Who is the Monster?

Если столько уже сделано — восклицала душа Франкенштейна — я сделаю больше, много больше; идя по проложенному пути, я вступлю затем на новый, открою неизведанные еще силы и приобщу человечество к глубочайшим тайнам природы. Глава 3, Мэри Шелли, «Франкенштейн»

***

Конец 8 века По григорианскому календарю DCCXCVI 796 год

Глубоко под землей

— Профессор? Профессор… — Вы здесь? Вы здесь… Его зов отскакивал от каменных стен, бесстрастным эхом разносясь по безветренным коридорам, змеиным лабиринтом построенным в нескольких милях глубоко под землей. Как будто для мертвецов. Мальчик поднял факел верх, словно отгоняя темноту. Никакого ответа. Похоже, ему померещилось. Профессор был постоянно занят, но в эти дни периоды его отсутствия становились все короче и короче — и это заставляло мальчика волноваться. Он прижал ладонь к стене и повел ей по камню, сосредоточившись на ощущении неровных шероховатостей под пальцами, чтобы отвлечься от звука собственных шагов, звенящих в пустынных коридорах. Звук эхом отозвался из закутков лабиринта высоким хором, казалось, вырываясь из кромешной тьмы. Иллюзия чужого присутствия была достаточно сильной, чтобы отпугнуть суеверных. Все люди были суеверны. Но профессор учил его не быть таким. Эти мысли заставили мальчика поморщиться — он знал, что профессор меняет свои планы, иногда откладывая ценные эксперименты, чтобы найти время для него. А ведь его открытия означали прогресс всего человечества. Он отметил что-то на диаграмме для мальчика. — Теперь я хочу, чтобы ты отобразил нервную систему на теле, прежде чем я вскрою его на следующей неделе. Я забальзамирую его, чтобы он продержался еще немного. Какие-то сомнения? Откуда у меня берутся тела? Из могил, конечно, откуда же еще? Свет факела упал на дальнюю стену, освещая тупик. Мальчик выпрямился, отходя от стены ровно настолько, чтобы только кончики пальцев касались ее, а затем сделал четыре методичных шага назад. Раз, два, три, четыре. Четыре шага для него; три для профессора. Слегка улыбнувшись, он пошарил пальцами по грубой скале, стараясь достать ими как можно выше. А? Знакомое углубление оказалось ниже, чем он помнил. «Спасибо, профессор», — подумал он с виноватым удовлетворением. Стена заскрипела, медленно раздвигаясь, и открыла проход к винтовой лестнице, уходящий еще глубже в землю. Бросив факел в специальный держатель, мальчик метнулся к рычагу и занес над ним руку, готовясь насладиться моментом. И потянул! Рычаг был тяжелым, и он споткнулся, не удержав равновесия, когда наконец щелкнул им; но, не обращая на это внимания, он проковылял назад, выжидая и не сводя взгляда с потолка. Две секунды задержки, и осторожно вспыхнула пара огоньков, и затем еще один, и еще, колеблясь, словно удар молнии, прежде чем стены полностью стали освещены белым. Потрескивающее электричество, усмиренное за фигурными осколками стекла, было похоже на звезды, зажигающиеся в ночном небе. Мальчик промчался вниз по винтовой лестнице, и улыбка исчезла с его лица. Пришло озарение. Справа была его комната — приветливая, без дверей, с целой полкой его любимых свитков. Три четверти которых были написаны профессором. Но слева… о боже. Личная комната профессора была открыта. Мальчик неторопливо подошел к ней, вглядываясь в просачивающуюся наружу щель света. Профессор действительно ушел. И оставил свою комнату незапертой. Незащищенной. Вот почему он ненавидел оставаться в одиночестве. Детский трепет, возникший при виде того, как саму молнию прячут под стекло так же легко, как ловят в банку светлячка, исчез, и он толкнул дверь. Мальчик задержится здесь на минуту… две минуты… три. Было тихо. Серьезность ситуации стала очевидной, и он принял решение. Не забывай, для чего ты здесь. Он метнулся через всю комнату, полностью аккуратно заполненную книгами и свитками (несомненно, все это принадлежало профессору), чуть не поскользнувшись на клочке бумаги, упавшем со стола. Его золотисто-карие глаза скользнули по электрической лампе, отмечая более