужого сознания по собственной прихоти. Но иногда, множество раз, его мучения были оглушительными и, Франкенштейн даже не знал этого сам: он проецировал свои сны на него. Поэтому Рейзел разделял его печаль, сидя в этой залитой лунным светом комнате, подальше от окна, и страдал вместе с ним, находясь в противоположном конце замка. Один беззвучно, а другой громко. Иногда, когда он знал, что Франкенштейну больно, и они — души Темного Копья — впиваются в его разум, он наблюдал за ним. Он наблюдал за его снами, окутанный всем тем, чем Франкенштейн никогда не хотел его тревожить, и надеялся, что то, что он разделит с ним боль, облегчит его страдания. Он мог облегчить мучения, но не избавить от них. Когда приходили кошмары и Франкенштейн расплачивался за прошлое, Рейзел видел его худшие страхи и потерянные надежды — то, что заставило его бежать, бежать: Он бежал не от человечества — он бежал для него, даже когда люди ненавидели его. Почему человечество ненавидит Франкенштейна? Почему благородные боятся его? Временами это был один и тот же сон, иногда — совсем другой; но по мере того, как ночи становились длиннее, а дни продолжались, Рейзел понимал: одни и те же призраки требовали его покаяния. Рейзел стоял у двери, когда женщина лежала в постели, а странная птичья маска, черная, с вытянутым клювом, была на столе рядом с ней; и рядом стояло ведро с водой цвета крови. На шее женщины виднелись пятна болезни, они выглядели ужасно и медленно ползли вверх, словно желая испачкать лицо. И вот тут-то всегда появлялся Франкенштейн, присаживаясь на корточки у ее постели и прижимаясь лбом к ее лбу. Он возьмет ее ладонь и крепко пожмет. — Сэр! Вы не должны подходить к ней — ее… скарлатина может быть не… И Рейзел отступит назад, в сторону от споткнувшегося человека; именно здесь Франкенштейн вскинется, чтобы встретиться с ними лицом к лицу: — «Скарлатина»? — он усмехается, все еще держа женщину за руку. — Вы… полоумные… идиоты! Вы все еще думаете, что это скарлатина? — его голос колеблется, насмешливый и пугающий. Он снова поворачивался к женщине — Рейзел хорошо знал эту часть — и она начинала рассыпаться, ее лицо стало крошиться и распадаться на части, ужасающая иллюзия; она смотрела на него, пока белки выплывали из глазниц, на обломки кожи, «помоги мне». Но Франкенштейн не отстранился, а только ошеломленно смотрел, как ее рука гниет в его руке, и… и тут он начинал кричать. В своей постели, в комнате, запертой на двойной замок, в дальнем крыле огромного особняка. Он кричал. Иногда он оказывался на огромной поляне, и Франкенштейн был там, кровь пропитывала его белые рукава, грязь размазалась по усталому лицу, лопата лежала в его покрытых волдырями руках, а у ног был сломанный крест. И когда Рейзел шагнул вперед, чтобы увидеть, на что тот смотрит, то побледнел, хотя знал и эту часть сна, знал, что увидит. Он был рядом с Франкенштейном, и они смотрели на гигантский ров. Там, кишащие личинками, с отвратительными ранами и болезнями, разлагаясь, лежали мертвецы. Кровь все еще сочилась из них, привлекая орду летучих насекомых, которые кружились над мертвыми. Зловоние распространилось до выступа, и Франкенштейн рубанул лопатой так безразлично, как только мог. Затем он спускался вслед за Франкенштейном вниз, в могилу сотен людей, и ждал, пока тот вглядывается в одного мертвеца, находящегося в сидячем положении на некотором расстоянии от остальных. Франкенштейн дотрагивался рукой до безвольной шеи мужчины, а он просто стоял и смотрел. Рейзел ждал его, и когда он закончил, прошло уже много времени. Франкенштейн наконец-то скрестил руки мертвеца, засыпая его землей. — Прости, — говорил он, — прости меня. А проснувшись, Франкенштейн чувствовал, как хрипит его горло. Но всегда, неизменно — каждый раз, когда Рейзел стоял рядом и смотрел, он задавался вопросом: где я увижу мальчика в этот раз? Того, что с ожерельем, иногда в лабораторном халате. Среди всех этих ужасов, смерти и тления, Франкенштейну всегда снился юный залитый солнцем мальчик, который неотступно следовал за ним и говорил всякие глупости, маленькие мальчишеские вещи, заставляя его улыбаться. А иногда мальчик пробегал мимо Рейзела, чтобы поспеть за Франкенштейном, чуть задевая его. — Профессор! Смотрите! Смотрите сюда! Я понял… я понял уравнение, профессор Франкенштейн! — Дай мне посмотреть. Он наблюдал, как Франкенштейн, одетый в этот длинный белый халат, театрально покачивает головой в знак одобрения, а затем садится прямо на пол, отмечая работу, в то время как мальчик нетерпеливо наблюдает за ним через плечо. — Это потрясающе, Тесаму, — начинал он, — это фантастично, это превосходно, это замечательно, великолепно… Рейзел чувствовал себя ужасно из-за своей улыбки. Он часто смотрел на мальчика, и теперь уже хорошо знал его лицо. Почему Франкенштейн должен снова смотреть, как ты умираешь? Иногда Рейзел отводил взгляд в сторону — потому что это была одна из самых сокровенных иллюзий, — но чаще всего он хотел остаться с ним. Потому что именно здесь он изо всех сил пытался дышать, прикованный к своей кровати, и тут его боль была самой худшей. Рейзел смотрел, как Франкенштейн разрушает свой дом, уничтожает множество информации, которую он собирал всю свою жизнь, и ему снится этот мальчик. Однажды он был там вместе с ним, и мальчика вели к чему-то, что он принял за сцену с деревянной балкой. Но когда мальчик взглянул на Франкенштейна, Рейзел понял, что это кошмарный сон. Это был один из тех снов, в которых Франкенштейн не мог двигаться, не мог говорить, и он знал, что это значит. Франкенштейн наблюдал, как мальчика подняли на сцену, а мужчины с обеих сторон обвили веревкой его маленькую бледную шею. Затем послышались безумные голоса — Рейзел не мог понять их смысла, не мог прочитать мысли, потому что люди не были реальными, — но некоторые слова он понимал на языке Франкенштейна. И после этого ему было легко понять, почему Франкенштейн никому не доверяет. Мальчик-предатель. Приспешник дьявола. Шпион безумца. И когда веревка натянулась, а ноги мальчика перестали дергаться, Рейзел увидел его так же, как это видел Франкенштейн — безмолвный и неподвижный, укорененный в своих грехах, а затем и в тех, которые даже не принадлежали ему. Франкенштейну снились сны, и Рейзел наблюдал за ним, облегчая боль, но не пережитые мучения. Он видел сны в темноте ночи, временами, множество раз — но это был первый раз, когда Рейзел обнаружил во сне что-то знакомое. В первый раз он стоял перед своим собственным особняком. Рейзел колебался, ища глазами Франкенштейна, но его не было здесь. Где же он? Рейзел вошел внутрь, повернув ручку двери, которую Франкенштейн отполировал до блеска, прошел мимо ваз с цветами, расставленными Франкенштейном, удивляясь люстре, которую он даже не знал, что Франкенштейн повесил. Найдет ли он мальчика здесь? Тесаму? Он видел сны, часто видел сны, и Рейзел мог ходить здесь, потому что его сны были такими живыми. Это было почти реально — шерстяные ковры, мраморные плиты; Рейзел почти забыл, что это всего лишь сон. Внезапно хриплое дыхание Франкенштейна донеслось до него сзади, и он резко развернулся, уклоняясь от бегущего человека, когда тот промчался вверх по лестнице, через зал, коридор… в его комнату. Он последовал за