равномерное распределение энергии, ее менее яркий свет, но он не придал этому значения. Вот, он вытащил стопку записей. Он ожидал, что рукописи будут иметь мало смысла для него, но это… это было ошеломляюще. Стопки исписанных листов покрывали большую часть стола: на разных пергаментах, разными чернилами и, к его благовейному страху, на разных языках. Мальчик склонился над страницами, пытаясь разобраться в этом беспорядке. На данный момент он знал только три языка: свой собственный и те, которым его научил профессор; но здесь он разглядел больше — некоторые из них он вообще никогда не встречал раньше. Немецкий, французский, итальянский, английский… то, что он считал русским… еще, возможно, индийский? И он знал, что это было написано азиатскими иероглифами, хотя и не мог сказать, на каком языке. Может быть, японский. Или корейский. Он вытащил один пергамент из овечьей кожи и, прищурившись, попытался прочитать фразу на немецком. — Unter… Seelen? Что это значит? «Забирая души»? Во всяком случае, это не самое странное, что он нашел в записях профессора. Он двинулся дальше. Кое-что еще привлекло его внимание, взгляд зацепился за клочок бумаги. Это был рисунок. Это не было похоже на коллекцию изобретений, которую профессор разработал ранее; не было похоже на его обычные чертежи. Прорисованное тонкими линиями двуглавое копье, казалось, змеилось по странице, окрашенное в вещество, которого он не знал. Его золотистый цвет почти выходил за пределы страницы в реальность, требуя внимания. Копье было изящным и довольно необычным, но в то же время величественным; он удивился, почему профессор выбрал такое оружие. Двуглавое копье. Иероглиф «Цян», означающий «копье» на китайском. Это было необычно. Аккуратный набросок был нарисован странно, линии выглядели грубыми, но в то же время четкими — сделаны с пылким намерением, которое означало, что этот рисунок был важен. Гениальный профессор покинул комнату, настолько поглощенный своей работой, что даже забыл запереть дверь. Мальчик чувствовал себя ужасно. Это было не просто важно. Это было необычайно важно. Он закатал рукав и, используя чернила со стола, записал результаты исследований на внутренней стороне предплечья. Ему нужно было как можно скорее выдать это место — очень скоро, но сейчас, похоже, это укрытие хранило гораздо более важные секреты, чем другие убежища. «Recolte», сбор урожая, французский. «Resuscitatio», возрождение, латынь. «Menschliche Waffe», человеческое оружие, немецкий. Были ли закодированы и другие языки? Какой из кодов использовал профессор? Мальчик знал только два из них. Может, стоит попробовать записать для себя несколько обведенных кружком слов на языках, которых он не знает? Попробовать нарисовать схему? Украсть какие-нибудь бумаги? Но профессор слишком проницателен, он сразу поймет, если что-то исчезнет. Или, возможно… — Тесаму? Мальчик дернулся, заставленный врасплох, и быстро опустил закатанный рукав. — Профессор Франкенштейн! Вы вернулись. — Он двинулся вперед, чтобы поприветствовать его, опрокинув при этом стопку книг. Они рухнули, нарушив строгий порядок бумаг на столе. — Уф… Извините, сэр. — Что ты делаешь в этой комнате? — спросил тот напряженно. Тесаму улыбнулся, радостно подпрыгнув к нему. — Я не хотел вам мешать, профессор, но… я… вы оставили дверь открытой, и мне было так… любопытно. «Говори правду», — подумал он. Это был лучший способ сохранить свое прикрытие; Франкенштейн был слишком проницательным и мог легко отличить ложь. Говори правду. — Я же просил тебя не называть меня про… ха-ах, — ученый склонил голову, не отводя взгляда, и присел на корточки. — Тесаму, в следующий раз тебе следует подождать, прежде чем вторгаться на чужую территорию. В моей комнате не всегда безопасно. А что, если на столе будет эксперимент? Ты хочешь лишиться пальца? Он на секунду заколебался. — Я мог бы ударить тебя, если бы не узнал вовремя… мои рефлексы довольно… необычные, — в его голосе не было даже предупреждения, скорее… печаль. — Мне жаль, — мальчик