ним. И когда он добрался туда, Рейзел впервые увидел самого себя. Он стоял спиной к ним обоим, его белая одежда почти светилась, а красные глаза были как будто бы… неземные — отражались, словно драгоценные камни за закрытым окном. Кадис Этрама ди Рейзел вдохнул — хотя это был сон, даже не его собственный, и он не нуждался в дыхании. Но он сделал это непроизвольно. Он не понимал. Что происходит? Почему… я снюсь Франкенштейну? Это было так странно — смотреть на свою собственную спину, как это видел Франкенштейн. Глядя на эту комнату его сапфировыми глазами. У Рейзела возникло непреодолимое желание, чтобы другой он повернулся к блондину. Заговорил с ним. Хотя он редко это делал. Франкенштейн запыхался, и, к удивлению Рейзела, расслабился. — Ты в порядке, — задыхаясь, сказал он другому ему. Нет. Внезапно Рейзел, настоящий Рейзел, все понял. Не надо. Франкенштейн взял себя в руки, а затем выпрямился, сделав неуверенный шаг вперед. Рейзел ненавидел это — то, как осторожно он обращался с ним другим. — Сэр… Сэр, мне нужно вам кое-что сказать. — Да? Франкенштейн? — Рейзел ответил сразу же, но он-другой промолчал. Франкенштейн стоял неподвижно, обеспокоенный ответной тишиной. Он судорожно сглотнул. — Я совершил ошибку. Рейзел наблюдал за ним, чувствуя, какой ужас охватывает его. — Расскажи мне. Но Франкенштейн ему не ответил. — Послушайте, сэр, люди идут за мной… я думал… я думал, что они забрали вас, но я… — иногда, в своих снах, Франкенштейн позволял своей оболочке уверенности треснуть. — Гх… я привел их сюда… о боже, я привел их… п-пожалуйста, ты должен уйти. Мы должны выбраться отсюда, сэр! Обернись, приказал Рейзел. Обернись. Обернись ко мне. Обернись. Но он не двигался с места. — Можешь сделать для меня одну вещь? Пожалуйста, нам нужно идти — они идут за мной, и я привел их прямо к тебе, разве ты не видишь? Здесь небезопасно, и так теперь всегда будет в этом месте. Франкенштейн глубоко вздохнул.  — Рейзел-ним, пойдемте со мной. Рейзел наблюдал за ним, и эти слова поразили его, словно озарение утреннего солнца. Но он чувствовал себя болезненно, хуже, чем обычно, когда присматривал за ним — стыдился другого Ноблесс, стоящего у этого бесполезного окна — послушай его! — Пойдемте со мной, Рейзел-ним, они идут прямо за нами… вы можете ответить хоть что-то? Молчание, слишком знакомое ему. — Не делайте этого, только не сейчас! — Франкенштейн удивился собственному голосу. Но миг спустя он ожесточился. — ЧЕРТ — послушайте! — Рейзел-ним! Франкенштейн подошел к нему и ловко схватил за руку. Он слегка встряхнул его. — Ты можешь хотя бы притвориться, что тебе не все равно? Тебе нужно уйти отсюда — я-я, я… Рейзел заметил, что его хватка стала еще крепче. — …Мне нужно защитить тебя. Кадис Этрама ди Рейзел застыл, окаменев за спинами двух мужчин. Франкенштейн… Все его сны, все до единого, в каждом из них: леденящий ужас, больные люди, громадные захоронения, маленький мальчик — он прикрыл глаза от столь яркого осознания. То, чего Франкенштейн боялся больше всего в своей жизни, то, что использовало Темное Копье, чтобы ранить его… этим была неспособность спасти дорогих людей. Кто-то… вроде меня? И тут Рейзел услышал свой собственный голос. — Просто уходи. Рука Франкенштейна скользнула вниз по рукаву другого Ноблесс, шелковистая ткань выскользнула из его пальцев. — Что? — Уходи. Рейзел вытаращил глаза. Внезапно, даже не слыша шума шагов трех дюжин людей, окружающих особняк, или суеты злоумышленников, разыскивающих их, комната оказалась окружена врагами Франкенштейна — вооруженными и излучающими ненависть. Франкенштейн судорожно дернулся, взбесившись, и