опустил голову. — Я не хотел. Простите. Ученый шутливо вздохнул и протянул руку своему ученику. Тесаму с улыбкой взял ее. Но поник, когда профессор подвел его к столу. Он неуверенно поднял глаза, но профессор лишь тепло улыбнулся в ответ. Доверие. — Итак. За что зацепился твой острый взгляд на этот раз? Чем может скромный экспериментатор помочь юному гению? Тесаму покраснел, смущаясь. — Вы не сердитесь? — Тч, тч; Тесаму, если бы я стыдился своего любопытства… Давай будем реалистами — если бы остальные люди были такими же, как ты, то они бы не настаивали слепо на том, что Земля плоская, — сказал он почти со скукой. — Или, — продолжил Тесаму, — что Солнце вращается вокруг Земли. — Ха! — в последнее время он все чаще и чаще видел улыбку профессора. — Точно. Рука в белой перчатке мягко щелкнула его по лбу, заставив Тесаму дернуться назад. — Ладно! Пощадите уже! Ладно… так, так, зачем вам этот… дизайн двуглавого копья. Сперва мне показалось, что в нем есть что-то азиатское, но я не уверен… Для чего оно? Разве арбалет, который вы изобрели, не эффективнее? И почему именно золотой цвет? Разве не выгодней, если цвет будет более сдержанным? По ярким цветам слишком легко определить местоположение, не так ли? Тесаму запрокинул голову и многозначительно посмотрел на него. — Из чего оно сделано? Вы обнаружили еще один элемент, о котором я не знаю? Он увидел, как ученый отстранился, сдерживая смех. — Аха… Я был бы не единственным еретиком в мире, если бы ты родился на столетье раньше, Тесаму. — Эй… — Хм… извини, это должен был быть комплимент, но, честно говоря, я разговариваю с людьми только когда оскорбляю их. — Врун. — …Прошу прощения? — На самом деле вы не такой, профессор. Вы не жестокий человек. Вы не такой, как они.

***

Он притворялся безумцем, потому что это все, что человечество могло видеть в нем. Ученый ужаснулся ненависти, сквозящей в голосе своего ученика. Как могло столько презрения затаиться внутри такого маленького мальчика? Кого-то, кто видел слишком много, больше, чем заслуживал. Он стиснул зубы. — Это оружие, которое я разработал для борьбы с благородными. Тесаму моргнул, глядя на него, а затем снова взглянул на рисунок. В его глазах зажегся новый огонек. Ученый отодвинул свой стул, приглашая Тесаму сесть, и начал объяснять, зная, что смышленый мальчик впитает каждое его слово, впитает его знания, и разделит с ним ненависть к благородным.

***

Мэри Шелли

Умиротворение, наконец, поселилось в доме Франкенштейна, среди полу-оборотня, усовершенствованных людей, молодых благородных и Ноблесс. Хаос битв между предателями и Союзом сменился предстоящей борьбой с беспорядком — крошки валялись без дела, обертки от еды были разбросаны повсюду, виднелись пятна на его современном роскошном диване. Дети, сдружившиеся с Мастером, каждый второй день привносили в дом Франкенштейна свой собственный хаос, и он терпел это — все, что угодно — лишь бы Мастер был счастлив. Время шло, и он странным образом привык к шумной суете и звукам болтовни. Но любое умиротворение можно разрушить. Вначале все было тихо. Однако по мере того, как проходили дни, Франкенштейн все отчетливей ощущал едва заметное присутствие, и уже не мог игнорировать его. Порой, дома или в своем кабинете в школе, он мог чувствовать слабое движение ветра позади себя, или малейшие звуки дыхания где-то. Все это время он не мог не замечать покалывание волос на затылке, внезапную перемену в атмосфере вокруг него. Его чувства никогда не притуплялись, и все это время он чувствовал это, он знал это. За Франкенштейном следили. Этот факт не встревожил мужчину, но его встревожила другая мысль. Он не был уверен. Франкенштейн не мог сказать, действительно ли некто или нечто следило за ним, сохраняя дистанцию, или его чувства были просто слишком обострены после последней битвы. Ему это не нравилось. Не было уверенности. На оживленной улице он почувствовал, что что-то в толпе вокруг него изменилось, и он не мог точно определить, что это было, не мог найти источник. Подобное происходило уже слишком долго, и его разум начинал зудеть; вспыхивала паранойя. Уверенный, что сам он не сходит… с ума, он решил, наконец, рассказать эту довольно старую новость Мастеру, чтобы уже он оценил ее как слишком ужасную или незначительную. Но сперва… ему нужно было подтверждение, до того как рассказывать об этом усовершенствованным и юным благородным. И школьники, он должен подождать, пока они уйдут, прежде чем… — Франкенштейн? Вопросительный голос Шинву вытащил его из мыслей обратно на кухню. — Хм? — Он плавно повернулся. — Да? Шинву? Это было так, будто кто-то выключил свет. Хотя комната оставалась той же самой, пространство изменилось, и М-21 с Такео повернули головы, чтобы посмотреть на Франкенштейна. Они заметили это раньше, чем он сам, и его ошибка повисла в воздухе, словно заполнив все вокруг густым шатким туманом. Франкенштейн откликнулся на свое имя. На свое настоящее имя. — Как ты назвал меня? — спросил Франкенштейн ровно. — А? Директор? — не глядя, отозвался подросток. Франкенштейн встал со стула, повернувшись лицом к столу. — Я спрашиваю, почему ты наз… — Ффффранкенштейн! Директор Ли! — громкий крик Тао, который тоже вскочил со своего места, отвлек его. — Ахаха! Смотрите, директор Ли, Рей получил экземпляр «Франкенштейна», — он подчеркнул, — книгу. Франкенштейн побледнел. Пришло осознание, шатко пробившись сквозь мысли. Внутри всколыхнулось что-то, похожее на гнев. Он проглотил это чувство; его глаза остались холодными. — Директор? — внезапно произнес Шинву, — …я сказал что-то не то? — Хн, нет… нет, — его голос был сиплым. Он чувствовал, как М-21 и Такео неловко переминаются позади. Франкенштейн посмотрел на спину Мастера. Тот не сдвинулся ни на дюйм. Взяв одну из газет с кухонного стола, Франкенштейн уставился в нее, снова натягивая улыбку. — Так, «Франкенштейн» Мэри Шелли, любопытный подарок, не правда ли? Кто вручил ему его? — Он не отрывал взгляда от бумаги, хотя на самом деле ничего в ней не видел. — Мы не знаем; Рей нашел его на своем столе на перемене. — Все еще думаешь, что это был тайный поклонник? Кому пришло в голову сделать такой подарок? — «Франкенштейн» — разве это не… страшная история? — Это так, я полагаю… — заговорила Юна. — Но я читала ее — да, я из тех людей, кто не может спать, зачитываясь такими историями! — и я не испугалась… — она всмотрелась в книгу. — Во всяком случае, она довольно печальна. Дети снова разлеглись на диване. Франкенштейн слушал, не отрывая глаз от газеты. — Это о молодом ученом, который становится одержимым знаниями и… ну, своими амбициями. Он был гением, и многое в его жизни подталкивало его к честолюбию. Мм… его мать, верно? Его мать умерла от скарлатины. Итак, он пытается найти способ вдохнуть жизнь в свое собственное существо — что-то вроде игры в Бога, можно сказать. Дети слушали, усталость прошедшего дня отражалась в их глазах, и они не замечали, насколько напряженным стал воздух. — А что было дальше? — Итак, он создает чудовище и оживляет его. Но потом… — Юна остановилась. М-21 посмотрел на Франкенштейна. Тот закрыл глаза. — …потом он, ну, отвергает монстра, потому что он оказался не таким, каким он хотел его сделать. Он был уродлив — из сшитых друг с другом украденных частей тел… его кровеносные сосуды были видны под кожей, он был супер огромен… ученый едва мог смотреть на это. — Что же это за поклонник, который дарит своему крашу такую книгу? — Шшшт… Шинву, — отрезал Тао без всякой шутки. — И потом, за страшный облик чудовище ненавидят все, поэтому он клянется отомстить Франкенштейну, — Юна откинулась на спинку дивана, — своему создателю. — Ты добрая девочка, Юна. — Все за столом снова подняли головы. Франкенштейн снял очки. — Ты называешь монстра «он». Она пожала плечами, ничего не думая об этом. — Ладно…? — произнес Ик-Хан. — Но кто же тогда подарил подарок? Я имею в виду, я не знаю, Хэллоуин еще очень далеко. — Он возился с оберткой, забыв про остальную еду на столе. — Чья-то неудачная шутка или что-то в этом роде, — усмехнулась Суйи