резко развернулся, чтобы заслонить собой другого Рейзела, не приходя в себя от его безмолвия. — Оставь меня. Уходи, — повторил другой Рейзел. Его отражение не дрогнуло в холодном лике окна. Его лицо было будто высечено из камня. Голос был словно затупленный меч. Франкенштейн нахмурил брови, его хрустальные глаза теперь превратились в хищные щелочки; и Рейзел почти смог поверить, что отсутствие отклика другого Ноблесс едва ли смутило его. Он усмехнулся, прищуренным взглядом обводя комнату, разглядывая каждого незваного гостя с неподдельной, режущей злобой. — Вы — все вы — я правда чертов сатана, я здесь. Идите и заберите меня. Рейзел резко обернулся к врагам. Кровавые глаза мутантов посмотрели в ответ, так же пристально, как и глаза людей, благородных… даже оборотней. Кто они все? Существа, с которыми Франкенштейн сражался раньше? Существа, которых он должен был привлечь к ответственности? Существа, которые помогли заполнить эти могилы, которые рыл Франкенштейн. Потому что в его снах неизменно были захоронения и тела на дне ям, заполняемых землей. Из толпы вышел человек, высокий, бесстрастный и полностью облаченный в белое. Он указал на Франкенштейна. А затем комната разлетелась на куски. Франкенштейн сражался — с каждым из них, и со всеми сразу: поворачиваясь влево и вправо. И когда хоть что-нибудь хотя бы отдаленно приближалось к другому Ноблесс, он противостоял тем ударам, которые предназначались ему: сбивая собственное дыхание. Ребра Франкенштейна треснули, его плоть была щитом для другого Рейзела. Посреди насилия и бессмысленных разрушений, Франкенштейн поднял руку. Он умоляюще посмотрел в небеса. — Ответь… на мой зов. Но это был всего лишь сон. Темное Копье не придет. Темному Копью наплевать. Он был бессилен. Осознание этого пронзило его, как стрела, пущенная в цель. Они завалили его. Они избили его. И сейчас, Рейзелу хотелось кричать. — Нет, — прошептал Франкенштейн. — Не. Прикасайтесь к нему. Рейзел увидел самого себя, сломленного и избитого, проливающего кровь на недавно вычищенный Франкенштейном ковер. Тот другой он был на грани сознания и глядел на Франкенштейна. Его глаза были затуманены. Печальные. — Не трогайте его! — Озлобленно крикнул Франкенштейн. — Не смейте его трогать! Удар, удар, стук. — Не трогайте его, Господи, не… Прекратите это! — Он с усилием высвободился из-под ботинка, прижавшего его к земле. — Это я вам нужен! Это всегда я! Бейте меня! Рейзел-ним… Они снова заставили его замолчать, приложив кулак к его лицу, а затем подняв за длинные светлые волосы. Тут заговорил благородный.  — А теперь смотри, как он умирает, и благодари нас. Это больше, чем то, что ты получил с мальчиком. Франкенштейн не произнес ни звука. Он не закричал. Даже не вскрикнул. Он только слегка сдвинул брови, приоткрыл разбитые губы. Из его синего-синего глаза выскользнула слеза. ͟Н͟е͟т͟. Внезапно он понял, что уже достаточно насмотрелся. Внезапно он понял, что ждал достаточно, и Кадис Этрама Ди Рейзел перестал позволять ему страдать: даже когда все это было ненастоящим, все это не было реально, и ничто из этого даже не имело значения. Франкенштейн никогда не плакал в своих снах. Ни перед умирающей женщиной, ни перед заполненными могилами, ни перед искалеченным, растоптанным телом мальчика. Никто не заставит Франкенштейна плакать. Даже он сам. Сила кружила по комнате в стремительном вихре — воздух в ней был пропитан красным, жизненная сила вовсю бурлила. Он ворвался внутрь, уже не будучи сторонним наблюдателем, окруженным сознанием Франкенштейна. Разве ему это позволено? Он этого не знал, но потом обязательно найдет ответ. Одним