с недовольством. — И упаковано слишком красиво. Не думай об этом, Рей, все в порядке. Внезапно Шинву резко вскочил с дивана, и остальные школьники посмотрели на друга с недоумением. — Ты хочешь сказать, кто-то пытается напугать Рея этим? Какого черта? — Усталость исчезла с лица Шинву, он по-разбойничьи хищно прищурился. — Что за человек… — Я в порядке, Шинву, — послышался голос Рейзела, тихий и мягкий. — Нет. Все вовсе не в порядке. — Обычная книга никак не побеспокоит меня. — Да?! — Шинву взволнованно вздохнул. — …Ладно… я знаю. Просто… кто бы ни подсунул тебе эту книгу… у него явно слишком много свободного времени. — Кх. Я согласна. — Коротко сказала Суйи. Франкенштейн отложил газету и хлопнул ладонью по столу. — Что ж, теперь все в порядке. Сегодня уже поздно. Я попрошу Региса и Сейру проводить вас домой, как только вы попрощаетесь со своим одноклассником. Я не буду винить вас, если вы опоздаете на занятия завтра. Дети встали с дивана, скомкав свои пластиковые пакеты. — Ладно, спокойной ночи, Рей. Увидимся завтра в школе. — Да, пойдем в интернет-кафе после родительского собрания. Ик-Хан поджал губы, на мгновение показавшись обеспокоенным. Он бросил свою последнюю ириску Рею, который едва успел поймать ее возле колен. Рей приподнял ее в одной руке, осторожно показывая Ик-Хану. — Хей, с меня рамен завтра, идет? Все, что вы хотите, ребята. Кроме тебя, Шинву — только одна порция. Мой подарок для тебя, Рей. Рейзел поднялся и подошел к двери, провожая их взглядом. — Я в порядке, Ик-Хан. Спасибо. — Он улыбнулся. — Увидимся! — Ночи, Рей, хен и аджосси. — До завтра, директор Ли. — Забавно, но на секунду мне даже показалось, что директор отозвался на «Франкенштейна». Хах. — Увидимся, ребята! — Тао махнул им рукой. Франкенштейн поднял брови и усмехнулся. — Доброй ночи. Он закрыл дверь и сразу же повернулся к трио. — Кто, черт возьми, дал Мастеру эту книгу? — Голос Франкенштейна звучало требовательно, и Такео почувствовал себя виноватым, хотя в этом не было его вины. Разве могло быть так? Они были членами службы безопасности, которые патрулировали вокруг школ, а не в классах и между кабинетами. — Я… мы не знаем. Это был подарок. Завернутый в пакет, оставленный на его столе… мы знаем только то, что сказали дети. Франкенштейн внутренне поморщился и поплелся на кухню. Они поняли, что он заваривает чай, а не планирует убийство неудачливого старшеклассника. — Это было просто жалко с моей стороны. Я практически выдал свою личность. Он прошел с кружкой чая и осторожно поставил ее перед Мастером, который уже снова сидел за столом. — Так что же означает эта книга? — М-21 подошел к диванам и сел рядом с Реем. Рука М-21 зависла над книгой, он заглянул в глаза Рейзелу — и тот кивнул в знак согласия. Он поднял книгу, быстро пролистал ее и затем закрыл. От желтоватых страниц веяло затхлым запахом. — Она старая. Он прищурился, глядя на обложку. Это то, почему дети были оскорблены? Название «Франкенштейн, или Современный Прометей» было выведено готическими зелеными буквами поверх темного изображения человека. М-21 придвинул книгу ближе. Лицо мужчины было не то что бы, по его мнению, «уродливо». Это было похоже на нечто из классического периода живописи: гиперреалистичное, почти эфемерное. Слабый свет падал на лицо мужчины. Но дети были правы: было что-то страшное в этом изображении. Лицо мужчины было частично закрыто руками. Смотрящий на это М-21 мог легко догадаться, что делает мужчина — пытается, безуспешно, скрыть множество красных, неровных шрамов, пересекающих его лицо. Он подавил желание облизнуть шрам на губах. Из волос чудовища выбивалось несколько черных прядей. Его кожа не была похожа на человеческую. — …Жутковато, да? — Выдохнул Тао за его спиной. М-21 толкнул Тао плечом, передавая книгу Такео. — Так что же было раньше? — Что? — Я имею в виду… я думал, что так же называется какой-то старомодный фильм, или что-то в этом роде. История о призраке*. Разве не так? — Произнес М-21 задумчиво. Он переместился и начал убираться, поднимая