легким кивком Рейзел сделал себя видимым. Франкенштейн дрогнул, ошеломленный двумя Рейзелами: один излучал силу, величие; другой лежал поверженный, побежденный. Рейзел поднялся в комнате, разгоняя призраков темного копья — и когда они отпрянули, они снова превратились в темные, темные проекции, прежде чем чистая сила его алой ауры разрушила их формы. Со стен донесся шквал шепота, и Темное Копье раскрыло себя, радостно болтая, поддерживая свою игру. Ффранкенштейн…когда же ты…спасешь нас? Комната снова опустела, в ней остались только Франкенштейн и два Рейзела. Истинный Рейзел взглянул на свой потрепанный образ. Он стоял теперь тут неловко, весь престиж его власти был стерт — как будто он ворвался без приглашения в чей-то личный разговор. — …Это не я. Франкенштейн не шевельнулся. — …Ты должен знать, что это не я. Я никогда… никогда не повернусь к тебе спиной в трудную минуту. Франкенштейн выглядел ошеломленным, не уверенный, что делать. — Ты находишься под моим крылом и, следовательно, под моей защитой. Франкенштейн… — напряженно произнес он, — мне не все равно… безмерно. — Рейзел поднял руку, решительно прогоняя другого его, лежащего на полу, и все Темное Копье было изгнано. Он вернулся к своему застенчивому, сдержанному поведению. Вот только он бесцельно вертелся на месте — как будто внезапно полностью осознал, как он оказался тут, но было слишком много деталей, чтобы принимать их во внимание. — Я… я вошел в твой разум с властью, дарованной мне… но не с твоего разрешения. Надеюсь, ты сможешь простить меня. — Я не понимаю, — пробормотал Франкенштейн. — Это… гм… хм… ты… хочешь помнить это? — робко пробормотал Рейзел. — Ты… ты на самом деле в моем сне? — пробормотал в ответ Франкенштейн, и странное осознание нахлынуло на него. Он быстро вскочил на ноги, глубоко взволнованный своим нахождением на полу. — Я могу сделать так, что ты забудешь все это. Этот сон, в частности, — продолжил Рейзел, — с твоего согласия я разбужу тебя, и ты ничего не вспомнишь. — …Как ты сделал это. Сражаться с ними так легко? — Они… не были реальными. — Тогда откуда мне знать, что это реально? Рейзел вопросительно нахмурился, задумываясь над его словами. — Хмм… я заставил Темное Копье раскрыть себя. — Темное Копье может выбрать показать себя, когда этого захочет. Рейзел выглядел очень озадаченным. Франкенштейн сделал маленький шаг вперед, и Рейзел мгновенно уступил ему, дав контроль над собственным сном. — Ты хочешь, чтобы я забыл об этом? Рейзел отступил назад. — … — Ответь мне. — … — Отвечай мне! — Да. Рейзел взглянул на высокого мужчину. Он был удивлен, когда не увидел никакого гнева в этих внимательных синих глазах. Они все еще дрожали от пережитого ужаса — хотя Франкенштейн пытался этого не показывать. Рейзел старался не замечать этого. — Тогда я хочу помнить, — сказал Франкенштейн. — …Я, обязываюсь. Облик комнаты исчез, и Франкенштейн напрягся, ожидая падения — но Рейзел не позволил ему упасть. — Франкенштейн — Пробудись. — Хаах!

***

Впервые он увидел себя в кошмарах Франкенштейна, впервые нарушил свои собственные границы. Он вошел в его сознание, разбудив его. А после, в другие времена, иногда, на основании договоренности, согласованной ими, Рейзел тянулся к нему, оттаскивая от Темного Копья. А еще через несколько лет, когда их души слились в вечном объятии, Рейзел все чаще и чаще видел себя в его снах. Так он защищал его, всегда. Иногда особняк — в котором жили два человека, одна душа — становился мирным.

***

В темной комнате открылись алые глаза. Он слегка вздохнул и качнул головой, склонив ее набок. Франкенштейн наконец-то возвращался домой.