с пола и с хрустом сворачивая обертки. — Ага, там была куча всякой всячины — фильмы и пьесы, связанные с этим, — ответил Тао. — Так что же из них самое точное? Такео снова оставил книгу около Рейзела. — Хах? — Книга… наверно. Франкенштейн внезапно усмехнулся, и они повернули головы. Тусклая зловещая аура вспыхнула снова, мерцая пурпурным, и он склонил голову набок. — Если вы хотите точности, — его голос был низким и предвещал опасность, — я могу предоставить вам достоверный отчет о моей жизни. Что-то щелкнуло в их сознаниях. — Вот как, — Тао выглядел отчужденно. — Ученый в книге основан на вас. — Он наклонил голову, как будто не знал, что делать с этой информацией. — Я имею в виду… это было довольно очевидно, но я не хотел спрашивать. — Так спроси. Это озадачило Тао. На самом деле ведь ему действительно не хотелось, чтобы он спросил, не так ли? Когда Такео нарушил молчание, Тао был более чем благодарен. — Ты ведь не можешь дать жизнь чему-то неодушевленному, не так ли? Даже ты. — Ну… — Франкенштейн отступил назад, — это зависит от того, что вы понимаете под «жизнью». Айрис создала двух киборгов… был создан восьмой старейшина, который после использовался как оружие против лидеров кланов… — он ткнул пальцем в воздух, — и оружие души. Оружие души разумно. Лицо Франкенштейна поникло в тот момент, когда прозвучали последние слова. Тао вдруг расхотелось совать нос в чужие дела. Франкенштейн всегда отвечал на их вопросы, всегда давал им прямые ответы, но впервые… он выглядел смущенным. Разговор все равно закончился невероятно быстро. Франкенштейн прижал руку к груди, опустив глаза в пол. — Мой господин. Вы в порядке? Впервые за весь вечер Рейзел посмотрел на Франкенштейна, вглядываясь в его встревоженный облик. Связь дрогнула, и волна душевного тепла нахлынула на Франкенштейна. Тепло, и любовь, и забота. Злость Франкенштейна угасла в его объятиях. Рейзел повернулся к нему. — Даже дети беспокоятся за меня. Но я не нуждаюсь в такой заботе. Все так, как я сказал. Эта книга, — Рейзел осторожно кивнул ему. — Ты раздосадован из-за нее. Я не нуждаюсь в том, чтобы ты объяснял мне, что это ложь, созданная твоими старыми врагами. Я знаю тебя, Франкенштейн. Эта мысль никогда не беспокоила его, нет. Но Франкенштейн почувствовал стыд за то, что Райзел бросился на его защиту. Франкенштейн опустил плечи, испытывая странное облегчение, но выглядел он далеко не расслабленным. В его глазах появилась пустота, и он стряхнул ее, чтобы поклониться Рейзелу. — Я вовсе не раздосадован. Простите меня за навязчивость. Он повернулся к трио. — Мисс Мэри Шелли, к сожалению, была шпионкой Союза. Как и многие люди в ее время. 1800-е годы были… мягко говоря, тяжелым временем для меня. — Франкенштейн усмехнулся, скрипнув при этом зубами. — Ладно… так, значит, какой-то старшеклассник держит обиду на босса Босса, или что? — Спросил Тао. Такео и М-21 повернулись к нему. — И почему «Франкенштейн»? …Я имею в виду название книги. — Честно говоря, — сказал М-21, опустив руки, — Регис уже собирается кривляться, охраняя сэра Райзела. Это просто ребенок, так что, если только в этой книге не происходит чего-либо еще… — Если это ребенок, — перебил его Такео. Он парировал взгляд М-21. — Что? А тебе не кажется немного подозрительным, что мы получили книгу под названием «Франкенштейн»? Поднимаем тревогу? — Если кто-то пытается добраться до босса, тогда, воу. — Тао от души вздохнул, закинув руку за голову. — Я бы беспокоился о каком угодно боссе, кроме нашего. — Или, — голос Франкенштейна снова привлек их внимание, — это старшеклассник тратит время на покупку антикварных книг, чтобы запугать Мастера. — Его монотонный голос изменился, и Франкенштейн казался раздраженным. — Просто отдохните до завтра. Мы все будем работать с родителями целый день. Доброй ночи. Усовершенствованные люди неторопливо разошлись. — Тогда спокойной ночи. — Босс, сэр. Франкенштейн взял со стола уже приготовленную для чая чашку и наполнил ее, благодарный, но не умиротворенный тишиной.